
Полная версия:
На дне Земли
Ликон остановился. Киборгам болты не нужны. А тут прошел кто-то легкий, и он ставил ногу на носок, словно под ней могло оказаться что угодно. Он опустил глаза. На ступени, в полушаге от круга, лежали камни. Четыре квадратом, ладонь на ладонь, и пятый посередине, серый, с белой жилкой через все тело; один угловой почти целиком ушел под пепел. Ликон стоял и смотрел, и ничего не думал. Потом подумал, что надо дышать, и подышал. На курсах разведки в Академии его учили так: пустой квадрат значит «здесь был», квадрат с камнем значит «свой», а если камень мокрый, положили сегодня.
Он присел, будто поправить голенище, и тронул средний камень пальцем. Сухой, но пепел под ним мокрый. Он поднял голову так быстро, что хрустнуло в шее. Метромост. Стеклянная труба нижнего яруса, битые окна, пустые, в одном свистит ветер. Над ним колокольня, по нижний ярус в воде. Она была здесь сегодня утром.
И тут он вспомнил, что на знак отвечают. Как отвечают, он забыл: то ли берут средний, то ли угловой переворачивают. Прилежным учеником он не был. Средний, решил он. Пустой квадрат читается «здесь был». Он был здесь, это, по крайней мере, правда. Он забрал камень с белой жилкой.
Ген поднялся на северную трибуну через полчаса. Он шел по ступеням медленно, с ящиком в руке, и смотрел внимательно под ноги. Двое гладких остались внизу.
— Вы здесь стояли, — сказал он.
— Здесь, где ж еще.
— И жгли.
— Жег. Когда меня отпускало.
Ген кивнул, поставил ящик на сиденье и сел на корточки прямо у круга чистого бетона. Ликон не шевельнулся. Огнемет лежал на месте, ствол над камнями. Ген на огнемет не посмотрел. Он вынул из ящика пробирку и плоскую ложечку на длинной ручке. После чего принялся снимать пепел слоями и ссыпать в пробирку.
— Ложечка у тебя как у дегустатора. — Ликон следил за пробиркой. — И каков этот пепел на вкус?
— Он мертвый и несъедобный. — Ген закрыл пробирку, написал на ней что-то ногтем, у него ноготь писал. — А на западной стороне, в нижних рядах…
Он не договорил. Взял новую пробирку, ковырнул глубже, под корку, туда, где было тепло. Ложечка вернулась, и на ней, поверх пепла, лежала нитка. Белая, тоньше волоса. Нитка шевельнулась и потянулась за ложечкой, как тянется за пальцем паутина, когда ее рвешь. Ген долго разглядывал нитку, потом стряхнул ее в пробирку, закрыл пробкой и постучал по стеклу ногтем. Три раза, пауза, еще раз. Как стучат в дверь, за которой, может, спят.
— В пепле ничего не растет, — пояснил Ген. — Сто лет не растет. Слизь все съедает, а где слизь выжгли, там стерильно. Я это знаю, потому что все эти годы пытаюсь что-нибудь вырастить на пепле. Ядовито. Потом, когда его размывает, — трава растет. Хотя слизь тут же ее съедает.
— Может, это от вашего огня. Мутация. А еще я видел, как ворона что-то клевала в пепле. Глупая птица не читала ваших отчетов.
Ген кивнул, но пробирку с ниткой в ящик не поставил; сунул в нагрудный карман и застегнул клапан, и только потом закрыл ящик. В ящике оставалось двадцать три гнезда с пробирками и одно пустое. Ликон перевел взгляд с пустого гнезда на Гена. Киборг поднялся, отряхнулся и пошел вниз, и, спускаясь, наступил в квадрат. Прямо в середину, туда, где пять минут назад был камень с белой жилкой. Под его ботинком хрустнул пепел, один угловой камень выкатился и сполз на ступень ниже.
Ген не оглянулся.
— А вы сегодня не поете, — сказал он снизу, не поворачиваясь.
— Горло. — Ликон кашлянул для убедительности. — Сорвал. Вчера на баржу орал, а она не слушала. Зато чайки слушали. Им понравилось. Громко подпевали.
— Жалко. Они привыкли. — Ген кивнул на цепь гладких. — Им нравится. Я смотрел запись. — Он спустился еще на два ряда и добавил, будто продолжая тот же разговор: — Нан тоже смотрел.
Из воды вылезли два серых горба, один за другим, и их сожгли внизу, как жгли в прошлый раз. Пушка грела. Вар ходил по пояс в воде вдоль бетона и вынимал руки пустыми.
И вдруг над северной трибуной, под козырьком, из темного прохода, из которого сто лет назад выходили к своим местам зрители, потекло серое. Не горбом, как из воды, а сразу всем проходом, до потолка, как тесто из квашни. И из соседнего прохода тоже. И из следующего. Слизь не вся ушла в воду. Часть ее ушла под трибуны, в коридоры, в раздевалки, в подсобки, куда огонь не заглядывал, и все эти дни лежала там, тихая, и копила. А теперь пушка грела, и она пошла на тепло, только не с той стороны, где ее ждали.
Цепь гладких развернулась вся разом. Рядом с Ликоном, между ним и проходом, стояли два киборга. Они ударили из огнеметов в проход, и огонь вошел в серое, и серое сомкнулось за ним.
Внизу, у баржи, закричал металл. Сороковой тащил по сходне тележку с бочкой. Запасную, седьмую, ее сняли с баржи, когда стало ясно, что шести на такую уборку не хватит. Тележку он тащил на одной ноге, а вторую переставлял, как костыль. Из воды у самой сходни, из-под баржи, вылез третий горб, маленький, с собаку, и обнял железную ногу. Нога заскрипела. Серое пошло по ней вверх, к шарниру, где железо входило в тело. Сороковой посмотрел на ногу и выпустил тележку. Тележка съехала, бочка упала набок и стала медленно поворачиваться на ребре.
— Сороковой, — сказал старший. — В пределах.
Двое гладких на нижнем ряду повернули стволы к сходне. Имба знал, что огнемет в его руках к ним не повернется. Он шагнул с бетона на нижний ряд, на свой пепел. Под ногой было тепло. Потом под ногой было горячо, и это горячее пошло вверх, через подошву, через подкладку сапога, где лежали остатки спор, через пятку, в кость. Оно шло быстро, быстрее, чем кровь. Оно было знакомое. Воин узнал его, и от этого у него на миг ослабли колени, как у человека, которого в толпе окликнули по имени. Слабость прошла, земля исчезла.
До сходни было двенадцать шагов, он сделал три. Серое было уже у шарнира киборга. Имба взял железную ногу обеими руками, над серым, там, где начинался шарнир, и рванул. Железо поддалось сразу, как поддается гнилая доска, и в руках у него оказалась нога с серым на ступне. Он развернулся и бросил ее в воду.
Сороковой сел на сходню. Рот у него был приоткрыт. Бочка еще поворачивалась на ребре, когда Имба подхватил ее. Он взял ее за обод и за днище и поднял над головой, и под ним тоненько хрустнул бетон. Имба прикинул, что в бочке двести с лишним килограммов.
Наверху серое уже вышло из проходов и катилось по рядам вниз, валом, на цепь, на двоих гладких у Ликона, на самого Ликона, который пятился по ступеням с огнеметом, и огонь его ствола тонул в сером, как спичка в луже.
Имба бросил. Бочка ушла вверх по дуге, пролетела над цепью огнеметчиков и ударила в самую середину вала. Серое сомкнулось над ней.
— Жрец! — сказал Имба. Он не крикнул, у него на крик не было воздуха. Но Ликон услышал.
Ликон ударил в то место, где сомкнулось. Сначала ничего не было, огонь ушел внутрь, как в воду, а потом вал вспучился и лопнул, изнутри, весь, от прохода до третьего ряда, и оттуда вышло такое пламя, что у Имбы на лице стянуло кожу, хотя он стоял в сорока шагах. Серое завизжало все сразу, на тысячу голосов. Цепь гладких ударила по краям, по тому, что выползало из огня, и жгла ровно, по очереди. И сквозь этот визг, сквозь гул, сверху, орал Ликон:
— Покатилась! Воин! Ты видал, как ее понесло?! Под горку! Я думал, она мне в лоб!
И хохотал, громко, взахлеб, до икоты.
Имба стоял у сходни, опустив глаза на пустые руки, и ждал, и это продлилось еще минуту, может, две. Он успел поднять Сорокового со сходни, под мышку, и отнести на третий ряд, подальше от воды, и посадить. Успел увидеть, как Вар выходит из воды у пушки и серое стекает с него, не цепляясь, как вода со смазанного ботинка.
А потом, когда он шагнул с третьего ряда обратно на голый, незасеянный бетон, земля вернулась с процентами. Ноги сложились, как складной метр, и он сел на бетон. Во рту было сладко и медно. Воздух стал густой, его приходилось откусывать.
Серое наверху догорало. Ликон спускался по рядам, спотыкаясь, с огнеметом за спиной, лицо черное, только зубы и глаза.
Вар медленно дошел до пятна и посмотрел на ошметки. Обернулся вниз, на пепел между ним и Имбой. Потом спустился. Он остановился над Имбой и протянул руку. Рука была огромная, серая, мокрая, пальцы толщиной с черенок лопаты. Такую руку протягивают, чтобы помочь встать. Имба взял руку, Вар сжал. Он сжимал медленно. Не больно сперва, а потом так, что в пальцах Воина что-то хрупнуло. Имба не отнял руки, отнять было нечем. Пальцы у него были обыкновенные, дрожащие, чахлые, пальцы гостя, который с самой высадки лежит под земной тяжестью и спит по двенадцать часов. Лицо у Вара ничего не показывало. Такое лицо, наверно, было у сейфа. Потом он разжал руку, выпрямился и пошел к барже. Имбу он так и не поднял.
— Он тебя пожалел? — шепотом спросил Ликон.
— Не пожалел. Взвесил.
Ликон сел рядом с ним на бетон.
— И сколько вышло?
Имба пошевелил пальцами, два не шевелились.
— Мало, — ответил он.
Старший киборг стоял над тем, что осталось от вала, и говорил себе в воротник. Имба слышал его теперь плохо, земными ушами, но разобрал:
— …бочка, заполнение полное, масса двести десять. Смещение двадцать два метра по горизонтали, девять по вертикали…
— Под горку! — сказал Ликон громко, в сторону старшего. — Уклон же!
Старший повернул голову.
— Уклон трибуны недостаточен для такого смещения.
— Значит, повезло.
— Что значит «повезло»?
Ликон подумал, почесывая черную шею.
— Это когда недостаточно, а получилось, — сказал он.
Старший помолчал и опять наклонил голову к воротнику и сказал туда, ровно, без выражения: «Повезло».
Сороковой сидел на третьем ряду, там, где его посадили. Железной ноги у него больше не было, только культя в обмотке и из обмотки провода. Живую ногу он аккуратно вытянул вдоль ступени. Имба подполз к нему по ступеням. Идти он пока не мог.
— Меня не чинят, — сказал Сороковой.
— Я знаю.
— Ногу вы бросили в реку.
— На ней было серое.
— На ней была нога, — сказал Сороковой.
Он повернулся к реке, туда, где у колокольни плюхнулось железо. Имба ждал, что он скажет еще. Гладкие не говорят лишнего, но и Сороковой уже сказал лишнего, три раза подряд.
— Я видел бочку, — сказал Сороковой.
За ужином Нан был в хорошем настроении.
— Мне показали запись, — сказал он, разламывая хлеб. Хлеб он ломал красиво. — Я, признаюсь, досмотрел не сразу. Сначала выключил. Нельзя так, Им Ба. Мы вас не для того кормим, чтобы вы носили на голове бочки.
Имя он произнес по-марсиански, в два удара, будто читал с листа. Видно, вычитал в бумагах Чипки и теперь пробовал, как все новые слова.
— Она сама, — сказал Имба. Правую руку он держал под столом. Два пальца распухли, но уже меньше, чем час назад.
— Она покатилась, — сказал Ликон. — Я видел. Я сверху видел лучше всех.
— Вам, говорят, повезло.
Нан сказал это слово осторожно, будто пробовал незнакомую ягоду передними зубами.
— Повезло, — повторил он. — Бот, у нас есть такое слово?
— У нас есть вероятность, — сказал Бот. Он сидел над пустой тарелкой, прямой, и тарелка ему была нужна для порядка. — Вероятность того, что полная бочка, двести десять килограммов, сместится на уклоне трибуны на двадцать два метра без внешнего усилия, приблизительно равна… ноль, запятая, девять нулей и после двойка.
— Бот, гости устали. — Нан повернулся к Ладе. — Как вы переводите «повезло», Ла Да? Мне для коллекции.
Лада пила чай. Она поставила чашку.
— Никак. Это когда не считаешь.
— Бот, слышишь? Это когда не считаешь.
— Я не умею не считать, — ответил Бот.
Нан рассмеялся. Смеялся он хорошо, тепло, с морщинками у глаз, и морщинки у глаз были у всех гладких одинаковые, но у Нана они выглядели так, словно он их заработал. Кресло Вара стояло пустое. Вар, сказал Нан, ужинает у себя, у него после выходов аппетит.
Ген сидел в конце стола и катал из мякиша шарики. Шариков перед ним было уже девять, в ряд, и он делал десятый. На Имбу он не смотрел — только под стол, на сапоги Имбы, к которым прилип пепел.
— И Сороковой, — сказал Нан. — Вы его спасли дважды. Его и ногу. Ногу, правда, в реку, но он ее все равно не ценил. Вы знаете, Им Ба, что узел в сороковом ряду нам не нужен? Мы их не чиним. Дешевле сделать новый.
— Знаю, — сказал Имба.
— Тем более трогательно, — сказал Нан, и Имбе на миг показалось, что он говорит это совершенно искренне. — Баню натопили. Идите париться. Больше так не делайте, пожалуйста. Мне вас жалко.
В ванной пустили горячую воду на полную, чтобы гудели трубы. Трубы тут гудели охотно, они были единственное в логове, что вело себя как дома. Зеркало над раковиной сразу запотело. Лада сидела на краю ванны. Имба стоял в дверях, спиной к косяку, закрыв собой щель. Ликон лежал на кафеле, потому что после бани его развезло, и держал на груди камень.
— Ее знак, — сказал Ликон. — Так кладет только разведка. Меня этому учил Кадар еще в Академии.
Лада склонилась над камнем, не трогая.
— И что он значит?
— Свой. Жив. Близко.
— Где лежал?
— В моем ряду. В полушаге от того места, где я стоял в бою. Она видела, где я стоял. Она нас видела, Арасуль. В тот день. Она была там.
Лада молчала, трубы гудели. Имба отлепился от косяка, шагнул, взял камень у Ликона левой рукой, поднес к лицу и долго нюхал с закрытыми глазами.
— Река, — сказал он. — Ржавое. Рыба. Дым от сырого дерева. — Он открыл глаза. — Люди. Много. Она у людей живет.
— У каких людей?
Имба отдал камень обратно.
— В тот день, когда мы жгли, у моста я почуял живых.
Ликон уставился на него.
— И ты четыре дня молчал, Воин?
— Я не знал, что это она.
— А живые у моста тебя, значит, не удивили? На мертвой планете?
— Ты за баржей кашель слышал, — добавил Имба. — Тоже никому не сказал. Ты хотел, чтобы я обратил на это внимание киборгов?
Ликон дернул плечом. Лада переводила взгляд с одного на другого и не вмешивалась, а после сказала:
— Кто еще видел камни?
— Никто. Я огнемет на них положил. Ген видел. Ген наступил. Но он не на камни смотрел.
— А на что?
И Ликон рассказал про пепел, про нитку, про пробирку в нагрудном кармане, про двадцать три гнезда и одно пустое. Лада слушала, глядя в запотевшее зеркало. Когда он дошел до того, как Ген постучал по стеклу, три раза, пауза, еще раз, она подняла глаза.
— Три и еще один?
— Три. Потом ждал. Потом еще раз. Как в дверь.
Лада опустила руку в воду под кран, подержала, вынула. Вода была горячая, и пальцы покраснели.
— Я чуть не побежал, — добавил он. — Там. До воды сто двадцать шагов.
— Знаю, Жрец.
— Откуда знаешь?
— Ты бы не рассказывал, сколько шагов, если бы не считал.
Он хотел пошутить и не нашел чем. Имба в дверях переступил с ноги на ногу, и Ликон увидел, что тот снова забыл, на какую хромать.
— Мы не знаем, где она, как она живет, с кем, — сказала Лада. Она говорила тихо, но так, что вода будто стала шуметь тише. — Знаем, что жива и рядом. Этого пока хватит. — Она повернулась к двери. — Теперь ты, Воин. Где это случилось?
— Нижние ряды. Где я сеял. Шагнул на пепел, пошло снизу. Сошел на голый бетон, кончилось.
— Сразу кончилось?
— Через шаг.
— Через сапог?
— Через подкладку. Там споры.
Лада кивнула так, будто проверила проводку.
— А здесь? — Она кивнула на панель за ванной.
— Здесь легче. Утром встал сам. Но здесь не так. — Он посмотрел на распухшие пальцы. — Здесь как в соседней комнате печка. А там я в печке стоял.
— Близко и много, — сказала Лада самой себе.
Ликон сел.
— Арасуль, ты сейчас будешь считать, да? У тебя в глазах загорелся калькулятор.
— Уже. Первое. Сила есть. Она не «когда-нибудь». Она лежит у Лужников в пепле и за этой панелью, и ее можно намерить. Значит, это не мечта больше, это доза. Второе. Доза растет сама. Каждый выход — посев. Каждая кровь — еда. Надо, чтобы росло здесь, у нас, и чтобы в следующий раз было не минуты, а хотя бы полчаса. И не у Лужников, а в логове.
— А если не успеем? — спросил Ликон.
— Тогда бежать надо будет по своему пеплу. Там, где сеяли. — Лада подняла глаза на Имбу. — Сможешь потом вспомнить, где сеял? Каждое место?
— Смогу. Я их чую.
— Хорошо. Третье. Вар.
Ликон лег обратно на кафель.
— Вар меня взвесил, — сказал Имба.
— И что вышло?
— Мало. Я уже пустой был.
— Он это видел. — Лада кивнула сама себе. — Он видел бочку, которая летит, и руку, которая хрустит. У него два числа, и они не сходятся. Он будет искать третье.
— Как Бот, — добавил Ликон в потолок. — Скоро у них тут все считать начнут. Слуга вон уже анекдоты записывает.
— Бот считает для Нана. Вар считает для себя. — Лада расцепила пальцы. — С сегодняшнего дня ни одного лишнего шага в поле. Воин хромает на ту ногу, на какую надо. Жрец мажется сажей и поет. Никто больше не носит бочек. И на мост никто не смотрит. Ни в поле, ни в амфибии, ни когда кашляют, ни когда поют.
— А если опять Сороковой? — спросил Имба.
Лада помолчала и сказала:
— Нан заметит, что ты видишь в них людей, и сделает из этого рычаг.
— Четвертое. Умнику — ничего.
Ликон поднял голову.
— Почему? Он бы посмотрел сверху. У него там…
— У него там девочка и корабль на плечах, — сказала Лада. — И он не ест. Ему не надо знать, что мы тут чего-то ждем. Он начнет помогать.
Имба медленно кивнул.
— А ей? — спросил Ликон. — Ей ответить надо. Я средний взял. Кажется, так отвечают. Или угловой переворачивают. Я не помню.
— Она поймет, — сказал Имба.
— Ты ее не знаешь. Она поймет, что я перепутал углы.
— Значит, поймет, что это
ты
, — поправила его Лада.
— Она видела, как я мазался, — вздохнул Ликон. — Среди дня. Как дурак.
— Она видела, что ты живой, — возразил Имба.
Ликон приподнялся на локте.
— Раз уж пошел такой разговор, — добавил он. — Я тебе не сказал одну вещь, Арасуль. Откладывал. Огнеметы у них с поводком. Наведешь на гладкого, огонь исчезает. Мы с Воином в первый же выход поняли. А стволы на ремне у Варовых я в деле ни разу не видел. Носят, как ключи от кладовой.
Лада посмотрела на него.
— Ты это заметил в первый выход?
— Ну да. В первый. Наведешь на гладкого, и пшик.
— И ты откладывал.
— Ну, ты тогда была занята. У тебя Нан, Бот, Ген, ложки…
— Значит, оружие будет не их, — заключила Лада и больше к этому не возвращалась. Только добавила, не поворачиваясь к Ликону: — Еще что-нибудь откладывал?
Ликон подумал честно.
— Нет. Все. Честное жреческое.
— Хорошо.
Она встала, выключила воду. Трубы погудели и стихли, и стало слышно, как в стене за ванной, у горячей трубы, что-то потрескивает, гуще, чем вчера. Там было тепло. Там у них жило белое. Лада наклонилась к панели и приложила к ней ладонь.
— Сегодня кормлю я.
— Тебе же нельзя, ты у них пилот, ты много раз посчитанная.
— Двести миллилитров не заметят. — Она взяла с раковины нож. — Имбе нечем, у него руки на сегодня кончились. А ты после бани, у тебя кровь пьяная.
Ликон засмеялся и не спорил.
— Твою оно возьмет, — сказал Имба. — В тебе оно тоже есть. Немного, на донышке.
— Я так и думала, — ответила Лада.
Ликон открутил оба винта, отогнул панель и, прежде чем Лада подставила руку, положил камень с белой жилкой туда, на теплое, рядом с обломком ложки.
Глава 17 Отсрочка
Кресло в торце стола стояло отодвинутым, слуга ставил перед ним тарелку, и Лада поняла, что к завтраку будет Вар, еще до того, как увидела его самого. Тарелку Вару ставили для порядка, как Боту. Ел Вар у себя. Если вообще ел.
Он вошел, когда Нан разливал чай, и сел, и кресло под ним подалось, как подается лодка, когда в нее с пирса становится грузчик. Руки положил на скатерть. В правой было что-то синее.
— Доброе утро, — сказал Нан. — Вы с нами? Какая честь. Ла Да, вам с молоком?
— Без молока. Спасибо.
Вар разжал руку. На скатерть, между сахарницей и хлебом, лег кусок синего железа, выгнутый, с обгорелым краем и двумя дырками под заклепки. Лада узнала его, хотя никогда не видела: ночью в ванной Ликон рассказывал про «синие ошметки» так подробно, будто сам их нарезал.
Ликон перестал жевать. Имба жевать не перестал, только стал медленнее. Нан посмотрел на железо, будто кошка принесла ему на ковер мышь и ждала похвалы.
— Вар, — сказал он. — Это не к столу.
— К столу.
Сидел и смотрел на Имбу — не в глаза, в глаза он не смотрел никогда, а в середину груди, чуть ниже ключиц, и Лада подумала, что так, наверно, целятся, когда стрелять уже решено, а ждут только команды.
Чай был горячий и безвкусный, как всегда в логове. Будто вместо заварки использовали фотографии чая. Лада сделала глоток и поставила чашку ровно на то же кольцо на скатерти.
— Хватит нянчить, — сказал Вар.
— Вар у нас не любит гостей, — сказал Нан, повернувшись к Ладе. — Он и нас не очень любит. Не принимайте на свой счет.
— Взять коды. — Вар не повысил голоса. — Пока они носят бочки только на выходах.
Слуга за его спиной замер с чайником и так и держал его на весу, пока с носика не упала на скатерть коричневая капля.
— Пленка, — сказал Бот. — Готовность шестьдесят восемь процентов. Прирост за неделю одна целая двадцать три сотых. При сохранении темпа…
— Бот, — прервал его Нан.
— …двадцать шесть недель, — упорно закончил он.
— Двадцать шесть недель, — повторил Вар.
Сказал он это без выражения, просто отдал число обратно, будто сдачу. Нан улыбнулся. Улыбка у него вышла хорошая, но на полсекунды позже, чем обычно.
— Мы ждали сто лет, Вар.
— Дождались чего?
Ген в конце стола катал шарики из мякиша. Один выкатился у него из-под пальцев, перебежал скатерть и упал Ладе под ноги. Ген посмотрел ему вслед и не пошел поднимать.
— Гости, — сказал Нан и встал. — Простите нас, ради бога. Нам нужно поговорить по-семейному. Такое бывает в любой семье, даже в нашей. — Он позвонил в колокольчик. — Идите отдыхать. Им Ба, как пальцы?
— Растут, — ответил Имба. — Шевелятся уже.
— Вот и славно. Я рад, искренне рад.
Слуга открыл дверь, Лада встала последней. Шарик Гена лежал у ее туфли, она переступила через него. Когда дверь уже закрывалась, она услышала за спиной голос Нана, теплый, домашний, совсем тихий:
— Позже, Вар.
Дверь закрылась.
Две недели назад на то же самое было «нет». Она знала это от Умника, по буквам, жестами, под его болтовню про допуски пленки.
В полдень был созвон. Экран в стене мигнул, пошел полосами, и из полос сложился Чипка, лохматый, в серой майке, с кружкой, а за его плечом мелькала Лика, что-то записывала.
— У нас тут регенератор воды опять, — сказал Чипка, — механик с ним третьи сутки на «вы», я ему говорю: там не фильтр, там датчик врет, у него порог уплыл на ноль три, он мне — ты, Умник, сперва попей этой воды, потом рассказывай про пороги, ну я попил…
Пальцы его левой руки лежали на столе у кружки и работали. Лада следила за пальцами и слушала вполуха.
Вар. Сеть. Просит
.
— …и вода, между прочим, нормальная, чуть кисловатая, как у вас там, наверно, все…
Нан. Думает
.
— Как у вас погода? — спросил Чипка.
— Умник, — буркнул Ликон с кровати. — Мы
все еще
под землей.
— Ну, я в целом. Над вами сверху тучи, я вижу, вот и спросил.
Лада коснулась волос над ухом, потом подбородка. Понято. Потом пальцами по краю стола:
Бот. Где
.
Чипка уставился куда-то мимо нее, будто вспоминал, выключил ли дома утюг.
— Кстати, — сказал он, — у Лики день рождения скоро. Цех три, у нас так отсек называется, где она торт прячет. Мы не знаем, что там торт, она его прячет.
— У меня в марте, — сказала Лика из-за его плеча. — Дурак.
Следом она наклонилась в кадр и показала Ладе пустую обертку от бобовой пасты. Показала и убрала, быстро, будто билет контролеру. Лада кивнула. Связь дернулась, картинка съехала вбок и застыла на лице Чипки с открытым ртом, и секунды три он висел так, а потом ожил и договорил что-то про фильтры.
Слуге она сказала, что пилот хочет обсудить с Ботом массу.
— Массу? — переспросил слуга. Он переспрашивал всегда, прежде чем передать.
— Массу груза. Для корабля.
Слуга ушел. Вернулся он через час с двумя киборгами, и они отвели ее вниз, мимо мастерских, по коридору, где пахло горячей пылью и маслом. Одна дверь была приоткрыта, и за ней под длинными лампами киборг в фартуке мел пол, собирая в совок блестящую стружку. Над следующей дверью было выведено краской «Ц-3», краска облупилась, и тройка держалась на одном хвосте. Туда ее и завели. За дверью была комната, в которой стоял один стул, и на стуле сидел Бот. Второго стула не было, Лада осталась стоять. На столе перед Ботом стоял старый серо-зеленый арифмометр с ручкой сбоку, какой Лада видела только на картинках. Все остальное в логове было гладкое и современное, как Нан.

