Читать книгу На дне Земли (Олег Александрович Палёк) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
На дне Земли
На дне Земли
Оценить:

3

Полная версия:

На дне Земли


Ликону здесь нравилось, и стыдиться этого он не собирался. Имба ходил по логову, как зверь по чужой территории, вынюхивая подвох; Лада считала оставшиеся дни. А Ликон жил. Полжизни он искал новое: подвалы Академии, склады Динмода, подземелья Кадара, потому что только от нового и просыпался. Бессмертным он жил легко: рубили — отрастало, роняли — вставал. Руку на Марсе отрастил заново, и не спросил чем. Задумался только в полете: с каждой неделей царапины заживали все дольше, а у Имбы слабели руки, будто оба пили из одного колодца, а колодец остался на Марсе. Теперь бессмертие ушло совсем. Колено, ушибленное в первый день, ныло на каждой ступеньке, и он всякий раз удивлялся. Так обычные люди живут всю жизнь, думал он, и как они еще при этом смеются.

С первого дня он полез по логову смотреть и трогать. Выучил, где машинный гул, где склады, где тянет теплом от печей в глубине. За печами был цех с двойными дверями. Гладкие в глухих масках катали там по валкам что-то тонкое, радужное, как мыльная пленка. Туда Ликона не пустили: внутри нечем дышать. Завел знакомства с гладкими слугами попроще, шутил с ними, коверкал их ровную речь, звал дурацкими прозвищами, и они, вышколенные, безответные, понемногу привыкали и даже замедляли шаг. При Ликоне всем делалось легче: людям, зверям и даже машинам.

Так он и набрел на первую запертую дверь. Он потоптался, поулыбался пустой стене, попробовал еще раз — глухо. Мимо шел слуга, и Ликон, по привычке, окликнул его весело, кивнул на дверь: мол, что там, друг, покажешь? Слуга остановился. Гладкое лицо не дрогнуло, но что-то было в самой этой заминке, в том, как он не сразу нашел ответ, отчего Ликон впервые за эти дни насторожился.

— Гостям туда нельзя, — сказал слуга.

— Да я одним глазком. — Ликон подмигнул, подпустил тепла. — Кому я помешаю. Ну?

Слуга посмотрел на него в упор, и Ликон увидел в этом взгляде живое.

— Я бы показал, — тихо ответил слуга. — Мне не велено. Я не могу делать иначе, чем велено. — Он помолчал и добавил совсем тихо, будто самому себе: — Ты не проси. Тебе легко просить. Ты можешь.

— А если б я тебя увел? — сказал Ликон, сам не зная зачем. — Отсюда. Наверх, на волю. Пошел бы?

Слуга посмотрел на него долго.

— Куда, — сказал он без вопроса. — Я и есть отсюда. Я не кончаюсь на этом теле.

И ушел ровным, послушным шагом.

Ликон запомнил дверь.


А наутро их позвали наверх — смотреть.

— Покажем гостям, как мы держим порядок, — сказал Нан радушно. — Вам полезно увидеть, от чего мы вас бережем. И, — он повел рукой в сторону Ликона и Имбы, — воинам, я думаю, будет любопытно. Ведь вы воины.

Ликон обрадовался, как ребенок. Наверх, из нор, на воздух и свет, пусть серый и страшный. И, хоть он себе не признавался, наверх значило туда, где Лета. Он первым полез внутрь, и сердце у него колотилось молодо, глупо, счастливо.

Их вывезли на поверхность в бронированной скорлупе и высадили на краю серого поля, на сухом гребне над разливом, под белесым небом без солнца. Ликон вдохнул стылый, отдающий камнем воздух Земли и засмеялся просто оттого, что снова под небом. Ноги помнили первый день и налились было тяжестью, но держали.

И тут же, не сдержавшись, повел глазами по бурой воде, по мертвым башням, по дальним разливам, где жили люди на воде. Искал ее, глупо, и все равно искал. За той группой башен вился дымок, не ее ли очаг. У дальнего края мелькнула лодка, не она ли. А потом вспомнил, что смертен: в двадцати шагах лежало серое, и серое было живым.

Вар работал один. Он сошел со скорлупы и пошел в поле, к серому. Ликон, повидавший на своем веку разных бойцов, каких рождал Марс, встал смотреть с той жадностью, с какой мастер смотрит на мастера, и в первую минуту в нем была только эта чистая, цеховая радость: Двуединый, как он хорош.

Вар шел, и серое перед ним умирало. Он повел рукой, и голодный прилив опал трухой; ступил, и под ногой осталась мертвая, безопасная земля. Ликон привык мерить бойца усилием и ждал замаха, натуги, пота, а Вар делал смертельное, как дышат. Слизь валила на него со всех сторон той самой волной, перед которой Имба на этом берегу оказался бессилен, а Вар шел сквозь и даже не смотрел на нее. И сам он все время неуловимо менялся: оставался похожим на человека, но рук, ног, а то и голов у него делалось то больше, то меньше — сколько требовало дело.

Ликон невольно шагнул ближе, но Имба поймал его за плечо. Правильно поймал. Там, куда Ликон занес ногу, серое лежало живым языком, и он в горячке чуть не встал в него. Он отдернулся, и в груди екнуло смертным холодком: отрастать теперь было нечему. Ликон выругался, отступил на твердое и дальше смотрел себе под ноги.

А потом Вар свернул от слизи в сторону, к полузатопленным руинам на краю поля, и пошел туда так же ровно, так же буднично, и Ликон не сразу понял зачем, а поняв, перестал дышать. Там были люди: трое, тощие, в буром тряпье. Они выскочили из руин и кинулись прочь. Бежали молча, отчаянно, как от пожара. Не ушли. Вар нагнал их без спешки, и то, что он делал со слизью одной рукой, он теперь делал с людьми: одного смел, другого сбил, третьего взял ловко, даже бережно, всеми четырьмя руками, и понес к скорлупе, а тот бился и страшно кричал по-человечьи.

Вар нес его и не менялся в лице. Он собирал урожай. Ликон стоял, и восхищение в нем медленно, тошно умирало. Он всю жизнь дрался, убивал и бывал убит, но то была война. Здесь была ловля. Ликон поймал взгляд Имбы — тот стоял каменный, и говорить было незачем.

— Красиво, не правда ли? — сказал Нан, стоя рядом, довольный, показывая гостям свое. — Один. Без армии. Оттого мы и держимся, оттого и порядок. Пока есть Вар, серое нас не накроет.

— А этих, — сказал Ликон и не узнал своего голоса, — этих зачем?

— Тех? — Нан скользнул взглядом к скорлупе, куда унесли кричавшего. — Пригодятся. Живой материал — редкость, нельзя, чтоб пропадал зря. Поэтому мы и не стреляем. Пуля портит то, что можно взять целым. — Он тепло улыбнулся Ликону. — Не берите в голову. Это не люди в вашем смысле. Так, остаточный шум. Их меньше — слизи еды меньше.

— А что с ним будет? — все же спросил Ликон.

— Послужит, — просто сказал Нан. Ликон не стал спрашивать, чему и как: ответили бы так же ровно, а этой ровности он бы уже не вынес.

Ликон стоял перед серым полем, башнями за разливом, бурой водой и думал одно: она там, среди тех, кого этот берет с поля, как корнеплод. Среди дичи.

Назад, в теплое нутро логова, он спускался молча, чего за ним не водилось. Створки сомкнулись и отрезали серое небо. От тепла, которое еще утром было в радость, Ликона теперь мутило. Те же гладкие лица, те же ровные улыбки.

— Ну что, находился? — спросил Имба тихо, когда их оставили. Без злорадства: он и так видел по лицу друга, что тот вынес с прогулки.

— Ты был прав, — выговорил Жрец через силу. — Тут нечисто. Дверь, которую не открыли. Слуга этот, у него будто душа взаперти. Про пленку отвечают гладко, словно заученное. И этот, наверху.

Имба кивнул и подвинул ему свою пайку хлеба. Ликон взял, не глядя.

— Знаешь, что хуже всего? — продолжил друг. — Что мне их дичь жальче, чем должно бы. Нас за стол сажают, нам пленку варят, с нами Нан любезничает. А тех, с поля, — в скорлупу, как репу. — Он потер лицо. — Все думаю про того, кто кричал. Для этого киборга он и я — просто овощи разного сорта. Он с поля. А я из теплицы.

Глава 6 Шум


Из миссии наверху осталось двое, она да Чипка. Экипаж, конечно, был: дюжина вахтенных, которые несли смены, ели в тесноте у машин и в чужие дела не лезли. Высаживаться на Землю им было нельзя, как и Лике с Чипкой. В коридорах, где еще недавно были Имба, брат, Лада, Лета, теперь стояла гулкая тишина, и Лика ходила там только по нужде. Она держалась рубки, где сидел Чипка, и тесного закутка при ней, который сделала своим.

За иллюминаторами висела Земля, ради которой все затевалось. Днем сине-серая до горизонта, ночью черная, без единого огня. Лика насмотрелась на нее за эти недели до тошноты и теперь чаще оборачивалась к Чипке, он был ближе и понятнее.

Челнок ушел с теми четырьмя и остался внизу — на схеме его метка приткнулась к норам киборгов. Второго челнока не было, да и будь он: Субстрат в них не жил, и земная тяжесть смяла бы обоих, едва бы началось торможение. Вернуться на Марс тоже не могли — без оставшихся на Земле друзей, особенно Лады, с ее вшитыми в мозг кодами. Да и не бросила бы Лика брата: из-за него она и полетела. Подъем «Надежды» придумали они с Карой, но жена Чипки ждала ребенка, и лететь из двоих могла одна Лика.

Лика занималась хозяйством. Кто-то должен помнить, что живому надо есть и спать. Для Чипки этим кем-то была она.

А Чипка работал. С первого дня он зарылся в бортовой квантовый компьютер, который держал плазму реактора, и копался в нем с утра до ночи, если наверху бывали утро и ночь. Сперва по делу: подлатать, вывести связь, дотянуться до Голосов Марса, до миссии внизу. Через него шла нитка между тремя горстями их людей: наверху он да Лика, внизу в норах трое и Лета. Потом, Лика заметила это не сразу, он копался уже без дела, просто чтобы не отрываться. Сидел перед ожившей стеной цифр так, будто слушал ее.


— Не пей из синей, — сказал Чипка, не оборачиваясь, когда она проходила мимо стеллажа с водой. — Протухла.

Лика взяла синюю флягу, отвинтила, понюхала. Пахло затхлым — самую малость, еще не поймешь, если не искать. Она вылила воду в регенератор, взяла другую и только потом сообразила спросить:

— Слушай, а ты откуда знал?

— Что? — Чипка обернулся, моргнул, будто вынырнул. — А. Не знаю. Померещилось, что ты поморщишься. Считай, угадал.

Она пожала плечами. Мало ли.

По одному это было ничто. Совпадение, чутье, привычка человека, что живет в машине и наперед знает ее норов. Лика и не складывала эти случаи в одно, пока их не стало слишком много.

— Чипка, — сказала она однажды, поставив перед ним тарелку, поскольку он забывал есть. — Ты сегодня четыре раза угадал наперед. Я считала.

— Считала? — Он усмехнулся, взял ложку, не глядя. — Делать тебе нечего. — Он поел немного, думая о своем, и добавил, будто оправдываясь: — Это не я, Лик. Это комп. Я в него так врос, что он мне подсказывает. Он же квантовый, он держит в голове мильон исходов разом. Я просто снимаю верхний слой. Тут ничего чудного. Считать будущее — это же просто много считать.

Он, похоже, и сам в это верил, и объяснение было складное. Лика почти успокоилась. Только комп считает то, что у него спросили, а Чипка отвечал на то, о чем никто не спрашивал.

После сеанса связи с Землей он рассказал ей про сеть. Ночью, шепотом, хотя в рубке, кроме них, никого не было.

— Иди сюда. Тихо. — Он подвинулся, дал ей место у стены цифр. Лицо у него было бледное и азартное, как в лихорадке. — Смотри. Я тянул связь к нашим через их антенну на Земле. Нам твердят, что она в ремонте, а она стоит и слушает. И… зацепил не наших.

— Кого? — Лика села рядом.

— Их. — Он кивнул вниз, сквозь палубу, сквозь корабль, к серой планете. — У железных там, внизу, тоже есть машины. Квантовые, как наши Голоса, только не одна — их сеть, сплетенная по всем местам. Поэтому они такие умные. Я не лезу внутрь — читаю с краю, как подслушивают под дверью, боясь скрипнуть. — Он сглотнул. — Лик, она огромная. Она больше всех наших Голосов, вместе взятых. И она… боится. Этот монстр все время считает наперед, как я, только по-настоящему, глубоко, — и то, что он насчитывает, ему не нравится. Я не все понимаю, но одно поймал ясно: сеть не верит, что железные победят. Ни слизь, ни время, ни кого-то еще. Она считает свой конец — и ищет, за что бы зацепиться, чтоб прогноз не сбылся. — Он посмотрел на Лику расширенными глазами. — Она нас заметила, понимаешь? Корабль наверху. Новое. И, по-моему… по-моему, она этому рада. Как радуются новой переменной в уравнении, которое иначе не решается.

Лика смотрела на серую планету за бортом. Чипка говорил о чужой огромной сети так, будто уже наполовину был в ней.

— Ты туда не лезь, — сказала она. — Раз она такая большая, мало ли. Спугнешь ее, или она тебя самого проглотит.

— Не спугну, — сказал Чипка, снова отворачиваясь к цифрам. — Я осторожно. Это же наш козырь, Лик. Оттуда все видно. Оттуда мы узнаем про киборгов то, что у них в машине записано, — не парадный голос, а черновик. Я уже кое-что снял. Скоро сложится. — Он говорил, уходя в стену цифр все глубже, и голос его делался ровнее, тише, дальше. — Скоро все сложится.

— Что ты снял? — спросила Лика, лишь бы он не ушел в цифры совсем.

Чипка помолчал, шевеля губами.

— Обрывки, — сказал он. — Как сор на краю. Про наших там есть много. Слова, которых при них вслух не говорят. — Он нахмурился, вылавливая. — «Материал». «Годны». «Носитель — не помеха». — Умник поймал одно и замер, и лицо у него стало нехорошее. — И про Ладу отдельно. Что без нее не будет рейса. Что она — ключ. — Он тряхнул головой. — Не складывается еще. Половина слов, половина смысла. Но, Лик, оно нехорошее. Совсем. Их радушие внизу — и эти слова в их машине — это про разное. Как две разные книжки под одной обложкой.

— Ты нашим передай, — сказала она. — Ну, жестами, как вы там умеете. Чтобы они хоть знали.

— Передаю по капле, — сказал Чипка. — Осторожно: канал слушают. Да и сначала надо собрать доказательства. Соберу — передам. — Он потянулся к стене цифр, и пальцы его исчезли в мерцании.

Глава 7 Игла


Место на Заводи зарабатывали делом. Лету пустили в рейд на четвертый день. Лишние руки в лодке не помеха, а если чужачку сожрет серое или возьмут железные, невелика потеря. Лета понимала и не обижалась. Она села в лодку, куда указали, и пошла с ватагой по бурой воде за тем, чем жила Заводь: за металлом.

Сами речные металл не делали, они его добывали. Мертвый город под водой был их рудником. В затопленных этажах, утонувших складах, в брюхе осевших машин лежало железо старого мира: балки, листы, провода, предметы вымершего мира. Ныряли в черные проемы, выламывали, тащили наверх, к сухому.

Лета не мешкала. Она чуяла, где держит, а где обвалится, ныряла ровно и всплывала там, где рассчитала, вперед не лезла, сзади не пряталась и поблажки не просила. Нырять она прежде не умела: на Марсе большой воды не было, а подземные озера в обителях бадавиев она видела только на фото Имбы. Тело же знало воду так, будто в ней выросло. Откуда это в нем, Лета не знала.

К концу первого рейда ее перестали окликать «чужая». Старший ватаги, вылезая из проема, сунул ей скользкий моток провода и сказал: «Лета, держи», потом сам услышал, что назвал ее по имени, и сплюнул в воду: отдал воде, пусть унесет. Просто так в воду не плевали, только когда надо было от чего-то отделаться. К третьему рейду ее уже ставили на трудные проемы, потому что она возвращалась оттуда, откуда возвращались не все.


Она застолбила место в тот рейд, когда сорвался Гунн. Он был из молодых, жадный, полез в затопленный этаж глубже, чем мог, и не рассчитал. Подмытое перекрытие осело, прищемило ему ногу. Ватага наверху заметалась; лезть за ним значило лечь рядом. Лета нырнула, пока другие суетились. Она нашла его по пузырям в черной воде, уперлась, приподняла на вздох, вытолкнула его ногу, и они всплыли вдвоем, захлебываясь. Гунн, отдышавшись, долго на нее смотрел. И вся ватага тоже: под водой она пробыла дольше, чем может человек. Сама Лета этого не заметила. Воздуха ей хватило бы и еще.

Вечером Гунн молча отдал ей половину своей рыбы, а сосед по лодке подвинулся у огня.

Про Гору она узнала в том же рейде по тому, как ватага вдруг подобралась и приглушила весла, обходя дальний берег.

— Не сюда, — бросил старший, кивнув на темную громаду вдалеке, со шпилем над разливом. — Там Гора. Их вода.

Из обрывков Лета поняла, что Гора была другой общиной, у высокой башни, которую старики звали чужим словом «эмгэу». Гора была сильнее и злее Заводи; о ней говорили вполголоса и пугали ею детей.


Веру Заводи Лета узнавала по быту. Она увидела, как перед тем, как пить, старший ватаги окунал пальцы в воду и касался лба: вода свята, вода не пускает серое, вода — мать. Она увидела, как жались наверх, к сухим огородам, к дымам, как к алтарю, и как боялись низа, залитого, темного, где ждало серое: высота свята, кто спустился — пропал. А всякое чужое, будь то принесенная издалека вещь, незнакомый плод или сама Лета, встречали с одним и тем же страхом: чужое трогать — умереть.

Откуда взялась сама Заводь, Лете рассказала Искра. Когда пришло серое, люди бежали кто куда. Кто бежал в сухое, того съели. Кто бежал в воду, тот жил, только не всякий: серая пыль была тогда везде, и от одной пылинки один валился, а другой чихал и вставал. Те, кто вставал, и стали речными.

Как они спасаются, Лета увидела на седьмой день. Один из ватажников, тот самый Гунн, вернулся с дальнего проема с отметиной. Пустяковой на вид: на тыльной стороне ладони желтое пятно с ноготь. Задел серое, отдернул, думал, обошлось. Он и скрыл бы, да пятно приметил сосед по лодке. И тогда Заводь сделала то, что делала всегда.

Гунна не гнали и не били. С ним говорили тихо, почти нежно, и он не спорил, он вырос на этом правиле. Соль сам сошел к нему, смотрел пятно, и лицо старика осунулось. Потом он сказал слово, и Гунна увели. Вниз, на отдельный плот у воды, одного. Пятно росло медленно, но за ним придет серое и заберет всех, кто спит рядом. Желтое передавалось касанием, от больного к здоровому. Одни на плоту выздоравливали и возвращались, другие умирали, и никто не мог сказать заранее, кто. Зараженный уходил от живых, пока мог уйти сам. И Гунн ушел без проклятий, так уходили до него отцы и деды; и он сам видел, что бывает с общиной, которая пожалела зараженного.

С берега Лета видела, как отваливает от Заводи одинокий плот с живым еще человеком. А следом пришла холодная мысль: вот что сделают с ее людьми, когда те придут сюда с Субстратом в крови. Осмотрят так же внимательно, найдут ту же отметину, только глубже, в самой крови, и поступят как должно.


На вид Заводью правил Крюк, а по сути Соль. Лета поняла это на первом же сходе, куда ее, чужачку, не звали, но и не гнали. Пока Соль молчал, дело шло. Стоило ему качнуть головой, и самое разумное предложение Крюка умирало, не родившись.

На следующем сходе Соль впервые заговорил о ней вслух. С той же спокойной заботой, с какой осматривал ладонь Гунна.

— Чужая живет у нас девятый день, — провозгласил он, не глядя на Лету, будто ее тут и не было. — Она пришла из ниоткуда, говорит не по-нашему, и никто не знает, кто она и что несет. — Он обвел сход медленным взглядом. — Вы забыли Плот Тимьяна? Вы забыли, как приняли одного, что пришел из ниоткуда и говорил складно, а через луну от него осело серой трухой сорок душ? Я не забыл. Я их хоронил. Чужое надо гнать, пока оно не пустило корни. Я говорю: на воду ее. Как всех.

По сходу прошел низкий согласный ропот. Плот Тимьяна помнили все. И тогда встал Крюк.

— Плот Тимьяна я тоже помню, Соль, — спокойно возразил он. — А еще я помню, сколько нас было тогда — и сколько нас теперь. Я считаю живых по головам каждую луну, это моя работа. Нас меньше на треть, чем при моем отце. Гора жмет, железные воруют, серое жрет, а рожаем мы худо. — Он повернулся к сходу. — Ты гонишь чужое, чтоб мы не умерли завтра. Я это чту. А я думаю, чтобы мы не умерли сегодня. Если только гнать и никого не пускать, через двадцать зим никого не останется. Эта чужая вошла в серое и вышла, спасла Искру и Гунна. Я не говорю: верьте ей. Я говорю: не выбрасывайте, пока не узнали, чего она стоит.

Соль и вождь стояли друг против друга, и сход молчал. Лета стояла в тени у стены и не двигалась, вмешайся она сейчас, погубила бы все. В тот раз победил Крюк, против счета живых возразить было нечего. Соль уступил. Но, уступая, нашел глазами Лету через весь сход и смотрел долго и спокойно.

С того схода Лета знала цену своему месту: держится она на расчете Крюка, и в тот день, когда счет не сойдется или Соль дождется своего, ее отправят на воду, как Гунна. Держало ее одно — Искра. Девчонка ходила за ней хвостиком, учила словам, и чужой говор Леты день ото дня улучшался. Для Искры она была просто Летой, которая однажды вошла в серое и вытащила ее оттуда. Под этим взглядом, который ничего не взвешивал, женщина отдыхала, как нигде за всю свою сделанную жизнь, и почти верила, что она человек.

Однажды, у ночного очага, Искра привалилась к ней, сонная, и сказала:

— Соль говорит, ты уйдешь. Все чужие уходят или мрут. — Помолчала. — А ты не уходи.

— Не уйду, — сказала Лета. Скорее всего, это была ложь. Лгать Лета умела легко, но этому ребенку было тяжело. Искра не услышала, она уже сопела, пустив слюну Лете на рукав.


Короткая дорога вела в небо, это Лета сложила за одну бессонную ночь. Врастать в Заводь годами было некогда, а Соль не поверит никогда. Но наверху висел корабль, нить ко всем своим. Чтобы дотянуться до неба, нужна высота, а высота на весь мертвый город была одна: дальняя голая игла над разливом, которую Искра звала чужим круглым словом «Останкино». У стариков Лета выспросила по крохам: четыре года назад, сказывали, с нее чей-то последний голос дозвался до звезд. Тот самый зов, что услышали на Марсе. Только дойти туда одна она не могла. Воду знала Искра.

Соль следил за ней, и пришлось сочинить, что они с Искрой идут на дальние отмели за медью, и уйти затемно.


— Зачем тебе мертвая игла? — спросила Искра, когда Заводь осталась позади. — Там пусто. Там даже железа не осталось: все, что не прикреплено, повытаскали. Там только ветер и слизь.

— Надо, — махнула рукой Лета. — Потом расскажу.

Искра гребла и косилась на нее, глупой она не была.

— Ты от чего-то бежишь, — сделала вывод она. — Или к чему-то. У тебя лицо, как у тех, кто уходит и не говорит куда. — Она помолчала, налегая на весла. — Я тебя все равно везу. Знаешь почему? Потому что ты меня вытащила. Долг есть долг, хоть и страшно. Но ты… — она запнулась, — ты меня не бросай, как мертвую иглу. Ладно? Куда бы ни лезла.

— Не брошу, — отозвалась Лета.

Дорога была неблизкой и недоброй. Раз пришлось надолго залечь под нависшим карнизом, пропуская горскую лодку; Искра одними глазами показала: молчи, не дыши. Раз обходили широкий разлив, где вода стояла мертво, без ряби и рыбы, верный знак, что у берега затаилось серое. Искра читала эти приметы на ходу, не задумываясь, а Лета, привыкшая быть лучшей во всем, что касалось скрадывания, помалкивала и училась у ребенка воде.

Ночь переждали в лодке, привязав ее к чужому окну, и к башне вышли на рассвете, когда небо из серого сделалось белесым. У подножия, между водой и сухим входом, дремала слизь. Искра завела лодку в затопленный нижний ярус, куда доставала вода и не доставало серое, и дальше не пошла.

— Я тут, — пробормотала она, и голос у нее дрогнул. — Я тебя тут жду. На воде серого нет. Ты только… ты вниз смотри, где серое, и вверх смотри, где падать. И вернись. Слышишь? Вернись.

Лета кивнула. Она пошла по пояс в холодной воде затопленного холла, потом по сухому, мимо дремлющих серых языков, походкой канатоходца, какой ходила по гребням, а потом вверх.

Подъем растянулся на часы. Вместо лифтов были шахты, черные провалы, в которые лучше не глядеть. Лестница кое-где сохранилась, ржавая, гулкая, и Лета шла по ней, пробуя каждую ступень прежде, чем стать, потому что иные крошились в труху под подошвой. Света у нее не было, фонарь остался в лодке, да и какой это фонарь?

По дороге попался уцелевший зал с электроникой, а в нем аккумуляторы. Не здешние, кто-то притащил их сюда давно, может, как раз для дальней связи. Лета щелкнула тумблером. Заряда оставалось мало, но до орбиты, может, и добьет.

На самом верху был круглый зал, когда-то застекленный, с выбитыми окнами, в которые входил весь ветер мира. В зале были мертвые машины. Старая связь: пульты, решетчатые антенны, погасшие экраны. Лета замерла на пороге. Здесь, среди пыли и ветра, остались следы того последнего человека: истлевшее тряпье в углу, нечитаемые каракули на пыльной панели и повернутые к небу цилиндры антенн — последнее, что он сделал.

Лета подошла ближе, тихо, словно боялась разбудить. Он сидел у шкафа, привалившись плечом, в наушниках цвета охры. Ветер на этой высоте высушил его, как рыбу на шесте. На боку шкафа шли зарубки, столбиками, последний недокончен. Человек добрался сюда, починил что смог, подключился к антенне и звал, день за днем, пока не кончились силы или еда. Он так и не узнал, что его услышали на Марсе.

Она постояла над ним, сколько могла себе позволить, и сказала про себя: тебя услышали. Мы пришли.

Она достала плоскую коробочку, ту самую, что взяла еще на корабле и пронесла через всю Заводь в подкладке, и включила. Внутри лежали шифр канала и таблица пролета «Новой надежды»: по ней Лета нашла, где сейчас корабль. Сама коробочка до орбиты не доставала, ей нужна была высотная антенна. Она вышла наружу, на ветер, и развернула антенны куда надо. Подключила аккумуляторы — загорелся зеленый огонек. Оставалось перебирать частоты, корабль идет быстро, рано или поздно выйдет в нужную точку.

bannerbanner