До последнего аккорда

Доминик переписывался с кем-то, экран его телефона светился белым пятном. Эйвери все так же сидела, уткнувшись в свой, иногда ее плечи дергались от сдавленного смешка. И я, сжавшись в углу, старалась не смотреть ни на кого из них. Даже мельком.

Сначала высадили подружку. Она вышла, пожелала удачи и помахала мне рукой. Я ответила, как смогла – едва заметным кивком. Потом машина поехала дальше.

Такси плавно свернуло во двор моего дома. Доминик вышел первым, снова открыл дверь и подал руку.

– Справишься? – спросил он, и я почувствовала, как в этом вопросе смешались и забота, и вина.

– Справлюсь, – выдавила я, хватаясь за его ладонь. Он помог выбраться, но не смотрел в глаза.

Подъезд был темноватым, пахло пылью и чьими-то котлетами. Лифт, как назло, не работал – из щели в кнопочной панели торчали оголенные провода. Мы переглянулись. Его взгляд был достаточно красноречив, чтобы я поняла – он собирается меня нести.

– Только не «принцесса на руках», умоляю, – прошептала я, чувствуя, как щеки заливает жар.

– Облом. Именно принцесса, – усмехнулся он и, не дожидаясь возражений, аккуратно поднял меня.

Лестничный пролет с каждым этажом становился теснее, воздух тяжелел, в нем становилось все меньше кислорода. Где-то под потолком мигала тусклая лампочка, ее свет то вспыхивал, то гас, делая его лицо то резким, то призрачным. Ступени скрипели под его весом, эхо множило каждый звук.

Я чувствовала, как он держит меня осторожно, боясь уронить. Но с каждым шагом его хватка становилась крепче. Я смотрела на стены с облупившейся краской, и почему-то вспоминался детский сон: как бабушка когда-то несла меня из поликлиники, когда я оступилась и разбила колено. Тогда я смеялась сквозь слезы. Сейчас – не могла даже улыбнуться.

Мы поднимались в молчании. Только его дыхание и мои мысли, которые тянули вниз сильнее любой боли.

– Я правда не знал, – пробормотал он на пятом этаже. – Не знал, что она будет там. И уж точно не хотел, чтобы ты так узнала.

Я ничего не ответила. Просто прижалась щекой к его плечу, не потому что прощала – просто больше не было сил держать дистанцию.

На седьмом этаже он опустил меня у двери – осторожно, словно я могла треснуть от малейшего движения, как хрупкий сосуд.

Я достала ключи. Руки дрожали.

– Спасибо…

– Сэя…

Но я уже вставила ключ в замок.

– Пока, Дом.

– Пока.

Я закрыла за собой дверь и только тогда позволила себе выдохнуть. Тихий голос из кухни разрезал тишину:

– Сэя? Ты, что ли, вернулась? Руки не забудь помыть!

– Сейчас, – отозвалась я автоматически и, прислонившись к двери, на мгновение прикрыла глаза.

Раздался легкий скрип подошв тапочек по полу. Бабушка появилась в коридоре – вытирала руки о выцветшее кухонное полотенце, пахнущее мылом и супом, и, увидев меня, застыла.

– Господи, Сэюша… – голос дрогнул. – Что с тобой случилось?

– Да все нормально, просто неудачно упала. Осмотрели, перевязали, обезболили. Под контролем, Ба, правда.

– Под контролем? – Она подошла ближе, и в ее взгляде было все больше вопросов. Бабушка пыталась прочесть по глазам то, чего я не говорила вслух. – Где вы были? Почему сразу не позвонила?

– На катке. Уже под конец. Доминик помог, все нормально.

Она шумно выдохнула – не с упреком, а с тревогой, которую сдержала. Осторожно взяла меня под локоть.

– Ну что, мой герой, пойдем, устрою тебя поудобнее, а то гляжу – ноги сами тебя еле держат.

Она всегда говорила это одинаково – полушутя, но так, будто в ее голосе был встроенный оберег. В детстве я верила, что ее слова могут отогнать любую боль, даже если у меня ссадины на коленках или синяк под глазом. И сейчас я ловила в них ту же силу, даже если давно уже не маленькая.

Я послушно двинулась за ней, чуть прихрамывая.

На душе все еще клубился холод, но в бабушкином присутствии он отступал, как ночь при рассвете.

Мы прошли в мою комнату. Ба шагнула первой – поправила угол пледа на кровати, аккуратно подоткнула подушку, как умела только она, пригладила рукой покрывало и заглянула к подоконнику, проверяя, не дует ли. Комната дышала мягким светом, а из кухни тянулся запах супа и свежего хлеба.

– Садись. Сейчас все принесу, – сказала она мягко.

Я осторожно опустилась на кровать, вытянула больную ногу. Простыня была прохладной, но уют быстро окутал, а уже через пару минут женщина вернулась с подносом: глубокая миска с паром над супом, чай в кружке с облупившейся розой и печенье на блюдце.

– Вот, – сказала тихо. – Хоть немного съешь. Потом отдохнешь.

Ба села рядом, кивнула, посмотрела на повязку.

– Давай сюда лапу. Посмотрим, что там.

Ее пальцы были теплыми, крепкими. Она сняла старый бинт, нахмурилась, цокнула языком – и ловко, без суеты, перевязала ногу новым, мягким и плотным. Действовала с той скоростью и уверенностью, которая не терпит возражений. Когда закончила, поправила плед по бокам, укрывая не только тело, но и тревоги.

Уже у двери она обернулась. Свет ночника мягко подсвечивал ее фигуру.

– Сладких снов, моя звездочка.

– Добрых снов, – прошептала я, чувствуя, как внутри наконец все становится на свои места.

Я не сразу поняла, где нахожусь. Темнота вокруг была ненастоящей – не полной, а пыльной, как в старом чулане. Сверху пробивался тусклый, желтоватый свет, сквозь мутное стекло. Все казалось размытым и чужим.

Я стояла в комнате, которую не узнавала. Она напоминала и дом, и зал ожидания: скрипучий деревянный пол, приглушенные стены, в углу – комод. На нем стояла фотография в рамке. Я подошла ближе и взяла ее в руки. Металл рамки отдал в ладони тонкой вибрацией – где-то внутри прятался крошечный механизм, и он уже тикал.

На снимке – пятеро. Летний парк держит их в теплой рамке: свет прореживает листву, на траве ломаются солнечные пятна, в глубине пробегает дорожка для велосипедов. Справа, почти у кромки кадра, – мужчина лет пятидесяти с небольшим. Рубашка со свернутыми до локтей рукавами, расслабленные плечи. В его улыбке есть то спокойствие, от которого внутри становится тихо, ладонь опущена, казалось, он только что кого-то обнял и еще не успел отпустить.

Рядом – женщина лет сорока пяти, может старше. Короткая стрижка открывает линию шеи, тонкая цепочка поблескивает на ключице. Взгляд прямой, участливый, губы тронула едва заметная улыбка. В ней – опора: та самая внутренняя собранность, из-за которой хочется верить, что любые суетные тревоги в конце концов рассосутся. Плечом она чуть наклонена к мужчине – движение маленькое, но очень домашнее.

С левого края – девочка лет десяти в белом платье. Тонкий хлопок просвечивает на солнце, на запястье болтается нитка с бусиной. Волосы распущены и взъерошены ветром; на щеке пятнышко от мороженого, которое она, кажется, не заметила. Улыбка открытая, лишенная тени сомнения – из тех, что светят дольше, чем вспышка камеры.

Чуть позади всех, на полшага, – старший сын. Выше остальных, плечи широкие, подбородок приподнят. На лице хитрая, живая усмешка; уголок рта «держит» кадр, как будто он единственный знает смешную реплику, прозвучавшую перед щелчком. Кисть правой руки легкая, почти невесомая, лежит у средней фигуры на лопатке – жест привычной защиты, старшинства.

И в центре – юноша, по виду около двадцати, близкий к моему возрасту. На нем простая футболка, под ней улавливается напряжение ключиц. Лицо смазано – не целиком, а словно поверх прошел тонкий мазок движения или легкий блик от стекла объектива. Черты расплываются, грани не ухватить; зато глаза – кристально ясные, в фокусе, как два темных семени в молочном стекле. В этих глазах – тревога и сдержанность, попытка удержать внутри то, во что сам едва верит. Улыбка есть, но она работает отдельно от взгляда, и из-за этого в общем хоре счастья слышится лишняя нота.

Фон не пуст: на траве у ног – клетчатый плед, пластиковый стакан с лимонадом, в крышке застряла трубочка; рядом лежит надкушенное яблоко. Слева, за плечами семьи, мелькает коляска и рука незнакомой женщины, застывшая в движении. На дальнем плане вода в пруду ловит солнечные блики, и от них кажется, что снимок чуть шуршит. Края фотографии мягко выцветшие, по стеклу тончайшая пыль – если провести пальцем, останется дорожка. И все это – тепло, близость, смех – держится на четырех уверенных лицах и одних тревожных глазах в центре. Именно они не отпускают.

Я коснулась девочки – и в голове вспыхнул звонкий смех. Легкий топот, кто-то пробежал совсем рядом, почти коснувшись плеча. Я резко обернулась – никого. Только пустая комната и тихое дрожание воздуха – он еще помнил ее движение.

Потом мои пальцы легли на изображение мужчины. Бархатный голос разлился теплом, и к нему примешался смех:

– Ну, опять ты мороженое уронила, – прозвучало с мягкой усмешкой. – Вечно ты в пятнах ходишь.

Я невольно улыбнулась.

Женщина откликнулась почти сразу. Слова прозвучали так привычно, что пахнуло чем-то родным:

– Обед готов… иди уже.

И в этой фразе было столько заботы и неторопливости, что на миг захотелось поверить – стоит шагнуть, и там действительно ждет накрытый стол.

Старший сын заговорил насмешливо и дружески, голос звенел весельем:

– Ну ты и зануда. – В этих словах чувствовался живой подкол, которым дразнят только по-настоящему близкие.

И, наконец, я коснулась фигуры в центре.

Перед глазами вспыхнуло нечто чуждое фотографии: крыша. Вечерний воздух тянул холодом, а он стоял на самом краю, пальцы судорожно сжимали карниз. Футболка липла к спине, волосы трепал ветер, но он не шевелился – только смотрел вниз, туда, где темнота сливалась с улицами. В груди у меня оборвалось: это было слишком живо, слишком реально, словно я сама оказалась рядом. Его глаза – те самые, тревожные и четкие – смотрели в пустоту так, будто ответа там уже не будет.

В тот же миг – все оборвалось.

Фотография выскользнула из пальцев и с грохотом ударилась о пол – звук был таким резким, что в висках отозвалось болью. Стекло треснуло, разлетелось, и вместе с ним внутри меня что-то тоже сломалось.

Грудь свело, ток пронзил изнутри, лишая воздуха. И сразу – крик. Он взорвался не снаружи, а прямо в черепе: пронзительный, надрывный, не похожий на человеческий даже. В нем не было слов – только сплошная боль, оглушающая, режущая, как рвущая на части живое мясо.

Все тело охватил жар. Я почувствовала, как кожа вспыхнула, как дыхание стало обжигающим. Запах гари ударил в нос – острый, едкий, слишком настоящий, чтобы быть сном. Мир качнулся и застонал, пол под ногами превратился в раскаленный металл.

Я рухнула на колени, прижимая ладони к голове, стараясь заглушить голос, но он звучал внутри – сильнее любого звука, как сердце трескалось, и трещина расходилась все шире. Слезы жгли глаза, но не приносили облегчения. Было только это: боль, крик и пожар, в котором невозможно выжить.

Потом – тишина. Звенящая, мертвая, давящая паузой.

Я открыла глаза. Фотографии уже не было. Воздух стал тяжелым. Еще несколько секунд я не могла дышать – горло стянуло так, что казалось, я выдохну пепел. И только потом заметила: в углу комнаты что-то шевельнулось.

Там стоял парень – высокий, неустойчивый. Черты все еще расплывались, зато глаза оставались теми же, что на фотографии – узнаваемыми и мучительно знакомыми. Он начал падать.

Я бросилась вперед и подхватила его. Тело обмякло, не сопротивляясь. Рядом возникла дверь, и за ней сиял мягкий золотистый свет – теплый, зовущий. Я втянула его внутрь, шаг за шагом. Он едва держался на ногах.

Позади осталась темнота и осколки стекла. Ни голосов. Ни семьи. Только пустота.

Я потянулась, чтобы закрыть дверь, – и проснулась.

Глава 11. Рафаэль

Сон начинался как-то странно…

Я оказался в Квадросе. Внутри пусто: ни шума, ни голосов. Только тусклый свет над барной стойкой, как от лампочки, доживающей свой век. Я встал у сцены, оглядываясь по сторонам.

Из темноты послышались аккорды. Едва различимые. Я узнал мотив – старую композицию, ту самую, которую мы играли с отцом. Простая, добрая, но звук постепенно искажался. Струны фальшивили. Один аккорд дрожал. Второй визжал. Третий хрипел – сама гитара рвется на части.

Из тени вышла Она. Тело вытянутое, как кукольное. Платье, сшитое из дыма. Движения медленные, змеиные. Лицо скрыто волосами, но глаза… сначала красные, как кровь на снегу. Потом белые, мертвые, пустые. Они менялись с каждым миганием света, как кадры в заезженной пленке. Ритмично. Ужасающе.

В руках у нее была моя гитара – держала, как дохлую птицу.

– Отвратительный инструмент, – выдохнула Тень, и губы растянулись в улыбке, из которой торчали оскаленные зубы. Пальцы ее не были пальцами. Это были когти. Длинные, как лезвия. Серебристые. Она с силой швырнула гитару о пол. Звук треска: словно чье-то ребро ломается. Я бросился к гитаре, но пол ушел из-под ног. Трещины расходились, как паутина. Из них тянулись щупальца тьмы.

– Ты не спас их. Не спас даже себя, – прошипела она, приближаясь. – Я всегда рядом. Всегда за твоей спиной.

Ее когти потянулись ко мне. Я закричал и проснулся.

Комната была темной и душной. Пот стекал по вискам. На полу лежала гитара – настоящая. Локи тихо скулил рядом, подняв голову. Его взгляд спрашивал: «Опять она?» Я сел на кровати, провел рукой по лицу. Грудь сжимало. Казалось, в легких – пепел.

– Уходи, – прошептал я в пустоту. – Уходи, чертова тварь.

Но я знал: она не ушла. Она притаилась. До следующего сна.

Я опустил ноги на пол. Встал и медленно подошел к гитаре, которая валялась у шкафа. Она лежала неестественно – гриф под углом, корпус почти касается стены. Аккуратно поднял ее, провел ладонью по деке, по струнам.

Цела.

Ни трещин, ни вмятин. Только холод от дерева – она что-то помнит. Я проверил строй. Нормально. Может, чуть расстроилась. Исправимо. Вернул ее на стойку, осторожно поставил, как ставят что-то живое. Отступил на шаг и задержал взгляд.

– Не слушай ее, – тихо пробормотал. – Ты – не отвратительный инструмент. Пес потянулся и зевнул, как бы соглашаясь со мной.

Я все еще стоял, не в силах отвести глаз. Убеждая не только гитару, но и себя. Локи встал, встряхнулся, подошел и ткнулся носом в мою ладонь. Я опустился на корточки, обнял его за шею, уткнулся лбом в шерсть.

– Все хорошо, малыш. Мне просто нужно немного времени.

Он тихо фыркнул в ответ и отступил, позволяя мне встать. Я выпрямился, снова посмотрел на часы. Половина девятого. Если поторопиться – успею пройтись пешком. Так будет лучше.

Душ. Вода чуть холоднее, чем нужно – и это даже кстати. Она смыла остатки сна, шум в голове. Пальцы дрожали, когда вытирался, но это уже не страх. Это просто повседневное утро.

Оделся быстро: черная футболка, светло-серые джинсы, кофта. Четвероногий наблюдал с дивана, слегка виляя хвостом. Его морда говорила: «Сегодня без меня, да?»

– Будь здесь. Присмотри за гитарой. И не трогай мои тапки.

Он выдохнул, положил морду на лапы. Я взял рюкзак, ключи, и вышел из квартиры.

Пятнадцать минут и я у «Квадроса». Внутри темно. Свет нигде не горит. Только у входа кто-то есть. Крепкий парень, плечистый, в охранной куртке, с термокружкой в руке. На вид чуть старше меня, но лицо молодое. Брови широкие, выражение как будто только что вылез из спортзала или подрался с будильником. Он смотрел на меня и сразу прищурился.

– А! Это ж я тебя вчера на кухне видел, – сказал он, ухмыляясь. – Поздравляю с пройденной инициацией. – Он отпил из кружки. – Я, кстати, Тэрри. А ты чего сегодня так рано?

– Мне Веста сказала прийти с утра, – отвечаю. – Ну, вот я и пришел.

Он моргнул, потом сделал «ух» и качнул головой

– Тебе, значит, никто не сказал, да? Мы по выходным с десяти только открываем.

Он слегка повернулся к входу:

– Опять никто ничего не сказал. Типичная «Квадросная» система адаптации. Ты не первый.

– Могу подождать на улице, если надо. – Я почесал затылок.

– Да расслабься, – сказал Тэрри, отодвигаясь от двери и доставая ключ-карту. – Только потому, что ты новичок.

Он открыл дверь и на прощание добавил:

– Но! Кофемашину не трогай. Даже не смотри в ее сторону. Если Кора узнает – сама лично тебя убьет. Даже не спросит, как тебя зовут. Она самая главная злючка в коллективе, но профи в своем деле.

Он подмигнул и вернулся на пост, а я вошел внутрь.

Внутри тихо. На полу – знакомое покрытие катка, ровное, глянцевое, почти зеркальное. Бар еще закрыт. В помещении пахнет моющим средством и чем-то сладким. Я прохожу между столами. В углу лестница. Никто не упоминал, что там. Поднялся наверх.

На втором этаже просторный зал с окнами. Больше света. Сцена. Несколько столов расставлены свободно. Сбоку – маленький бар у кулис. У сцены стоит гитара. Не моя, но словно ждет именно меня.

Я взял ее в руки… сел… сыграл… пальцы вспомнили… начал петь.

– When did I become so numb…

Когда я успел так оцепенеть…

– When did I lose myself…

Когда я успел потерять себя…

– All the words that leave my tongue

Все слова, которые слетают с моего языка…

– Feel like they came from someone else…

Такое ощущение, что они исходят от кого-то другого…

– I'm paralyzed…

Я парализован…

– Where are my feelings…

Где мои чувства…

– I no longer feel things

Я больше ничего не чувствую…

– I know I should…

Я знаю, что должен…

– I'm paralyzed…

Я парализован…

– Where is the real me…

Где же я настоящий…

– I'm lost and it kills me inside…

Я потерян, и это убивает меня изнутри…

– I'm paralyzed…

Я парализован…

Последнее слово повисло в воздухе. Я замолчал. Пальцы замерли на струнах. Сзади хлопки. Я обернулся. У лестницы стоял Калеб и улыбался.

– Ну ты даешь, чувак.

Он подошел ближе.

– Голос у тебя крутой. И подача.

Я опустил взгляд и поставил гитару на стойку.

– Спасибо. Я просто пел.

– Не просто, – сказал он и сел рядом. – Я с детства в музыке. Колледж музыкальный закончил. Я знаю, о чем говорю. У тебя есть то, что надо.

Парень смотрел прямо, спокойно, уверенно:

– Пойдешь далеко. Если не сгоришь по дороге.

Сердце забилось быстрее, и меня чуть перекосило. Слово «сгоришь» задело, как бы в живот ударило изнутри. Не в лоб, а под кожей. Плечи еле заметно дрогнули. Я поднял взгляд и выровнял голос:

– Я постараюсь.

Он молча кивнул, откинулся назад, опираясь ладонями о сцену. Посмотрел в потолок.

– Хорошо тут, да? – сказал Калеб спустя пару секунд. – Пока никого. Чисто. Чуть бы музыка играла – вообще бы не уходил отсюда.

Я только кивнул.

– Кстати, – друг повернулся ко мне. – Ты вообще хочешь петь на сцене? Ну, типа, серьезно? Или просто для себя?

– Не знаю, – ответил я. – Раньше хотел. Потом – не мог. Сейчас… просто играю.

Парень усмехается.

– Это звучит как начало хорошей драмы или как описание всей моей музыкальной карьеры.

Он потянулся к гитаре, взял ее, перебрал струны и через несколько секунд выдал:

– Пойдем вниз? Я хочу кофе, и мне лень ждать, пока все откроется.

– Тэрри сказал, кофемашину трогать нельзя.

– Я знаю, как уговорить Кору.

Мы спустились вниз. В зале было тихо, но уже не пусто. У барной стойки стояли Кора и Хлоя обе в фартуках, обе с утра бодрые, словно кто-то за кадром нажал кнопку «с легким сарказмом».

Кора, темноволосая, с пухлыми губами и тенью строгости во взгляде, протирала стойку резкими движениями, точно вытирала не только капли, но и всю возможную глупость этого утра. Хлоя, ее полная противоположность – светловолосая, с острым носом и ленивой улыбкой. Она стояла рядом, прислонившись к бару и вращала ложку в стакане, перемешивая молчаливое осуждение с каплей терпения.

Вместе они выглядели как инь и ян. Настроенные. Слаженные. И совершенно неприкасаемые до первой чашки кофе. При виде нас обе синхронно приподняли брови.

– Калеб, – не поднимая головы, сказала Кора. – Подойди к машине – и я тебя на ней сварю.

Парень моментально замер, вскинув руки.

– Я даже не моргнул в ее сторону! Честно. Мы просто идем. Спокойно. Без намерений. Ну, почти.

– О да, мы помним твои «почти», – отозвалась Хлоя, скрестив руки на груди. – Особенно тот случай, когда ты пытался «починить» вспениватель.

– Это был акт доброй воли, – парировал парень, – просто оборудование не выдержало моего энтузиазма.

Темноволосая наконец подняла взгляд и смерила его тяжелым взглядом.

– Энтузиазм – это когда ты приходишь вовремя и не трогаешь мою зону. Все остальное – саботаж.

Я стоял чуть позади, стараясь не привлекать внимания. Девушка вдруг перевела взгляд на меня.

– Какой пьешь?

Я чуть опешил.

– Э… американо. Если можно.

Она кивнула и тут же включила машину.

Калеб резко повернулся ко мне, как будто я только что предал его.

– Подожди. Что? Ты что, шепнул пароль? Она тебе кофе делает?!

– У него первое утро, – сказала бариста, не оборачиваясь. – Он ничего не трогал. И он молчит.

– Кора любит молчаливых, – добавила Хлоя, не скрывая усмешку. – И вменяемых.

– И поет он хорошо, – добавила спустя пару секунд, глядя теперь на меня. – Мы слышали сверху. Впечатлило.

Парень хлопнул себя по груди.

– Великолепно. Я зашел за кофе, а вышел статистом в чужом шоу.

– Зато живой, – хмыкнула Кора. – Это уже достижение.

– Это заговор, – пробормотал он. – Я чувствую давление. Вибрации. Предвзятость.

– Это утро, – отрезала девушка. – И порядок. Прими и живи.

Она поставила передо мной чашку. Я едва успел перехватить ее из-под руки.

– Осторожно. Горячий.

– Благодарю, – выдавил я.

Друг повернулся ко мне с трагическим видом.

– Рафаэль. Скажи честно. Ты с ней заранее договорился? Ты шпионил? Или просто родился с лицом, которому все доверяют?

– Не отвечай, – бросила светловолосая. – Пусть Калеб страдает в неведении. Это его карма.

Я сделал глоток. Кофе оказался крепким, обжигающим и нужным.

– Такой как надо, – пробормотал я, и Кора чуть заметно кивнула, оценив правильный ответ.

Я допивал кофе, когда Хлоя посмотрела на экран телефона и цокнула языком.

– Веста на связи. Раздала роли. Калеб – в зале. А ты, Рафаэль, – со мной. На катке.

– Ого. Без подготовки сразу в бой, – протянул он. – Героично.

– Это не боевая арена, а каток, – отозвалась Кора.

Хлоя повернулась ко мне:

– Идем. Покажу, где переобуться. Если катался раньше – тем лучше. Если нет – добро пожаловать в шоу «Упади достойно».

Мы прошли вглубь, к кладовке. Девушка ловко открыла дверь и указала на верхнюю полку:

– Твои – черные. Проверяй, чтобы не болтались. Шнуровка плотная, крест-накрест. И никаких «а я потом подтяну». Ты не в тапках.

Пока я надевал квады, она уже в своих выезжала на середину зала. Спокойно, с коротким перекатом, танцуя без особых усилий.

– Помнишь, как кататься? – крикнула она через плечо.

– Вроде да.

– Отлично. Сейчас проверим.

Поднялся. Мышцы немного напряглись, но равновесие вернулось быстрее, чем ожидал. Два шага, толчок – поехал. Неуверенно, но стабильно.

Хлоя покружилась, вернулась.

– Стоишь и дышишь. Это уже хорошо. Сейчас покажу один простой элемент.

Она вычертила передо мной плавную восьмерку, двигаясь пятками наружу.

– Это «чешуйка» – восьмерка на перекате. Держит ритм и баланс. Смотри: мягкие колени, корпус чуть вперед, не зажимайся. Все остальное – дело времени.

Я повторил. Первый круг вышел с перебором, но потом тело вспомнило. Медленно, но верно.

– Вот, – кивнула она. – Не деревяшка. Это уже победа.

Подъехала ближе.

– И главное – не бойся выглядеть странно. Странные выживают.

Мы еще пару минут катались. Девушка подсказывала коротко, но точно: «Смотри в точку», «Не толкай носками», «Дыши ровно».

К десяти двери щелкнули. В зал начали заходить гости: подростки, семья с двумя детьми, парень в наушниках. У кого-то – свои квады. Кто-то стоял, держась за подругу. Пространство наполнялось голосами, шуршанием сумок, первыми шагами.