Одержимость Трезубца: Принадлежащая троим. Книга 3

Я снова выдохнул, на этот раз дольше, и потянулся за бутылкой воды на столе. Прохладный пластик в ладони приятно заземлял.

— Невероятно, — пробормотал я, откручивая крышку.

Зазвонил телефон. Резко. Разрезая тишину, словно лезвие. Я замер, моя рука застыла на полпути. Взглянул на экран. И тут же моё раздражение утихло, растаяв, как лёд под тёплой водой. На моих губах появилась улыбка, на этот раз искренняя.

Моя принцесса.

— Что ж, — пробормотал я, беря телефон и слегка откидываясь в кресле. Напряжение в плечах начало спадать. — Хоть что-то хорошее в этом хаосе.

Может, она уже слышала новости. Может, звонила, чтобы подтвердить их, и её голос был бы полон радостного волнения. Чтобы отпраздновать со мной. В конце концов, всё прошло в точности по плану, каждая деталь встала на своё место, как костяшки домино, которые я так тщательно расставил.

Разве нет?

Я ответил немедленно, и мой голос наполнился теплом.

— Здравствуй, принцесса…

— Папа.

Одно-единственное слово… Безжизненное. Напряжённое. Неправильное. Настолько неправильное, что у меня сжалась грудь. Улыбка на моём лице дрогнула, а затем исчезла. Не чуть-чуть. Полностью.

— Что случилось? — спросил я, и мой тон мгновенно изменился, стал резче. Настороженнее. Тепло исчезло из голоса, сменившись чем-то более жёстким, более собранным. Пальцы крепче сжали телефон.

— Тебе нужно слушать внимательно.

Что-то холодное скользнуло по моей спине. Я выпрямился, всё моё тело напряглось. — Что произошло?

Между нами повисла пауза, тяжёлая от невысказанных догадок. Затем Лидия произнесла напряжённым голосом, словно сдерживая что-то… какую-то эмоцию, которую она не могла определить или не хотела выпускать наружу: «Ты всё правильно расслышал, папа». Мои пальцы сжали телефон так, что костяшки побелели.

— Она по-прежнему Директор.

Тишина обрушилась, словно груз. А затем моя рука с силой ударила по столу. Звук, резкий и яростный, треснул по комнате, отражаясь от стен.

— Это невозможно.

Я уже был на ногах, кресло с резким скрежетом отодвинулось по полу. Я уже мерил шагами кабинет, мой разум лихорадочно прокручивал каждую деталь, каждый разговор, каждый тщательно выстроенный план.

— Я позаботился об этом, — рявкнул я, мой голос сорвался на крик, несмотря на попытки сохранить контроль. — Я лично этим занимался. Не может быть, чтобы она всё ещё была там.

На том конце провода Лидия рассмеялась. Но в её смехе не было веселья. Он не был лёгким. Он был резким, даже хрупким. Раздражённым. А под ним скрывалось что-то ещё. Что-то более тёмное, более сложное… смесь неверия и чего-то, что могло быть неохотным уважением. Что-то, от чего у меня сжались челюсти и заскрипели зубы.

— Что ж, она там, — сказала Лидия, и в её голосе прозвучало нечто, опасно близкое к гневу, хотя я и слышал под ним дрожь. — Она всё ещё здесь, всё ещё на ногах и по-прежнему всем заправляет. Как будто ничего и не случилось.

Я замер на полушаге. Моя хватка на телефоне стала такой сильной, что я подумал, будто аппарат вот-вот треснет.

— Объясни.

— Папа… — Она резко выдохнула, и я представил, как она проводит рукой по волосам — жест, который она унаследовала от меня, когда разочарование достигало пика. — Угадай, кого уволили вместо неё.

Я сощурился, пока в голове каскадом проносились мысли, одна острее другой. Я уже просчитывал варианты, оценивал ущерб, предвидел последствия.

Нет. Этого не может быть.

— Говори, Лидия.

Её голос стал глухим и сухим. — Это был Саймон.

На секунду всё замерло. Воздух в моём кабинете, казалось, кристаллизовался, заморозив меня в этом мгновении непонимания.

Затем реальность обрушилась на меня.

— Что?! — Слово вырвалось из меня, когда я полностью выпрямился, а моя свободная рука опёрлась о стол с такой силой, что дерево заскрипело. Сердце заколотилось в рёбрах… не от страха, а от внезапного прилива ярости, грозившего прорвать мой тщательно поддерживаемый контроль.

— Это невозможно, — выдавил я из себя, теперь уже тише, более сдержанно, но оттого бесконечно опаснее. Каждый слог нёс в себе вес угрозы. — Саймон должен был этим заняться. Это была его работа. Его единственная работа.

— Что ж, он чем-то занялся, — с горечью отрезала Лидия, и я слышал, как разочарование просачивается сквозь её обычное самообладание. — Просто не тем, чем ты хотел.

На её конце провода послышалось движение… шарканье ног, шёпот голосов на заднем плане. Должно быть, она всё ещё в офисе, в окружении свидетелей этой катастрофы.

— Она всё перевернула, — продолжила Лидия, её слова полились быстрее, словно быстрая речь могла как-то смягчить удар. — Я не знаю, как ей это удалось, но она это сделала. И теперь все знают, что что-то было не так. Они задают вопросы, папа. Такие, на которые нам нелегко будет ответить.

Мои челюсти сжались так сильно, что я почувствовал, как под кожей дёрнулся мускул. Последствия расходились кругами, как трещины на льду, и каждая грозила разрушить ту безупречную структуру, что я выстроил.

— Как много она знает?

Между нами повисла пауза… слишком долгая, слишком многозначительная.

— Лидия, — её имя прозвучало как предупреждение.

— Она знает, — наконец произнесла Лидия, понизив голос почти до шёпота, словно тихие слова могли сделать это менее реальным. — Она знает, что за этим стоишь ты.

Мои пальцы медленно, осознанно сжались в кулак, пока ногти не впились в ладонь. Острая боль помогла сфокусировать ярость, грозившую затуманить мой рассудок.

— Она сказала это, — неохотно добавила Лидия, вытягивая из себя слова, словно признание, которое она предпочла бы не делать. — Перед всеми. Не напрямую, но намёк был достаточно ясен. Люди не идиоты.

— Достаточно, — мой голос прорезал её слова, как лезвие — шёлк.

Холодный. Резкий. Контролируемый.

Но под этой ледяной поверхностью шевельнулось нечто более тёмное, то, что спало в ожидании именно такой провокации. Та часть меня, что пробилась на самый верх и знала, как устранять препятствия.

— Она блефует, — сказал я. — У неё нет доказательств.

— Ты уверен? — без колебаний возразила Лидия. — Потому что её голос не походил на голос человека, который просто гадает. Она звучала уверенно.

Я не ответил. Тишина на моём конце провода повисла между нами, густая от намёков, которые я не был готов признать. Потому что впервые за многие годы… а может, и десятилетия, под мою броню прокралась толика сомнения. Маленькая, едва заметная, но она была там. Настойчивая. Нежеланная.

Как она могла узнать? Как Серафина смогла раскопать то, что я похоронил так тщательно, так глубоко?

Мысль была абсурдной. Невозможной.

Если только кто-то не проболтался. Если только я что-то не упустил. Если только в моей тщательно выстроенной конструкции не появилась трещина, которую я не заметил. Стук прервал мой вихрь мыслей… резкий, настойчивый, требующий внимания. Моя голова резко дёрнулась к двери, мышцы инстинктивно напряглись.

— Подожди, — пробормотал я в телефон, понимая, что мой голос стал более жёстким и настороженным. — Кто-то стучит в мою дверь.

— Папа, подожди…

— Я перезвоню.

Я сбросил звонок, прежде чем она успела возразить, прежде чем смогла задать вопросы, на которые я не был готов отвечать. Экран в моей руке погас.

Тишина вернулась в мой кабинет, но не принесла облегчения. Это была не спокойная тишина, а затишье перед бурей. Напряжённое. Гнетущее. Удушающее. Словно сам воздух затаил дыхание в ожидании, когда что-то разобьётся вдребезги.

Я нарочито положил телефон на стол, расправляя плечи. Чем бы ни было это вторжение, я разберусь с ним так же, как и со всем остальным… с контролем, с властью.

— Войдите, — позвал я, заставив свой голос вернуться к обычному ровному тембру.

Дверь открылась медленно, почти нерешительно. Само это движение казалось каким-то неправильным, неуверенным — таким, какому не было места в моём мире решительных действий и чётких иерархий. Я уже поворачивался в кресле, уже готовил выражение лица, уже был готов выпроводить любого, кто посмел прервать меня в разгар кризиса.

Пока не увидел его.

Он стоял в дверях, словно призрак самого себя. Взъерошенный, его обычно безупречный вид сменился мятой одеждой и запавшими глазами. Разбитый так, как не бывает от простой усталости. Он прижимал к груди картонную коробку, будто в ней хранились последние остатки его достоинства, а костяшки пальцев побелели на коричневом картоне.

Саймон.

Моё тщательно поддерживаемое самообладание дрогнуло лишь на долю секунды. Из всех, кого я ожидал увидеть, его не было даже в списке.

Глава 110. Я потерял свою должность

От лица Эдварда

— Саймон?..

Это имя сорвалось с моих губ медленнее, чем следовало, словно продираясь сквозь внезапно сгустившийся воздух.

Потому что мужчина, стоявший передо мной, мало походил на того Саймона, которого я знал — собранного, методичного ассистента, у которого ни одна деталь не ускользала из виду.

Эта его версия выглядела совершенно разбитой.

Его костюм был измят так, будто он часами метался на месте, галстук болтался на шее, словно он бросил попытки поправить его на полпути. Волосы, обычно аккуратно уложенные волосок к волоску, были слегка растрёпаны и падали на лоб — такой беспорядок бывает, когда снова и снова проводишь по ним рукой в приступе тревоги. Под глазами залегли тёмные круги, а челюсти были сжаты в едва сдерживаемом напряжении.

И эта коробка… Эта чёртова картонная коробка, зажатая в его дрожащих руках, заставила что-то холодное и тяжёлое опуститься мне на грудь. — Саймон, — повторил я, на этот раз твёрже, выпрямляясь в кресле и откладывая ручку. — Что ты здесь делаешь?

Он вошёл, не дожидаясь разрешения. Медленно. Размеренно. Нарочито. Дверь за ним щёлкнула со зловещей окончательностью, отчего комната вдруг показалась меньше.

Затем он бросил коробку на мой стол. Резко. Звук эхом пронёсся по кабинету, словно выстрел. Резкий. Обвиняющий. Окончательный. У него вырвался короткий, лишённый всякого веселья смешок… горький и сломленный.

— Серьёзно, господин Мур? — спросил он, и я с трудом узнал его голос. Другой. Грубый. Сдавленный едва сдерживаемой яростью.

— Что я здесь делаю? — повторил он, и его губы скривились в уродливой, незнакомой гримасе. Его руки вцепились в край моего стола так, что костяшки пальцев побелели. — Этот вопрос вы должны задать себе.

Я слегка нахмурился, чувствуя, как под раздражением зарождается искреннее беспокойство. — Следи за тоном.

— О, теперь вас волнует тон? — огрызнулся он, подходя ближе и нависая над столом, вторгаясь в то тщательно выверенное пространство, которое я сохранял между собой и всеми остальными. — Теперь вы хотите поговорить о профессионализме? О границах?

Мои челюсти сжались, пока я пытался сдержать собственный гнев.

— Саймон…

— Это вы навлекли это на меня! — перебил он, его голос повышался и срывался от чего-то первобытного и отчаянного. Его глаза блестели, но от ярости или от горя, я не мог разобрать. — Вы разрушили мою жизнь. Вы это понимаете? Вы всё уничтожили.

Слова ударили сильнее, чем должны были. Не из-за того, что он сказал — меня обвиняли в худшем люди и получше. А из-за того, как он это сказал. Неподдельная мука, сочившаяся из каждого слога. Я медленно выдохнул, возвращая своему тону сдержанную, размеренную интонацию, которая так хорошо служила мне в бесчисленных столкновениях.

— Успокойся, — сказал я, резко, но ровно, сохраняя нейтральное выражение лица, несмотря на беспокойство, подступавшее к горлу. — И объясни, что, чёрт возьми, случилось. Перестань кричать и объяснись.

Это стало последней каплей.

Он с такой силой ударил кулаком по моему столу, что лампа затряслась, её свет на мгновение моргнул и снова выровнялся.

Громко. Яростно. Звук повис в воздухе между нами, словно вызов. — Я кричу?! — рявкнул он. Его глаза были широко раскрыты, почти дикие от смеси ярости и отчаяния, которую я редко в нём видел. — А почему мне не кричать? Скажите мне… почему нет?!

Он слегка наклонился вперёд, тяжело дыша, его грудь вздымалась, будто он только что пробежал милю. На висках, несмотря на прохладу от кондиционера, выступили капельки пота.

— Я вас предупреждал, — продолжил он, с такой яростью ткнув в мою сторону пальцем, что его рука задрожала. — Я говорил вам, что это не сработает. Говорил. Но вы…

Он издал горький смешок — такой рождается из глубокого разочарования. — Вы велели мне довести это до конца, — сказал он, его голос стал ниже, мрачнее и обвинительнее. — Вы велели мне уволить госпожу Вейл.

Я ничего не сказал. Наблюдал за ним. Дал ему выговориться, зная, что, прервав его, лишь подолью масла в огонь.

— И я сделал! — продолжал он, его голос снова повысился, срываясь на краях. — Я следовал вашим инструкциям. Сделал в точности то, о чём вы просили. Каждое слово, каждая процедура. А теперь посмотрите на меня!

Он дико замахал руками, указывая на себя, его движения были нескоординированными, почти безумными.

— Уволен. Просто так. Исчез, — его голос колебался между яростью и чем-то, что было ближе к горю. — Я потерял свою должность в крупнейшей компании штата… вот так просто! Двадцать пять лет службы, верности — и всё это ничего не значило.

На последнем слове его голос дрогнул, и на мгновение я подумал, что он вот-вот сорвётся. — И вы говорите мне успокоиться? — добавил он, и его смех стал пустым, лишённым всякого веселья. — Нет. Нет, я не буду.

Между нами повисло молчание. Тяжёлое. Напряжённое. Удушающее в своей силе.

Я слегка откинулся назад, сложив пальцы домиком, и стал его изучать… по-настоящему изучать. Растрёпанные волосы, мятая рубашка, тёмные круги под глазами, говорившие о бессонных ночах.

Это был не просто гнев. Это был человек на грани срыва.

— Как, — медленно произнёс я, мой голос опустился до размеренного спокойствия, резко контрастирующего с его хаосом, — всё пошло не так?

Саймон на секунду замер. Словно сам вопрос сбил его с толку, будто он ожидал чего угодно, только не искреннего интереса. Затем он покачал головой, проведя рукой по волосам и сделав их ещё более растрёпанными, чем прежде.

— Я не знаю, — пробормотал он, его голос вдруг стал тихим, побеждённым. — Я этого не понимаю.

Мои глаза слегка сузились.

— Объясни.

Он прерывисто вздохнул, его плечи поникли, словно часть боевого запала покинула его. — Всё шло по плану, — сказал он, его тон теперь был неровным, колеблющимся между замешательством и разочарованием. — В точности, как вы и хотели. Я вызвал её. Сказал, что она уволена. Всё прошло гладко. Чисто. Даже профессионально.

Он замолчал, его челюсти задвигались, пока он искал нужные слова. Брови глубоко сошлись на переносице. — Даже слишком чисто, — добавил он себе под нос, словно само это воспоминание его тревожило.

— И? — подтолкнул я его, сохраняя нейтральный тон.

— А потом… — он запнулся, его взгляд впервые с тех пор, как он вошёл, метнулся в сторону от моего. — Она сказала, что пойдёт с этим к начальству.

Я тихо хмыкнул, не в силах сдержать реакцию. — И ты ей поверил?

— Нет, — тут же ответил он, с новой силой замотав головой. — В том-то и дело… я не поверил. Я думал, это блеф. Отчаянная попытка спасти свою работу.

Он снова рассмеялся, но в этом смехе не было веселья, лишь горькое осознание собственного просчёта.

— Она не первая сотрудница, которая пытается провернуть этот трюк, — добавил он с защитными нотками в голосе. — Они все говорят одно и то же. „Я сообщу об этом. Я пойду выше. Вы об этом пожалеете“. И никогда ничего не происходит. Это всегда пустые угрозы от людей, которые знают, что проиграли.

Глава 111. Как ей это удалось?

От лица Эдварда

Он поднял на меня взгляд.

— Но в этот раз… — он замолчал, подбирая слова. Тяжело сглотнув, так что его кадык заметно дёрнулся, он продолжил: — Я никак не ожидал такого исхода.

Тихое напряжение пробежало по моему позвоночнику, застыв льдом между лопаток. — Какого исхода?

— Ей дали аудиенцию, — произнёс он, и слова прозвучали глухо, недоверчиво. Это заявление глухим ударом отозвалось у меня в груди. Неправильно. Всё в этой ситуации было неправильным.

— Что?

— Они её впустили, — повторил Саймон, теперь уже медленнее, выговаривая каждое слово так, словно сам всё ещё не мог в это поверить. — Они и вправду её выслушали.

Мои пальцы чуть сильнее сжали подлокотник, костяшки побелели.

— Это невозможно, — произнёс я, сохраняя голос тихим и ровным, несмотря на то, что в голове били тревожные колокола.

— Выслушали, — настоял он, и я услышал, как в его голос возвращается раздражение, заостряя каждый слог. — Они выслушали её. Всё, что она сказала. Каждое-каждое обвинение.

— Такого никогда раньше не было, — пробормотал я, скорее себе, чем ему.

— Я знаю! — рявкнул он, всплеснув руками. — Именно об этом я и говорю!

Теперь он начал мерить шагами комнату, его движения были беспокойными и взвинченными, словно зверь в клетке, проверяющий прутья. Каждый шаг отдавался эхом его растущей тревоги.

— Они так не поступают. Они не рассматривают подобные жалобы, особенно от кого-то вроде неё. Не на таком уровне. — В его голосе звучала нотка отчаяния, словно повторение этого могло как-то прояснить ситуацию.

Он резко остановился, шаркнув ботинками по полу. Повернулся ко мне, ища в моём взгляде понимания. — И всё же… они это сделали.

Между нами повисло молчание. Густое. Гнетущее. Удушающее.

— И что потом? — спросил я, хотя часть меня страшилась ответа.

Саймон издал безрадостный смешок, горький и пустой. — А потом всё пошло к чертям, — сказал он, проведя рукой по волосам так, что они встали дыбом. Его глаза потемнели, тени в них сгустились, словно грозовые тучи.

— Они вызвали меня, — продолжил он, понизив голос. — Все трое. Сидели там, словно… словно судьи на трибунале, глядя на меня сверху вниз со своих высоких кресел.

Мои челюсти сжались, напряжение волной прошло по мышцам.

— И?

— И они попросили меня всё объяснить, — сказал он, его руки сжали край картонной коробки так, что костяшки побелели. — Обосновать моё решение.

— И ты не смог?

— Я… — он замолчал, и его лицо исказила гримаса, в которой смешались стыд и непокорность. — Я пытался. Бог, я пытался. Но это не имело значения. Каждое моё слово, казалось, лишь глубже рыло мне яму.

Его голос понизился почти до шёпота.

— Они уже знали.

Холодное чувство поселилось у меня в животе, растекаясь по венам ледяной водой.

— Что знали?

Он замялся, его взгляд скользнул мимо моего и остановился на какой-то точке за моим плечом. Затем: — Что я действовал не один.

Между нами повисло молчание, густое и удушающее. Мой взгляд заострился, изучая каждое микродвижение на его лице.

— И что ты сказал?

Саймон посмотрел на меня. На этот раз по-настоящему посмотрел, его глаза изучали мои, словно надеясь найти в них какое-то прощение. — Думаешь, у меня был выбор? — тихо спросил он, и в его словах прозвучала тяжесть признания.

Выражение моего лица стало жёстким, каждый мускул окаменел.

— Ты назвал моё имя.

Это был не вопрос. Он ответил не сразу, его горло дёрнулось, когда он тяжело сглотнул. Но в этом и не было нужды. Выражение его лица… вина, смешанная со страхом и чем-то, что могло быть сожалением, говорило само за себя.

— Я запаниковал, — наконец пробормотал он, слова посыпались из него торопливым потоком. — Они давили на меня, засыпали вопросами. То, как они на меня смотрели… будто я был чем-то, что они соскребли со своих ботинок…

Он помотал головой, движение было дёрганым и взволнованным.

— Я никогда не видел ничего подобного. Никогда не чувствовал себя таким ничтожным.

Моя челюсть сжалась ещё сильнее, мышцы заныли от напряжения. — А теперь? — спросил я, мой голос был тщательно сдержанным, несмотря на гнев, кипевший под поверхностью.

Он издал пустой смех, горький и самоуничижительный. — Теперь я здесь, — сказал он, указывая на коробку широким жестом, который охватывал всё его ничтожное существование. — Безработный. Разорённый. С уничтоженной репутацией. А ты…

Его глаза впились в мои, в их глубине боролись обвинение и зависть. — А ты всё ещё стоишь здесь, как будто тебя это совсем не коснулось. Словно ты сделан из Тефлона, и с тебя всё просто соскальзывает.

Я не ответил.

Мои мысли уже покинули эту комнату, мчась по коридорам возможностей и угроз. Последствия расходились спиралью, и каждое было тревожнее предыдущего.

Серафина.

Эта женщина… та, которую должны были развернуть на пороге, отшить, прежде чем она успела бы произнести хоть слово. Она не должна была прорвать внешнюю оборону, не говоря уже о том, чтобы проникнуть во внутреннее святилище. Её не должны были выслушать, признать или запомнить. И уж точно она не должна была выйти оттуда живой, с незапятнанной репутацией.

И всё же вот мы здесь.

— Она всё перевернула… — слова сорвались с моих губ, едва слышные, словно произнеси я их громче, и невозможная реальность стала бы более осязаемой.

Саймон фыркнул, звук был резким от недоверия. — Перевернула? Она всё уничтожила. Всё, что мы построили… исчезло.

Мой взгляд потемнел, тени легли во впадины под глазами. В челюсти дёрнулся мускул.

— Как?

— Я же сказал, — произнёс Саймон, и в каждом слоге сквозило отчаяние. Его руки сжимались и разжимались по бокам. — Я не знаю. Не могу этого понять. В одну минуту всё было идеально выстроено, каждая деталь на своём месте. А в следующую… — Он сделал жест, словно рушится здание. — Всё развалилось.

Он покачал головой, движение было медленным и полным поражения.

— Она вошла туда так, будто это было её место, — добавил он, его голос стал тише, почти благоговейным. — Словно ей принадлежал сам воздух в комнате. И каким-то образом… они отнеслись к ней именно так. Словно у неё было на это полное право.

Снова опустилась тишина, тяжелее, чем прежде. На этот раз она несла в себе нечто большее, чем напряжение. В ней было что-то более острое, более взрывоопасное… клинок, ждущий, когда его извлекут из ножен. Атмосфера в комнате изменилась, зарядилась энергией, от которой воздух казался разреженным, и дышать стало труднее.

Я уставился на стол, мой взгляд застыл на полированной текстуре дерева.

Но я его не видел.

Вместо этого я видел её… то, как она, должно быть, шла по тем залам, уверенность в её походке, сталь в её позвоночнике. Ту женщину, что появилась из ниоткуда и с хирургической точностью всё перевернула.

Это имя.

Серафина.

Оно эхом отдавалось в моём сознании, словно вызов, словно объявление войны.

Мои пальцы медленно сжались на поверхности стола, ногти впились в дерево с такой силой, что оставили бледные полумесяцы. В груди начала кристаллизоваться холодная ярость, расползаясь по венам, словно мороз.

Когда я заговорил, мой голос прозвучал низко и сдержанно, каждое слово было выверенным и взвешенным. Но под этой осторожной сдержанностью скрывалось нечто более тёмное, нечто, что сулило последствия. — Как… — я сделал паузу, мои брови сошлись на переносице, пока я осмысливал всю дерзость того, чего она добилась. Затем я поднял взгляд. Холодный. Резкий. Сосредоточенный с хищной напряжённостью.

— Как ей это удалось?

Глава 112. Утащу тебя с собой

От лица Эдварда

— Как ей это удалось?

Этот вопрос сорвался с моих губ тише, чем я намеревался, едва слышным шёпотом прорезав напряжение в комнате.

Но он не был слабым, отнюдь нет. В словах чувствовалась острота — резкая и точная. Контролируемая, обдуманная… такой вопрос требовал ответа и не допускал уклонений.

Саймон издал резкий, безрадостный смешок, который скрежетом прошёлся по тишине. — И какого чёрта я должен это знать?! — рявкнул он, вскинув руки с такой яростью, что я внутренне содрогнулся. — Я что, по-твоему, в её голове сидел? Всё, что я знаю, это…

Он ткнул пальцем себе в грудь — этот жест в своей напряжённости был почти насильственным.

— Я уволен.

Слово упало между нами, словно камень, брошенный в тихую воду, и во все стороны пошли круги последствий. На этот раз громче. Окончательно. Бесповоротно. — И вспомни, что я пообещал тебе в тот день, когда ты попросил меня об этом. — Его голос понизился, каждое слово было тщательно взвешено.