Читать книгу На дне Земли (Олег Александрович Палёк) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
На дне Земли
На дне Земли
Оценить:

3

Полная версия:

На дне Земли

«Будет вам буря испытанием — и только Пророк проведет сквозь нее»

. Бури на Земле не было. Была вода. Земля приняла его ногу мягко и мокро, и тут же тело налилось тяжестью: колени подогнулись, сердце ударило в горло и застучало мелко и часто. Субстрат в костях дрогнул, но подпер. Он устоял.

Берег был из черного ила и битого камня, пахло гнилью, солью и чем-то сухим, минеральным, что тянуло с серых полей. Имба сглотнул, в горле першило. Над головой стояло белесое небо, затянутое серыми тучами без солнца. Бурая вода плескала у самых ног, мертвый город торчал из нее во все стороны. Туман скрывал перспективу.

Он опустился на одно колено и разжал кулак над илом. Из-под ногтей, из складок кожи, куда за месяцы полета въелся Субстрат, в черную влажную землю сошла едва видимая пыль. Споры. Он этого не решал, решало тело: закрепиться, пустить корни, чтобы под ногами был свой. Пыль легла в ил и пропала. Никто не заметил; Ликон смотрел на норы, Лада на воду. Только сам Имба на один удар сердца почувствовал, как на пределе его чахлого чутья чужая земля дрогнула, приняв

семя

.

Как только он поднялся, серые поля и пришли в движение. Сначала он подумал, что это ветер. На ближнем гребне, метрах в ста, серая корка вспучилась и пошла рябью. Потом рябь потекла вниз, к ним, к воде, не быстро, но и не останавливаясь. Вблизи стало видно, что это пыль и движется она сама.

— Назад. — Голос у Имбы сел. — Все в воду, к челноку.

Они побежали, насколько это можно было звать бегом. Ноги вязли в собственной тяжести, как в мокром песке, каждый шаг выдирали из земли силой. Одна Лета шла ровно, почти легко, и Имба отметил это краем сознания, не успев удивиться. Ликон сбросил с плеча рюкзак, но все равно бежал медленно. Лада поскользнулась на камне, Имба поймал ее за локоть, не глядя, дернул к себе.

И тут серое их настигло.

Оно шло по земле волной в ладонь высотой и жрало. Где серое накрыло брошенный рюкзак, ткань оседала и таяла, становясь той же пылью. Имба рванулся навстречу по старой памяти и потянулся за Субстратом, чтобы взять эту дрянь, спутать, остановить. Субстрат отозвался и не смог. Того, что в нем осталось после ломки, хватило бы придавить зверя, спутать человека. У этого же не было ни воли, ни пульса, его просто было много, и сила Имбы легла на его край, как ладонь на прилив: накрыла пядь и утонула.

Серое добралось до Лады раньше. Тонкий язык взбежал ей на сапог, и там, где он лег, голенище поседело и поплыло. Лада коротко вскрикнула. Имба рванул ее к себе. Серое, лишившись добычи, вскинулось к его руке, и по тыльной стороне ладони прошло сухое, легкое прикосновение. Он отдернул руку. На коже осталась желтоватая полоса, она не болела. Имба зачем-то потер ее о штаны, но ничего не изменилось.

— Держись за меня, — прохрипел он Ладе, вдавив ее спиной в собственную грудь, пятясь к воде. — Не отпускай.

В склоне, там, где чернел провал старого тоннеля, что-то лязгнуло и разошлось, и навстречу серой волне вышли они. Первым шел высокий, в тусклой броне, слишком ровный в движениях для человека, с гладким спокойным лицом. У Имбы свело затылок. От идущего тянуло железом, которое научилось хотеть. Идущий шагнул в серую волну, и волна умерла. Он не бил и не жег, просто провел рукой, и серое перед ним опало безжизненной трухой. Он шел сквозь прилив, и прилив перед ним опадал, а за спиной смыкался уже мертвым.

В сером хаосе, слева, у полузатопленной стены, мелькнуло что-то живое. Тощая, гибкая фигура в буром тряпье метнулась меж обломков. Броненосный, не прерывая шага, повел рукой в ту сторону. От его руки к обломкам коротко хлестнуло что-то тонкое, гибкое. Движение оборвалось. Броненосный шел дальше, спокойный, радушный, и на лице его не отразилось ничего. Дичь, понял Имба.

— Вар, бережно, — кто-то сказал сзади, и Имба понял, что это имя бойца.

Серое отступало под ударами брони, гостей волокли к норам под руки, потому что сами они не прошли бы и половины. В тумане Имба увидел, как уходит Лета. Она бежала в другую сторону, низко, у самой воды, и ровнее любого из них. К бурой воде, за которой лежал утонувший город и те, живые, чью тощую тень только что смахнули с обломков. Она обернулась один раз и нашла его глазами. Имба молча кивнул.

— Где Лета? — Ликон рвался назад, упираясь в тянущие его руки брони, шаря глазами по дыму.

— Кто это? — Имба отвернулся.

Ликон замер и перестал упираться.


У входа серое кончалось разом, словно срезанное ножом. Дальше, кольцом вокруг створок, лежал черный пепел, шагов в двадцать шириной, ровный и голый: ни травинки, ни слизи. По краю стелился туман. Это была черта, про которую говорил голос с орбиты.

Их провели под землю, и створки за спиной сомкнулись. Мир сузился до теплого, сухого, тускло освещенного зева старого тоннеля, забранного броней, с гладкими стенами и ровным отфильтрованным воздухом. После мертвого берега здесь было почти уютно.

Их встречал тот, чей голос они слышали с орбиты. Теперь у голоса было тело, высокое, ладное, с почти человеческим приветливым лицом, и оно шагнуло навстречу, разведя руки. У Имбы снова свело затылок.

— Живы, — сказал он с теплым удовлетворением, оглядывая троих. — Все живы. Простите, что встретили вас так грубо; наверху иначе не бывает. Здесь вы в безопасности. Здесь порядок. — Он чуть склонил гладкую голову. — Меня называют Нан. Нан Третий. Вы — первые гости нашей планеты за долгое время. Вы даже не представляете, как вы для нас ценны. — Он задержал взгляд на том, как они стоят, привалившись друг к другу. — Земля для марсиан тяжела. Это поправимо.

Дальше их повели через низкую арку.

— Дезинфекция, — сказал Нан мягко. — Наверху к вам пристает всякое.

Под аркой по ним прокатился неприятно пахнущий туман. В тот же миг что-то пискнуло в стене, и один из встречавших замер, читая невидимое.

— В них органика, — сказал он негромко. — Не наша.

Нан не изменился в лице.

— В вас что-то живет, — все так же тепло сказал он. — Расскажете?

Лада, глядя ему в гладкие глаза, рассказала ровно то, что нельзя было скрыть от их приборов.

— Гриб, — пояснила она. — Мы живем с ним в симбиозе, иначе на Марсе невозможно дышать. Он у нас в крови.

Нан выслушал, кивнул, и по лицу его разлилось теплое понимание.

— Симбиоз, — повторил он с одобрением. — Мудро. Мы ведь тоже — симбиоз, по-своему. — Он развел руками, приглашая вглубь. — Идемте. Вы устали, вы голодны. Вы среди своих.

За его спиной, дальше по тоннелю, стоял еще один, и у него было в точности такое же лицо, как у Нана, до последней черточки. Имба перевел взгляд с одного на другого и не нашел разницы. А может, их тут и десять, и сто.

Их повели вглубь. Наверху, в мертвом городе, по бурой воде уходила марсианка, о которой здесь не знал никто.

Глава 3 Золотая клетка


Их поселили в покоях: округлый зал глубоко под затопленным городом, гладкие сухие стены, ровный свет без источника, воздух чистый до сладости. В углу был кран с водой, и никто не сказал, сколько из него можно пить. Была еда: теплые лепешки из чего-то серого, но сытного, плошки с варевом, от которого шел пар. По тому, как ей было хорошо, Лада и узнала ловушку. Она сама когда-то вела паству так же, обещала лишний глоток воздуха, и за этот глоток люди шли куда угодно.

— Много сразу не ешьте, — обронила она. — Живот скрутит.

Ликон, уже потянувшийся к лепешке, отдернул руку и невесело усмехнулся.

— Ты в любом тепле ищешь холод, — сказал он. Но лепешку положил.

Имба не сел вовсе, хотя ноги у него мелко дрожали. Он стоял у дальней стены, куда занесли из челнока уцелевший груз, и не сводил глаз с контейнера с Субстратом.


За ними пришли, когда они отдохнули ровно настолько, чтобы захотеть еще. Их привели в высокий круглый чертог, где стоял стол, накрытый, как в старых хрониках накрывали для послов. За столом ждали четверо. Дар здесь не помогал вовсе, от гладких не шло ни страха, ни тепла, ни лжи, как от стены. Оставалось смотреть. Лица у всех четверых были одной вычищенной правильности, но место за столом каждый занимал по-своему. Первый поднялся навстречу широко, по-хозяйски, как тот, кому не нужно повышать голос. Лада кратко рассказала, откуда они прибыли и зачем. Но оказалось, что Нан и так это знал из ранних сеансов связи с Церковью.

— Меня зовут Нан Третий. — Он мягко улыбнулся. — Вы проделали немыслимый путь через пустоту. За этим столом никто не проделывал пути дальше нашей территории уже сто лет — нам некуда идти, мир и так наш. А вы пришли. Это, поверьте, дороже всего, что вы могли бы у нас попросить.

Говорил он хорошо, на их языке, только так, как говорили книги в Церкви: полными фразами, без марсианских сокращений и бадавийских словечек. Ликон, судя по лицу, понимал через одно и переспрашивать не стал.

Второй не встал и не заговорил. Вар, тот, что наверху водил рукой, и слизь умирала; тот, что смахнул дикаря. Здесь, без брони, он был так же ровен и смотрел на гостей, как на домашних животных, которых зачем-то посадили за стол. Он хотя бы не притворялся радушным. Его взгляд наткнулся на Имбу и остановился. Двое смерили друг друга через стол. Имба сидел обессиленный, чахлый после ломки, и все равно не отводил глаз. Вар отвел первым, без спешки.

— Не сердитесь на Вара, — мягко сказал Нан, от которого не укрылось ничего. — Он не умеет притворяться. Это делает его превосходным в одном и негодным во всем остальном. У нас каждый — превосходен в одном.

Третий, Ген, подался вперед, поставив локти на стол совсем по-человечески, и разглядывал гостей с жадным любопытством. Взгляд его задерживался на руках, на лицах, на том, как они дышат, и дольше всего на Имбе.

— Простите, что смотрю, — сказал он, и голос у него был живее прочих. — Вы на нас тоже смотрите, как на чудовищ. Это ничего, я привык. — Он поднял руку, повернул ее к свету, и Лада впервые заметила, что ладонь у него слишком гладкая, без единой складки. — Мы когда-то тоже рождались и старились. Потом пришла беда, от которой умирали все, и мы выбрали уцелеть. — Он посмотрел на Имбу. — А в вас растет то, чего у нас нет и быть не может. Живое, и вы с ним не воюете. У нас так не вышло.

Четвертый, Бот, молчал. Он сидел, чуть склонив гладкую голову, и замирал всякий раз, когда кто-то вскользь ронял цифру. Он заговорил один раз, под конец, когда Нан расписывал будущее с союзом и обменом.

— Серая слизь бесконечна, — сказал Бот тихо, особо ни к кому не обращаясь. — Мы выжигаем ее, и все равно каждый год больше. А энергия и материалы не бесконечны. — Он поднял на Нана спокойные, ничего не выражающие глаза. — Я не спорю с планами. Я напоминаю арифметику. — Он перевел взгляд на гостей. — А вы — первая незнакомая величина в моих сметах за столько лет.

Нан улыбнулся ему, как старому чудаку, и перевел разговор на другое. Но то, что мелькнуло между ними, Лада поймала. Так в Церкви молчали ее собственные счетчики, те немногие, кто раньше прочих увидел, куда ведет доктрина Минимума, и не смел сказать вслух. Она встретилась с Ботом глазами через стол. Он смотрел на нее чуть дольше, чем было нужно.

Дело назвали в самом конце, между сладким и прощанием.

— То, за чем вы летели, — сказал Нан, — вы получите. — Он заметил, как Лада подобралась, и улыбнулся. — Не удивляйтесь. Колонию вашу строили отсюда, и я смотрел в архивах, из чего. Реакторы, запчасти к вашим квантовым машинам — все это у нас есть, с прежних времен лежит на складах. Но с нанопленкой сложности. Мы давно ее не делаем, и производство придется ставить заново. Дело небыстрое. — Он посмотрел на них с теплым сочувствием. — Месяц, может, больше. Поживите пока у нас. В тепле, в сытости, среди своих. Отдохните от пустоты. А там и пленка поспеет.

— Что вы хотите взамен? — спросила Лада.

— Пока ничего. — Нан развел руками. — Отдыхайте. А там поговорим, как соседи с соседями. Один ваш корабль чего стоит, мы такие давно не строим. Вы даже не представляете, чем владеете.

Лада промолчала о том, что как раз корабль — земная технология.

— И еще одно, — добавил Нан, глядя, как Ликон, потянувшись за кубком, оперся о стол всем телом. — Земля вас не держит, другая гравитация. Мы можем помочь. Есть генетические лекарства: они перепишут вам кости и мышцы под нашу тяжесть навсегда. Это медленно, но верно. А быстрее и вернее — наши наниты. Войдут в кровь и возьмут ваш вес на себя за пару дней. — Он улыбнулся. — Выбор за вами.

— Лекарства, — сказала Лада. То, что она знала о нанитах, лежало за стенами мертвым материком. — С машинами повременим.

— Разумеется, разумеется. Никто вас не торопит. — Нан кивнул, ничуть не огорчившись.

— Мы благодарны, — сказала Лада. — Подождем, раз надо. Пустота тоже подождет, ей не впервой.

Нан довольно склонил голову, и они улыбнулись друг другу поверх стола. Под конец он сказал то, о чем Лада потом думала полночи.

— А как поспеет пленка, — сказал он, будто мечтая вслух, откинувшись, — мы вас так не отпустим. Не бросим одних в пустоту. Мы дадим вам провожатых, припас, помощь — все, чем богаты; мы поможем вам вернуться домой и поднять ваш купол. — Он улыбнулся шире. — Больше скажу: мы бы хотели увидеть ваш Марс. Что за встреча могла бы выйти, что за союз!

Слова были красивые, такие Лада и сама умела говорить. Им зачем-то нужен был Марс. А провести корабль к Марсу могла только она.

— Наверху остался наш корабль, — сказала она. — И двое наших при нем. Отсюда, из-под земли, мы до них не докричимся. Нам надо их слышать, им нас для координации. Можно через вашу связь?

— Разумеется, — сказал Нан, не задумавшись. — У нас есть антенна снаружи. Я сам собирался предложить.

Их отвели назад, в теплые покои, и створки за спиной сомкнулись мягко, со вздохом. Ликон опустился у стены, вытянул ноги и то и дело поглядывал в потолок.

— Она сейчас где-то у людей, в тепле, — сказал он ни к кому. — Уже, небось, ест их хлеб и смеется их шуткам. — Он закрыл глаза. — Пусть смеется.

— Это правильно, она всегда любила свободу, — согласился Имба. — Только давай не будем о ней больше говорить. — Он многозначительно посмотрел в потолок.

Ликон кивнул.

Лада села рядом с Имбой. После вечера гладких лиц было приятно смотреть на его родное лицо. Он же все поглядывал в дальний угол, где стоял груз, и наконец она спросила одними губами:

— Что там?

— Субстрат проснулся, — так же тихо ответил Имба. — Тут тепло, сыро, темно, все равно что в почве. Вот он и тянется. Пустили в дом, а кого пустили, мы и сами толком не знаем.

Глава 4 Вода


Вода говорила, и Лета слушала. Она лежала на плоском обломке бетона у самой кромки, не шевелясь второй час, и читала бурую гладь. По тому, как вода морщилась у затопленного проема, Лета знала, что под ней течение, а значит, там был ход. По масляному пятну у дальней башни она знала, что там недавно прошла лодка. А у сухого гребня, где вода стояла особенно мертво, без рыбьего всплеска и ряби, ждало серое, и подходить туда было нельзя.

Субстрат в ней молчал. За месяцы полета она успела возненавидеть то, как он лез во все, а теперь то и дело тянулась к нему и не находила. С ним чужой язык лег бы ей в память сам. Без него остались глаза, уши и терпение. Оказалось, хватает. Была еще плоская коробочка связи, зашитая в подкладку: Лета вынула ее из запасного комплекта еще на корабле, пока остальные грузили челнок, и никому не сказала. Включать рано. Тяжесть давила и на нее, но давила не так, как должна была давить марсианку. Своих на берегу волокли под руки, а она дошла сама. Ее делали с запасом.

Люди здесь были, она поняла это в первый же час. «Единственный разум планеты» лгал. Наречия их она не знала. С дальних лодок долетал тягучий шипящий говор, в котором тонули знакомые корни, и Лета ловила обрывки и примеряла. Ложь у нее была наготове, простая и крепкая, такую не проверишь: она из дальнего племени с большой воды на юге, беда согнала с места, шла одна. Она уже собралась сойти с обломка и уйти по воде к дальним башням, когда серое зашевелилось на ближнем гребне и закричал ребенок.

Девочка забралась туда, может, за птичьими яйцами, может, за корешком, и не рассчитала. Серое, дремавшее в тени обломков, почуяло тепло и пошло. Не быстро. Ему незачем было спешить, гребень был узкий, кругом вода, деться некуда. Оно текло к ней с трех сторон, смыкая кольцо, и девочка металась в этом кольце, крича, прижавшись спиной к ветхой стене, и стена крошилась под ее лопатками.

Лета прикидывала. Гребень в двадцати метрах. Между ней и ребенком слизь, от которой у нее нет защиты. Субстрат молчит, кожа голая. Ребенок чужой. Спасать его — значит в первый же день показаться здешним и отвечать на вопросы, откуда взялась и что такое. Расчет говорил: уйди. Свои не узнают и не осудят. Против расчета в ней ничего не поднялось. Детства у нее не было, матери не было, детей не будет, и того зверя, что кидается на выручку чужому детенышу, тоже не было. Она стояла и смотрела, как серое смыкается вокруг кричащего ребенка.

А потом бросилась вперед, через слизь. Она успела, выхватила девочку из смыкающегося кольца и вскинула на плечо. Та оказалась легкой даже под здешней тяжестью, костлявой, и вцепилась в нее мертвой хваткой. Лета прошла назад по своему же следу, по той пяди, где слизь еще не сомкнулась. Голенище сапога поседело и расползлось, щиколотка под ним онемела. Еще три шага. Два. Она прыгнула с гребня в воду вместе с ребенком, и бурая холодная вода сомкнулась над ними. Серое осталось на берегу, воду оно не любило.

Они вынырнули. Девочка кашляла, цеплялась и всхлипывала. Лета наглоталась воды с тиной и ржавчиной, но держала спасенную над водой. Она гребла к ближайшему сухому карнизу, и внутри у нее было что-то теплое, что она решила пока не трогать.

На карнизе девочка отдышалась, отползла, села и уставилась на Лету дикими глазами. Ей было лет десять-одиннадцать. Тощая, вся из локтей и настороженности, с обрезанными у плеча волосами. Она быстро, шипяще что-то спросила. Слов Лета не поняла, но тон поняла: спасибо так не говорят. Так спрашивают, кто ты такая.

— Я не отсюда, — сказала Лета медленно, простыми словами, какие, она надеялась, у них общие. Показала рукой на юг, на воображаемую большую воду. — Дальнее племя. Большая вода. Одна. — Она коснулась своей груди: — Лета.

Девочка долго молчала. Потом ткнула себя пальцем в грудь, как Лета, передразнивая и пробуя.

— Искра, — сказала она.

— Окей, — сказала Лета и кивнула.

Искра вздрогнула и повторила по-своему, растянув, с ударением на первый слог: «О-окей». Слово было ее. Значит, от общего языка здесь что-то уцелело, и на это можно было опереться.


Искра повела ее не сразу, сначала долго примерялась, как дикий зверек. Но к своим ей было надо, а одной после слизи страшно. Она пошла впереди, показывая тропы, а Лета за ней.

Отойдя от страха, Искра затрещала, и Лета понимала едва половину: где-то выручало старое слово, где-то жест, а остальное она угадывала по лицу. Серое — это смерть. От серого — только вода и высота. Вода святая. Верх святой. А есть еще железные, показывала она, и лицо у нее темнело сильнее, чем при слизи. Они уводят людей и не возвращают. Туда Искра и плыла: хотела посмотреть, куда дели тетку. Кроме тетки, у нее никого не было. Лодку прятала с весны, ушла тайком и была в пути третий день.

— А еще, — Искра понизила голос и подобралась ближе, и Лета скорее угадала, чем поняла, — все чужое — зараза. Все, что не наше, не с воды, не свое, — от серого. Так говорит Соль. Соль говорит: чужое трогать — умереть.

Она вдруг осеклась и вскинула на Лету глаза, будто впервые сообразила, кого ведет: чужую, большую, странную. Может, заразу. А потом Искра тряхнула головой, отгоняя страх, и пошла дальше, ведя чужую к своим. У Леты, никогда не плакавшей, коротко защипало в горле.

Искра нагнулась над неприметной щелью в стене и вытащила узкую угловатую лодку, склепанную из листов металла, и дюралевое весло. Лета забралась внутрь, стараясь не перевернуть это корыто, и Искра ловко повела его вглубь лабиринта затопленных зданий.

Вдруг Искра перестала грести. Весло застыло у нее в руках на весу, не капнув, и Лета, за день научившаяся читать этого ребенка, замерла тоже. Сначала не было ничего — бурая вода, мертвые башни, белесое небо. Потом из-за ближних затопленных колонн пришел ровный низкий гул, какого не издает ничто живое, и стал приближаться. Искра одним движением весла завела лодку под нависший бетонный козырек и вжалась в борт, потянув Лету за рукав вниз.

— Стоп, — выдохнула она одними губами, и это слово Лета поняла сразу.

Они замерли в темноте, борт к борту с мертвым камнем, и смотрели. Из-за колонн выползла скорлупа. Иначе Лета не сумела бы назвать низкое зализанное судно в броне, ровно шедшее без весел. На его гладкой спине стояли двое в той же тусклой броне, что Лета мельком видела в дыму на берегу. Скорлупа шла к дальней лодчонке, застрявшей у сетей, где одинокий рыбак выбирал улов.

Рыбак увидел ее слишком поздно.

Он рванул весла. Скорлупа нагнала его мертвенно спокойно, даже не ускорившись. С ее борта протянулось что-то тонкое, гибкое, лодчонка дернулась, и человек забился, закричал, а потом крик оборвался. Его сняли с лодки бережно, почти ласково, втянули в скорлупу, и броня сомкнулась. Скорлупа развернулась и пошла обратно за колонны, ровно, сыто, унося улов. Пустая лодчонка осталась качаться у сетей.

Уводят и не возвращают. Лета лежала в черной щели, чувствуя, как рядом мелко и беззвучно дрожит ребенок.

Когда гул стих, Искра долго выжидала, прежде чем тронуть весло. Потом повела дальше и всю остальную дорогу молчала. Про тетку она больше не заговаривала.


Плыли медленно, петляя между затопленных домов. К вечеру из воды встала Москва-Сити: несколько высоких башен стояли тесной группой над разливом. По верхним этажам, где кончалась сырость, зеленели лоскутные огороды, меж башен качались мостки и сушились сети, а на самом верху вился слабый дымок очагов.

Это и была «Заводь», о которой трещала Искра.

Их встретили на воде, у нижних причалов, прежде чем пустили к башне. Мужчины на лодках, с острогами; на мостках за ними стояли другие и смотрели. Искру узнали сразу, окликнули, потянули к ней руки. Ее искали третий день. Один из лодочников замахнулся было на нее и, не ударив, прижал к себе. А потом увидели Лету, и радость кончилась. Поднялся крик, которого Лета почти не понимала, но смысл читался и без слов, по остриям острог, повернутым к ней, по тому, как женщины на мостках подхватили детей и попятились.

Вперед выдвинулся человек, которого слушали: немолодой, сухой, с лицом как из того же серого камня, что и башни. Он коротко что-то сказал, и все примолкли. Смысл был тот же: чужое не пускать, пусть уходит, откуда пришла.

Это и был Соль, поняла она. Спорить ей было нечем. Она стояла в лодке прямо, давая себя рассмотреть, и молчала. За нее сказала Искра. Девочка вскочила в лодке, вцепилась в борт и затараторила, захлебываясь и тыча пальцем то в Лету, то в ее расползшийся сапог, то в серый гребень вдалеке. Лета не разбирала слов, но видела, как недоверие на лицах борется с тем, что говорит ребенок. Живой ребенок, которого уже мысленно похоронили.

Соль слушал, и лицо его не смягчилось. Он все равно скажет «прочь», как понимала Лета, а если она не уйдет, кивнет тем, кто держит остроги. Но раньше заговорил другой. Он стоял поодаль, на мостках, и Лета заметила его не сразу, потому что он один не кричал и не хватался за острогу. Немолодой, крепкий, с быстрыми глазами. Он что-то сказал Солю негромко, и тот нехотя стих.

Крюк, услышала она позже его имя. Заступился он не по доброте. Ее пустили на нижний причал, под навес и под пригляд.

Ночью, под навесом, Лета думала о Ликоне. Он там, среди железных, и уверен, что она жива, потому что иначе не умеет. Пусть будет уверен.

Глава 5 Дичь


Под землей не было ни дня, ни ночи. Свет в покоях приглушали и разжигали по чьему-то счету. Еду — серые лепешки, которые Ликон на второй день окрестил «подошвами», — приносили, когда сочтут, что гости проголодались. И от этой бессменной ровности дни слипались в один долгий теплый кисель, в котором тонули и счет, и воля. Хозяева, или, как окрестили их гости, «гладкие», трижды в день приносили горький состав в тонких чашках, и к пятому дню Имба вставал без того, чтобы сердце прыгало к горлу, а Ликон перестал держаться за стены. Лада размякать не умела, но и она день ото дня все реже говорила «нас пасут» и все чаще «когда поспеет нанопленка».

И еще одно слышал Имба: Субстрат рос. В дальнем теплом углу из натрушенных спор поднялась тонкая слепая сеть; она забралась в щели и потянулась по влажному шву стены вглубь нор. Имба чувствовал ее день ото дня сильнее.

bannerbanner