До последнего аккорда

– Так, – сказала Хлоя, щелкнув режим «работа». – Вижу: один летун, один потенциальный паникер, и, кажется, пара новичков.

Она бросила взгляд на меня.

– Твоя задача – быть в зоне. Следи за потоком. Подсказывай, но не геройствуй. Не пытайся тормозить телом.

Я кивнул.

– Если кто-то упал, предложи руку. Не тяни за шею и не спрашивай, стыдно ли. Просто спокойно подними. Если они рыдают – зови меня.

– А если я рыдаю?

– Тогда кофе, но только после смены.

Со временем я учился чему-то новому. Где-то вспоминал старые навыки. Вечером каток постепенно опустел. Подростки с шумом снимали квады, кто-то пытался сделать сальто на лавке, кто-то просто сидел на полу, переваривая усталость. Я докатился до бортика, остановился. Девушка уже присела, стягивая защиту с колен.

– Вот так. Каток закрываем, – сказала она, стряхивая пыль с ладоней. – Пятница же.

– И? – я бросил на Хлою вопросительный взгляд.

– Концерт на втором этаже. У нас каждый уикенд движ – пятница, суббота, воскресенье. Веста гоняет артистов, свет, музыку. А каток закрывают пораньше.

– А мы?

– А мы идем в зал.

Мы только успели переобуться, как прилетело сообщение: «Срочно в зал. – В.»

Калеб, проходя мимо, показал экран и закатил глаза.

– Началось. Сейчас будет великая перекличка.

В зале собрались почти все. Кора стояла у стены, Хлоя – сзади, Веста – посередине, лист в руках, лицо собранное.

– Итак, – начала Веста. – Все шло по плану, пока не выяснилось, что у группы, которая должна выступать сегодня в девять, внезапно остался один участник. Другие, судя по всему, растворились в пространстве или их украли пришельцы.

Тишина. Пара человек закашлялись. Женщина продолжила:

– Один он не справится. А номер уже в расписании. У нас всего два часа. Поэтому… – она повернулась к Калебу. – Калеб. У тебя слух, голос, харизма. Давай, дерзай. Вот твой партнер Ли Ен.

Друг застыл, потом сделал шаг вперед.

– Эм… А чего только я? – протянул он, глядя на Ли Ена, как на экзаменационный билет. – Вон Рафаэль тоже талантливый, я слышал, как он утром поет.

Я поднял голову. Пара взглядов повернулись в мою сторону, и мне стало неловко. Я сделал шаг назад.

– У него голос, – добавил Калеб. – И не просто голос – с подачей, с настроением. Я бы один не вытянул, но вдвоем – вполне.

Ли Ен, стоявший чуть поодаль, только пожал плечами, как бы говоря: «Мне вообще все равно, лишь бы не соло».

– Рафаэль? – переспросила Веста, чуть приподняв бровь.

Прежде чем я успел что-то сказать, за моей спиной раздался голос Хлои:

– Он поет. И поет хорошо. Мы с Корой подслушали утром.

Кора, стоявшая у стены с чашкой кофе, кивнула, не глядя.

– Мягкий, уверенный. Не мажет и не визжит, как большинство.

– У него голос, как… – Хлоя задумалась, – как будто дождь пошел в тишине.

Сначала тихо, а потом мурашки.

Я почувствовал, как уши налились жаром. Калеб, сияя, хлопнул меня по плечу.

– Вот видишь? Не я один это слышал.

Женщина скрестила руки, на пару секунд задумалась, потом коротко кивнула.

– Ладно. Репетировать – в мой кабинет. Первый этаж, служебная дверь, на ней табличка. Внутри аппаратура, пара микрофонов, гитара, если надо. У вас полтора часа. Потом – выступление.

Он уже развернулся, потянув меня за собой:

– Пошли, брат. Будем греть зал.

– Только аккуратно с техникой, – добавила она. – И не пугайте охрану.

– Обещать не могу, – бросил Калеб через плечо.

Я еще раз оглянулся – Кора кивнула мне, Хлоя подмигнула.

Вроде все начиналось серьезно, но внутри уже разгоралось что-то странно светлое. Может я и правда готов выйти на сцену?

Глава 12. Сэя

Вскрик – и резкий рывок вверх. Кто-то дернул за невидимую нить, вытаскивая меня из вязкой темноты. Мысль не отпускала: а вдруг это все еще сон? Сердце билось так сильно, пытаясь доказать, что я еще жива. Я проверяла себя: простыня под пальцами, воздух в легких, голос внутри. Все ли на месте?

– Это просто кошмар, Сэя. Просто кошмар. Все в порядке.

Из-под подушки выскользнула книга. Я сразу узнала обложку – розовую, потертую, с выцветшими цветами по краям. Те самые страницы, к которым я всегда возвращаюсь весной, когда хочется чего-то легкого и теплого. Бумага уже чуть шероховатая от времени, углы загнуты, на полях остались едва заметные следы старых заметок.

Книга раскрылась сама, наугад, словно в ней прятался ответ. Листы дрогнули от моего дыхания, и я поймала себя на мысли, что она тянется ко мне, пытается что-то сказать.

«Иногда ты слышишь чей-то крик даже сквозь стены, потому что он совпадает с твоим.»

Я замерла. Строка вцепилась в меня, как лев в добычу, оставив царапины внутри. Глаза цеплялись за каждое слово, будто я должна перечитать их снова и снова, пока они не прожгут дыру в голове.

Не хотела признавать, что она звучит слишком точно, что это не совпадение, а прямое попадание. Я выдохнула резко, почти с досадой, и захлопнула книгу так, что хрустнул корешок.

Спрятала книгу на полку – решительно, словно могла этим жестом заглушить и чужой крик, и свой. Но слова все равно звенели в голове, застряли в черепе и не собирались уходить.

Я пыталась заняться чем угодно, чтобы отвлечься: поправила подушку, сложила одеяло ровнее, закрыла окно наполовину – совершенно бессмысленные движения. Есть особый вид тишины, в которой слышно не то, что есть, а то, чего нет. Сегодняшняя тишина была именно такой – в ней гулко отсутствовало объяснение. Я вспомнила, что еще вчера пообещала себе «завтра не думать об этом», но, как обычно, «завтра» пришло раньше и застало меня неподготовленной. Забавно, как мозг ухитряется притворяться занятым, в то время как единственная настоящая мысль давно стоит в центре, светится и никуда не уходит.

В ванной холодная вода ударила по ладоням. Я умылась быстро, стараясь смыть сон вместе с тревогой. Отражение показывало человека, которого я не хотела узнавать – с меня сняли краску и оставили один набросок.

Поймала себя на том, что ищу ответ в отражении: правда ли это я? Провела по щеке, по линии губ – и внутри все сжалось: в зеркале смотрел кто-то другой, выжженный.

Я пыталась найти в себе хоть тень прежней живости – но не находила.

Хотелось отвернуться и уйти, но отражение держало взгляд, как липкая паутина. Только когда внутри поднялось раздражение, почти злость, я резко отстранилась, вытерла лицо полотенцем и вышла из ванной.

Я на секунду остановилась у двери на кухню, проверяя, не выдаст ли меня что-нибудь: взгляд, интонация, слишком поспешное «все хорошо». Смешно – с бабушкой моя роль всегда одна и та же: не тревожить. Иногда кажется, что в этом и есть наш общий договор о мире. Я не знала, как сказать ей, что все нормально, если внутри нормального меньше, чем обычно.

На кухне бабушка возилась у плиты. В воздухе стоял теплый запах масла и тоста, тарелки тихо позванивали, когда она их переставляла.

– Ты чего так рано? – она удивленно повернула голову, поправляя сползший на плечо рукав халата.

– Проснулась, – коротко ответила я, по привычке обхватив себя за локти, пыталась согреться.

– Нога? – ее взгляд скользнул вниз, к моей ноге.

– Уже почти не болит, – сказала я и машинально пошевелила стопой, проверяя, правда ли это.

Она поставила передо мной чашку чая и села напротив. Чай был горячий, терпкий. Ложка брякнула о фарфор, и этот сухой звук показался громче любых слов. Завтрак прошел в молчании – слов не требовалось. Бабушка иногда кивала сама себе, перекладывая вилку из руки в руку, а я ловила себя на мысли, что именно в этих мелочах есть что-то успокаивающее. Позже бабушка собралась и ушла по своим делам.

После ее ухода в квартире стало слишком тихо. Часы тикали размеренно. Чай остыл. Я перебинтовала ногу, переоделась в свободные штаны и худи, волосы собрала в хвост. Телефон несколько раз пиликнул, но проверять не хотелось. Хотелось только одного – уйти. Выйти на улицу.

На улице было прохладно. Воздух не бодрил – лишь слегка освежал кожу. Я шла без цели, медленно, сейчас время не имело значения. Сначала дворами, потом вдоль дороги, через парк. Смотрела только вперед, стараясь не встречаться взглядами с людьми.

В голове все перемешалось. Мысли не складывались в цепочку – они вспыхивали и гасли, как обрывки снов: строчка из книги, чей-то крик, боль в перебинтованной ноге, лицо бабушки за завтраком. Вроде ничего не произошло, но внутри все разъехалось, разломилось на части.

Иногда я садилась на скамейку – просто перевести дыхание, убедиться, что мир еще держится под ногами. Ладони скользили по холодной поверхности дерева, я сжимала ее пальцами, пока костяшки не белели, и сидела так, считая удары сердца.

Вокруг жизнь текла своим чередом: в парке смеялись дети, кто-то катил коляску, подростки щелкали семечки и громко спорили о чем-то. Проезжавшие машины брызгали водой из луж, где-то рядом лаяла собака. Все звуки сливались в гул – далекий, ненужный, не имеющий ко мне отношения.

Потом я снова вставала и шла дальше, чувствуя, как с каждым шагом нога наливается тяжестью, но не позволяя себе остановиться.

Так прошел целый день – в движении, без направления. Сумерки подкрадывались незаметно, и даже странно было, что ноги все еще держали меня, хотя тело давно просило покоя.

Когда я подняла голову, уже стояла у «Квадроса». Ноги сами привели меня сюда. Вывеска светилась неровно, а изнутри пробивалась музыка.

Я вошла почти наугад, втянутая шумом и светом. Лестница сразу тянула вверх – шаг за шагом я поднималась на второй этаж, слыша, как звуки становятся все громче, плотнее, словно тянули за собой.

Наверху было многолюдно, но не душно: пространство дышало музыкой. На удивление, свободный столик все же нашелся – у боковой стены, с хорошим видом на сцену.

Я села, не снимая худи. Задерживаться не планировала – просто нужно было хоть немного отвлечься.

Свет на сцене приглушился. Зал выдохнул вместе со мной, провалился в полутьму. И тут первые звуки мелодии прорезали шум – мягко, но так отчетливо, что я замерла. Они ударили прямо в память, в самую глубину.

Я узнала мелодию сразу. – Это же «Pray», – прошептала я про себя, и губы дрогнули, едва не сорвавшись на звук.

Песня открыла дверь внутрь меня, в то место, которое я старалась не трогать.

Из полумрака один за другим вышли трое. Сначала только силуэты, расплывчатые, будто тени на экране. Потом свет прожекторов, резкий и слепящий, выхватил их из темноты, представляя по очереди. Каждый шаг казался рассчитанным, каждая пауза – частью.

Толпа затаила дыхание: в этот момент они еще не были просто музыкантами, они выглядели фигурами, вышедшими из иной реальности, несущими с собой что-то, что должно прозвучать именно сейчас.

В центре – Калеб. Единственный знакомый. Стоял прямо, немного напряженно, но уверенно. Черная рубашка подчеркивала фигуру, и на фоне света он выглядел резким силуэтом. По лицу было сложно понять – волнение это или сосредоточенность.

Справа – парень с темными волосами, упавшими на лоб. Он уже повернулся к залу, но я успела лишь скользнуть взглядом по его лицу – черты расплывались в свете. Слева – кореец. Лицо собранное и сосредоточенное. Я заметила это только на секунду, прежде чем свет окончательно ослепил.

Калеб сделал шаг вперед, глядя в зал. Его голос прозвучал звонко и честно – не было игры, только вывернутая наружу внутренняя боль. Он вытаскивал слова прямо из глубины себя:

«The earnest prayer which is always speaking my mind

Before I knew it, I prayed for you to the dark sky»

«Моя отчаянная молитва, всегда звучавшая в мыслях…

Я и не заметил, как начал молиться о тебе темному небу»

Слова ударили так резко, что я непроизвольно подалась вперед, пальцы сжались в кулак на коленях. Горло затянуло тугим обручем; вдох оборвался пополам, и я втянула воздух рывком, лишь бы не рухнуть со стула. Я чувствовала, как под худи напряглись плечи, а в груди стало тесно.

Они начали петь вместе, втроем, и зал сразу наполнился звуком. Я слушала, но не разбирала – голоса переплетались, став одним целым. Музыка была громкой, сильной, и сперва казалось, что в этом нет ничего особенного: просто трое парней на сцене, очередное выступление.

Но чем дольше я сидела, тем яснее становилось: это не «просто так». В этих голосах было слишком много настоящего. Они пели так, словно это была не репетиция и не номер, а единственный шанс выговориться.

И именно тогда повернулся брюнет. Его волосы вновь скользнули на лоб, взгляд прошел поверх зала, мимо людей, он искал не зрителей, а кого-то одного. Когда он запел, голос оказался мягким, с легкой хрипотцой:

«내 기도 끝에 맺힌 간절함이

들린다면 바로 와줘 내 꿈에서»

«Если ты слышишь отчаяние в моей молитве —

Приди ко мне сейчас, в мой сон»

Я вцепилась в край стола. Пальцы одеревенели; в груди сорвался рывок воздуха – во рту остался сухой привкус металла. Его глаза встретились с моими – прямые, обжигающе горькие. Губы дрогнули, я наклонилась вперед, защищаясь от удара изнутри. Горло сжало, и слезы потекли сами – тихо, без звука, за меня.

Хватит. Остановись. Только бы никто не видел. Слезы катились по лицу, как дождь по стеклу: чем сильнее стираешь, тем больше остается разводов.

«제발 내 이름을 불러줘»

«Прошу, произнеси мое имя – снова вдвоем»

«너 없이 살 수 없는 걸 다시 내 품에 안겨줘»

«Я не могу жить без тебя, вернись в мои объятия»

«더는 널 혼자 둘 순 없어

Baby I just pray»

«Больше не оставлю тебя одну, детка, я просто молю»

Три голоса сошлись в одном. Калеб, брюнет и кореец – каждый со своим тембром, но вместе это было как огонь, который вырывается наружу и сжигает все на пути. Стены гудели, свет полосовал взгляд, а внутри что-то раскрылось и вышло наружу. Это был не номер и не концерт. Это была молитва – сломанная, отчаянная, чужая… и в то же время моя.

Свет в зале стал мягче, спокойнее. Музыка стихла. На секунду все замерли, боясь разрушить то, что только что произошло. Я чувствовала, как в груди еще отзывались их голоса.

А потом зал взорвался: аплодисменты, свист, крики. Люди вставали со своих мест, хлопали над головой. Казалось, энергия толпы подхватила и унесла вверх, а я все еще держалась за край стола, оставаясь в своей тишине.

Парни неспешно сошли со сцены. Их шаги казались слишком тихими для этого грохота – как будто они не принадлежали этой толпе, а только что вернулись из чужой реальности.

Первым пошел кореец с сосредоточенным лицом: он держался прямо, но в его взгляде сквозила усталость, словно каждый звук стоил ему больше, чем казалось.

Следом – брюнет. Он тоже не искал глаз публики, не ловил оваций. В его походке чувствовалась усталость, напряжение, что выжгло его изнутри – казалось, он оставил все, что мог, там, на сцене. Они почти сразу свернули в боковую дверь, ведущую за кулисы. Ни слова, ни взгляда. Просто исчезли – так уходят люди, выполнившие невозможное и не ждущие награды.

Внутри стало пусто и тихо. Хотелось верить, что они еще вернутся, что выйдут снова, но в глубине знала: таких моментов дважды не бывает. Толпа гремела, требовала продолжения, а мне вдруг стало ясно, что для них это было не выступление, а признание, сделанное один раз и навсегда.

Калеб задержался. На секунду он выдернулся из общего потока, замер у края сцены. Его взгляд скользнул по залу и упал на меня – как стрела, нашедшая цель.

Он сделал шаг вперед – медленный, но уверенный, и пошел в мою сторону. Улыбнулся: устало, с тенью напряжения, но все же тепло. Это тепло разошлось во мне, как глоток горячего чая после долгого холода.

– Ну здрааасьте, – протянул он. – У тебя, похоже, подписка на странные совпадения.

Я хмыкнула, кутаясь в худи. Он скользнул взглядом вниз:

– Как нога?

– Пока на месте, – ответила я. – Спасибо, что интересуешься.

Парень махнул рукой, будто это и правда само собой разумеется, и щелкнул пальцами.

– Да обычное дело. Я сегодня вообще впервые на этой сцене выступал – и впервые с этими ребятами. Хотя, казалось бы, работаю тут уже два года.

– А звучало так, словно вы давно вместе поете.

Он театрально развел руками:

– Вот это я понимаю комплимент. Особенно приятно, когда все слепили на ходу – буквально за полтора часа до выхода.

– Серьезно? – я приподняла голову, не веря.

– Угу. – Он кивнул и снова щелкнул пальцами, на этот раз с улыбкой. Похоже, это был его привычный жест – не звук, а живая запятая в разговоре. – Ребята из команды Ли Ена слились: просто испарились. Мы уже подумали, что все – отмена. А Веста такая: «Ты у нас самый таланливый, дерзай». Ну а я ей: «А чего только я? Вон Рафаэль тоже талантливый, я слышал, как он утром поет».

Калеб пожал плечами легко, с той самой простотой, которой он умел разряжать обстановку:

– И вот. Быстро собрались, выдохнули – и пошли.

Я кивнула, но уже почти не слышала его. Одно имя вертелось в голове, перекатывалось по слогам – тяжелое и сладкое, прилипшее к языку. Ра-фа-эль. Я беззвучно повторяла его губами, и каждый слог отзывался в теле: «Ра» резал воздух, «фа» падал в грудь камнем, «эль» оставлял острый след на сердце.

– Ладно, мне нужно идти. Долг зовет, был рад увидеть знакомое лицо. Еще увидимся, – последнее, что я услышала, прежде чем Калеб развернулся и быстро направился к служебной двери.

Имя гремело внутри, нарастало, как неукротимый поток. Чем чаще повторяла, тем сильнее оно впивалось, как раскаленный знак. Хотелось стряхнуть его, стереть, но оно поселилось во мне, как навязчивая мелодия, от которой не сбежишь. Но это бред. Я резко мотнула головой – имя не принадлежит мне. Я брежу. Пальцы потянулись к вискам, растирая их, словно можно стереть навязчивый звук вместе с болью.

Я постояла, стараясь выровнять дыхание, но шум зала давил со всех сторон. Наконец шагнула к выходу. И уже у самых дверей кто-то неожиданно выскочил сбоку – я не успела увернуться.

Удар был резким. Воздух выбило из груди, и я потеряла равновесие. Тело повалилось вперед, но крепкие руки подхватили меня в последний момент. Рефлекторно я зажмурилась, и внутри все сорвалось вниз… а когда открыла глаза – увидела его.

Рафаэль. Прямо передо мной. Его светлые глаза встретились с моими – и на мгновение все вокруг исчезло. Шум зала, голоса людей, даже собственное дыхание – время застыло в этой точке.

И в ту же секунду внутри закололо: это те же глаза, что смотрели на меня во сне? Я пыталась ухватить знакомое ощущение, сравнивала, как складывается свет, как переливается цвет – и никак не могла понять. Слишком похоже. Слишком неправдоподобно. Может, мне снова мерещится?

Я вцепилась в его руку, но отпустила почти сразу – проверяла, живой ли он. Кожа была теплой, пульс бился. Но стоило разжать пальцы, и уверенность растворилась: может, я придумала это тепло.

Он помог мне подняться, коротко извинился и исчез, растворился в толпе – в мигающих огнях и гуле голосов – мираж, рассыпавшийся в воздухе.

Я осталась стоять посреди коридора, потерянная. Все вокруг двигалось, люди проходили мимо, смеялись, переговаривались, а для меня все застыло в разломе. Я не знала, что произошло: столкнулась с человеком или с эхом сна.

Мысли метались, не давая зацепиться ни за одну. Если это был он – зачем исчез? Если не он – почему ощущение осталось таким реальным? Может ли сон так точно повториться в яви? Или это моя голова играет в свои игры, подсовывая образы, которых я жду?

Я пыталась найти логику, но каждое объяснение рушилось. Слишком похоже, чтобы быть случайностью. Слишком неправдоподобно, чтобы быть правдой. И все равно внутри была только одна мысль: если это был сон, то почему я все еще чувствую его рядом?

Реальность разорвала тишину тонкой струной. Голос Эйвери прорезал пространство, звонкий и дрожащий, выкрикивающий мое имя. Я дернулась, как от удара тока, и только тогда поняла, что все это время не дышала.