Одержимость Трезубца: Принадлежащая троим. Книга 3

Что-то в его тоне изменилось, переходя в регистр, от которого мой пульс участился. Ниже. Мрачнее. Угрожающий так, что это обходило логику и било прямо по инстинктам. У меня сжался живот, мышцы напряглись, несмотря на все мои попытки сохранить самообладание.

Внешне этого не было заметно… я давно научился сохранять лицо нейтральным, непроницаемым. Но внутри уже начали бить тревожные колокола.

Саймон сделал шаг вперёд, и его тень легла на мой стол. Не то чтобы агрессивно. Не совсем. Но достаточно близко, чтобы я почувствовал запах кофе из его рта, ощутил жар его гнева, расходящийся волнами, словно от печи. Достаточно близко, чтобы почувствовать нарастающее давление, как в запертой комнате. Словно стена, сдвигающаяся дюйм за неумолимым дюймом.

— Ты ведь помнишь, не так ли? — надавил он, его взгляд искал подтверждения на моём лице.

Я не ответил, тщательно сохраняя пустое выражение лица. И не было нужды. Потому что я помнил… каждое слово, каждую интонацию, каждую невысказанную угрозу, что висела в воздухе между нами в тот день. Ясно как день. Кристально ясно, словно это произошло вчера, а не несколько недель назад.

— Если это раскроется…

Его голос эхом отдавался в моей памяти — тогда он был спокойным, размеренным, почти разговорным.

— Я потеряю работу.

Резко. Прямо. Без возможности для толкований или недопонимания.

— И если это произойдёт…

За этим последовала пауза — намеренная и расчётливая. Тяжёлая от подтекста.

— Я утащу тебя за собой.

Воспоминание ударило, как пощёчина, — жгучая и невозможная для игнорирования. Резкая. Неприятная. Неизбежная, как бы сильно я ни желал обратного.

Голос Саймона вернул меня в настоящее, заякорив в этом моменте, в этом кризисе. — Я не шутил, — тихо сказал он, и мягкость его тона была почему-то более угрожающей, чем его предыдущие крики. — Ни тогда. Ни сейчас.

Тишина заполнила кабинет, словно вода, заливающая тонущий корабль. Но она не была пустой — она была густой от невысказанных обвинений и нарастающего ужаса. Она давила на плечи, мешая дышать.

— Надеюсь, ты готов нести это последствие, — продолжил он, его взгляд впился в мой с такой силой, что отвести глаза было невозможно. — Потому что, если всё пойдёт не так, на мне это не остановится. Ты ведь знаешь, правда? Они будут копать. Они всё найдут.

Мои пальцы слегка сжались на полированной поверхности стола, ногти впились в дерево. Медленно. Контролируемо. Единственный внешний признак бури, бушевавшей внутри. Но внутри… Что-то сдвинулось, словно тектонические плиты, скрежещущие друг о друга перед землетрясением. Потому что всё должно было быть не так. Даже близко не так.

Всё должно было быть чисто, хирургически точно. Просто. Её увольняют за некомпетентность или неподобающее поведение… что-то правдоподобное, что не вызовет вопросов. Она исчезает из нашего мира, растворяется в безвестности. Конец истории. А не этот хаос. Не этот бардак, который грозил поглотить нас обоих.

Не… Разоблачение.

От этого слова по моим венам пробежал лёд.

Саймон коротко выдохнул, теперь внимательно наблюдая за мной с сосредоточенностью хищника, оценивающего следующий ход своей жертвы. А затем он усмехнулся. Едва заметная усмешка, лишь лёгкое подёргивание губ. Горькая. Всезнающая. — Судя по твоему лицу… — медленно произнёс он, склонив голову, как любопытная птица, разглядывающая что-то завораживающее и ужасное. — Кажется, ты вспомнил.

Я молчал.

Он кивнул, словно моё молчание подтвердило все его подозрения. — Хорошо, — добавил он, и в его тоне проскользнуло удовлетворение. — Потому что я тоже кое-что помню.

Его голос затвердел, теряя всякое подобие вежливости. — Ты сказал мне, что понесёшь это.

Мой взгляд заострился, с новой силой сфокусировавшись на нём. — На что ты намекаешь?

— О, я ни на что не намекаю, — тут же отрезал он, слова прозвучали отрывисто и обдуманно. — Я говорю прямо. Это ты сказал. Твои слова. Не мои.

Он подошёл ещё ближе, вторгаясь в пространство между нами, а его голос понизился до чего-то почти интимного в своей угрозе. — Так что теперь… — продолжил он, его губы изогнулись в чём-то, что не было похоже на улыбку, — не я один обожгусь.

Слова упали с весом угрозы. Тяжёлые. Намеренные. Рассчитанные на то, чтобы ранить. — Ты тоже это почувствуешь, — добавил он, его глаза сузились, пока он изучал мою реакцию. — Может быть, даже сильнее.

Моя челюсть невольно сжалась, под кожей дёрнулся мускул. Он заметил это маленькое предательство. Отметил с явным удовольствием. И отложил на будущее. — Потому что я уверен, ты знаешь вовлечённых в это людей, — сказал он, позволяя намёку повиснуть в воздухе.

И именно эта фраза. Именно она осела глубоко в груди, холодная и непрошеная. Потому что я действительно знал. Я слышал о них, слышал шёпотом рассказанные истории, которые ходили вполголоса. В определённых кругах все о них слышали.

Не лично, слава Богу.

Не напрямую. Но достаточно, чтобы понимать расклад. Достаточно, чтобы знать правила. Достаточно, чтобы осознавать, что это не те люди, которым переходят дорогу. Не с лёгкостью. Не по неосторожности. Не без принятия того факта, что последствия будут быстрыми и беспощадными.

И внезапно, впервые с тех пор, как начался весь этот кошмар, под моё тщательно поддерживаемое самообладание прокралось что-то незнакомое.

Не паника, нет.

Нет.

Я не паниковал, я слишком хорошо себя для этого натренировал. Но осознание. Острое, как разбитое стекло. Холодное, как зимняя вода. Точное, как лезвие хирурга. Такое осознание, которое заставляет твои инстинкты выживания встрепенуться и обратить внимание.

Саймон снова рассмеялся, на этот раз мягче, звук был почти нежным в своей жестокости. — Ага, — пробормотал он, читая моё молчание, как открытую книгу, и интерпретируя каждое микровыражение, которое я не смог до конца подавить. — Теперь до тебя доходит.

Глава 113. Настойчивая крыса

От лица Эдварда

Я медленно выпрямился, заставляя своё лицо снова стать нейтральным. Сдержанным. Неприкосновенным. Маска, которую я носил годами, так хорошо служила мне в залах заседаний и на переговорах.

— Ты слишком остро реагируешь, — сказал я, хотя, едва слова сорвались с моих губ, я понял, что это была ошибка.

Он моргнул, его челюсть на мгновение отвисла. Затем он рассмеялся. Громко. Неверяще. Звук эхом отразился от стен кабинета, резкий и горький. — Слишком остро реагирую? — повторил он, и его голос становился всё выше. — Ты думаешь, это я слишком остро реагирую?

— Я думаю, ты поддался эмоциям, — холодно ответил я, каждое слово было взвешенным и продуманным. — Ты только что потерял работу. Ты не можешь мыслить ясно.

Это его задело. Я видел, как удар достиг цели. Промелькнувшая в его глазах искорка… боль, смешанная с яростью. Гнев, перерастающий во что-то более опасное. Его руки сжались в кулаки по бокам, костяшки пальцев побелели.

— Не надо, — сказал он, его голос упал до опасного шёпота, который каким-то образом казался громче его предыдущего крика. — Не пытайся всё свалить на меня.

— Я констатирую факты. — Я сохранял ровный, профессиональный тон, будто мы обсуждали квартальные отчёты, а не руины того, кем мы были друг для друга.

— Нет, — рявкнул он, делая шаг ближе. — Ты пытаешься дистанцироваться. Как ты всегда делаешь, когда всё становится по-настоящему.

Я выдержал его взгляд. Не моргая. Отказываясь позволить ему увидеть дрожь, которую я чувствовал нарастающей внутри. — А что, если так?

Тишина. Напряжённая. Взрывоопасная.

Воздух между нами казался наэлектризованным, потрескивающим от всего недосказанного. Саймон долго смотрел на меня, его грудь вздымалась и опускалась в такт едва сдерживаемому дыханию.

Затем он улыбнулся.

Но эта улыбка не была дружелюбной. Даже близко нет. Это была такая улыбка, которая появляется перед тем, как что-то ломается, перед тем, как стекло разлетается на куски, которые уже не собрать.

— Можешь попробовать, — тихо сказал он, его голос был полон уверенности, от которой у меня сжался живот. — Ты действительно можешь.

Он потянулся к картонной коробке на моём столе, в которой хранились три года его профессиональной жизни. Поднял её с нарочитой осторожностью. Удобнее перехватил, его движения были медленными и целенаправленными.

— Но это не сработает.

Выражение моего лица оставалось застывшим.

Не мог его изменить. Не осмеливался.

— Я им сказал, — добавил он, его голос обрёл неестественное спокойствие, какое бывает перед бурей. — Твоё имя.

Слова ударили, как последний гвоздь, вбитый в дерево, навсегда что-то запечатав. Негромко. Но абсолютно. — Я не заикался, — продолжил он, наблюдая за моим лицом в поиске любой трещины в фасаде. — Не колебался. Я чётко произнёс каждый слог. Эдвард Мур.

Мои пальцы дёрнулись на бедре. Совсем немного. Тремор был таким слабым, что его можно было бы и не заметить. Но я его почувствовал — это невольное предательство нервов, которые я годами учился подавлять.

— Они меня услышали, — продолжал он, и в его тоне появилась нотка удовлетворения. — И поверь мне… они не похожи на тех, кто забывает подобные вещи. Или прощает их.

Он двинулся к двери с уверенностью человека, который уже победил. Медленно. Неторопливо. Наслаждаясь каждым шагом. Затем он остановился, его рука замерла над ручкой, словно он передумал, хотя мы оба знали, что это не так.

Не оборачиваясь, он сказал:

— Точно так же, как я сказал тебе…

Между нами повисла пауза, полная скрытого смысла. Затем он взглянул через плечо, повернув лицо ровно настолько, чтобы поймать мой взгляд.

Его взор встретился с моим в последний раз. Холодный. Уверенный. Безжалостный.

— Я упомянул им твоё имя, — повторил он, словно само повторение было оружием. — Убедился, что они его записали.

Комната внезапно показалась меньше. Теснее. Словно стены сдвинулись на дюйм ближе, а воздух становился всё реже с каждым вздохом. Моё сердце колотилось о рёбра, хотя лицо оставалось каменным. А затем прозвучали его последние слова. Взвешенные. Продуманные. Неизбежные, как смертный приговор.

— Так что лучше готовься к последствиям.

Слова не просто достигли цели… они осели глубоко, тяжёлые и навсегда, как нечто, высеченное в камне, что уже никогда не стереть.

Саймон не сразу двинулся с места. На секунду он просто застыл, держа руку на дверной ручке, спиной ко мне. Я видел напряжение в его плечах, то, как его костяшки побелели на латуни.

Затем он повернулся. Медленно. Нарочито. Какая бы сдержанность ни была у него раньше, какая бы профессиональная вежливость ни удерживала его от того, чтобы окончательно сорваться, — теперь всё это исчезло. Его глаза горели с такой силой, что воздух между нами, казалось, затрещал. Не от паники. Не от страха. От чего-то гораздо худшего, что гноилось под поверхностью бог знает сколько времени.

Злоба.

Неприкрытая и уродливая, лишённая всякого притворства.

— Всё, что с тобой случится… — сказал он, его голос был низким и ровным, что казалось гораздо опаснее его прежних криков. Каждое слово было взвешенным, продуманным, словно патроны, загоняемые в патронник. — Ты всё это заслужил.

Моя челюсть сжалась. Мускул дёрнулся на щеке, но я не перебил. Не отреагировал. Не доставил ему удовольствия увидеть, как я дрогнул. Но внутри что-то сжалось в тугую пружину, готовую вот-вот лопнуть.

— Потому что ты разрушил мою жизнь.

Обвинение повисло между нами, без ответа и возражений. Его тяжесть давила мне на грудь, но я не позволил этому отразиться на моём лице.

Саймон задержал на мне взгляд на последнюю секунду, его глаза изучали мои. Словно он запоминал каждую деталь моего лица. Словно хотел увидеть, что я за человек, прежде чем всё вокруг нас сгорит дотла.

Затем он повернулся, открыл дверь и ушёл.

Вот так просто.

Щелчок закрывшейся за ним двери эхом прокатился по кабинету… громкий, слишком громкий, отражаясь от стен, как выстрел.

А затем наступила тишина.

Не та спокойная, что наступает после бури. Не та мирная, что приносит облегчение. Эта тишина была удушающей, плотной и гнетущей. Такая, что давит на уши и заставляет собственные мысли звучать громче, чем следовало бы, пока они не становятся почти невыносимыми.

Я не двигался. Не сразу.

Я просто стоял, уставившись на дверь, как будто она могла снова открыться. Как будто он мог вернуться и сказать, что всё это было шуткой, какой-то извращённой проверкой моей решимости. Что ничего из этого не было реальностью. Что всё по-прежнему под контролем, всё ещё можно спасти.

Но дверь оставалась закрытой, и реальность оставалась на своём месте… неприятная и неумолимая.

Я медленно выдохнул, воздух покинул мои лёгкие длинным, контролируемым потоком. Затем я провёл рукой по волосам, на секунду сжав их у корней, прежде чем отпустить. Привычный жест нисколько не ослабил напряжение, нарастающее у основания черепа.

— Чёрт побери.

Слова сорвались с моих губ, тихие и сдержанные, но они не несли в себе той же весомости, что обычно. Они казались пустыми, неадекватными для разворачивающейся вокруг меня ситуации.

Я вернулся к своему столу, каждый шаг был медленнее предыдущего, мои мысли наконец догоняли реальность того, что только что произошло.

Последствия.

Именно это слово он использовал. Последствия. Как будто мы говорили о ядерном взрыве, где ущерб распространяется далеко за пределы первоначальной зоны поражения. Мои пальцы надавили на край стола, когда я слегка наклонился вперёд, глядя на полированную поверхность и не видя её по-настоящему. Текстура дерева расплывалась перед глазами.

Группа Корвинни.

Партнёрство, которое мы выстраивали месяцами, сделка, которая должна была укрепить наши позиции на рынке. Я резко выдохнул через нос.

— Потеряно, — пробормотал я в пустую комнату.

Вот так просто.

Месяцы переговоров, тщательно сформулированных писем и стратегических ужинов. Совещания, затягивавшиеся до раннего утра. Мы идеально позиционировали себя для этой возможности. И всё это теперь висело на волоске, если уже не оборвалось совсем.

Я медленно потёр висок, чувствуя, как острая, настойчивая головная боль зарождается за глазами. Давление нарастало с каждой секундой, вторя напряжению, скручивающемуся в моей груди.

— Этого не должно было случиться, — тихо сказал я, слова едва слышны в пустой комнате… скорее признание, чем утверждение, сказанное больше для себя, чем для кого-либо, кто мог бы слушать.

Всё было просто. Так прекрасно, элегантно просто. Никаких сложностей, которые нужно было бы распутывать. Никакого сопротивления, которое нужно было бы преодолевать. И уж точно не эта катастрофа.

Я слегка выпрямился, моё тело начало двигаться раньше, чем успел среагировать разум, теперь я мерил комнату размеренными, но беспокойными шагами. Ковёр заглушал мои шаги, но я чувствовал, как каждый из них отдавался в костях, — беспокойная энергия искала выход.

— Как… — пробормотал я, качая головой, словно физическое движение могло вытряхнуть какой-то ответ из этого хаоса. — Как до этого вообще дошло?

Она была всего лишь одним человеком. Одной сотрудницей из сотен. Одной женщиной, которая должна была быть незначительной, незаметной, легко управляемой. И всё же… всё изменилось из-за неё.

Я резко прекратил ходить, мои ноги застыли на месте, словно через ботинки проросли корни. Мой взгляд потемнел, тени сгустились на периферии зрения.

— Эта девчонка…

Слова сорвались с моих губ прежде, чем я успел их остановить, горькие и чужие на вкус. Мои губы сжались в тонкую, бескровную линию.

— Она не имела права, — продолжил я под нос, слова набирали жар и инерцию. — Не её дело вмешиваться в вопросы, которые настолько выше её понимания, выше её положения.

И всё же она вмешалась, и не просто вмешалась — она победила.

Осознание этого было горьким и едким на вкус, как испорченное вино, которое я никак не мог выплюнуть. Я повернулся и тяжёлыми шагами вернулся к своему креслу, прежде чем рухнуть в него; кожа скрипнула под моим весом. Я откинулся назад, уставившись в потолок, словно ответы могли быть написаны там, на акустических плитках и в утопленных светильниках.

Если бы кто-нибудь сказал мне этим утром, когда я приехал уверенный, подготовленный, убеждённый в исходе, что всё пойдёт по такому сценарию, что контроль ускользнёт у меня из рук, как вода сквозь пальцы, я бы рассмеялся ему в лицо. Отмахнулся бы от него. Назвал бы его смешным, параноиком, абсолютно заблуждающимся.

И всё же я здесь. Сижу один среди обломков, и всё из-за неё.

Я тихо хмыкнул, звук получился резким и лишённым юмора в тихой комнате, качая головой от абсурдности всего этого.

— Эта девчонка… — пробормотал я, мой тон был пронизан раздражением и недоверием. — Она просто всё разрушила.

Мои пальцы начали выстукивать по подлокотнику ритм, рождающийся из хаоса. Медленный. Размеренный. Ритмичный. Звук заполнил тишину, отсчитывая такт моим мечущимся мыслям.

Я выдохнул снова, на этот раз дольше, чувствуя, как сдувается грудь, а взгляд твердеет с новой решимостью. Мои мысли переключились с паралича шока на знакомую территорию стратегии, планирования, восстановления контроля.

— Она настойчива, — тихо признал я, и в словах прозвучало неохотное уважение, которое я тут же возненавидел.

Слишком настойчива для своего же блага. Больше, чем я ожидал от кого-то столь молодого, столь неопытного. Больше, чем я учёл в любом из своих расчётов. Мои губы слегка скривились во что-то, что не было ни улыбкой, ни чем-то приятным… скорее оскал, чем проявление юмора.

— …словно назойливая крыса, — сказал я, пробуя оскорбление на вкус, обкатывая его, чтобы посмотреть, подходит ли оно.

Но это не приносило удовлетворения, не отражало в полной мере то, что меня грызло. Сравнение казалось неполным, в нём не хватало чего-то существенного.

Потому что ею двигала не просто настойчивость. Это было что-то другое, что-то более фундаментальное. Что-то знакомое, что цеплялось за край памяти, как полузабытый сон, настойчивое и неудобное.

Что-то, о чём я не думал годами, что я намеренно похоронил под слоями времени и расстояния. Выражение моего лица потемнело, тени на нём сгустились. Осознание пришло, нежеланное и неоспоримое. Раздражающее в своей ясности. Нежелательное в своих последствиях.

— …совсем как её мать.

Глава 114. Я ненавижу тебя, Серафина

От лица Лидии

Звонок завершился.

Вот так просто. Без предупреждения. Без утешений. Без плана. Просто… Тишина.

Я уставилась на телефон, и мой взгляд сфокусировался на пустом экране до такой степени, что всё остальное перестало существовать. Я смотрела на него пристально. Словно если я буду достаточно долго концентрироваться, достаточно яростно желать этого, он зазвонит снова. Словно он перезвонит и всё исправит. Скажет что-нибудь… что угодно, что объяснило бы этот бардак, что восстановило бы порядок, который я так тщательно выстраивала.

Но экран оставался тёмным. Неподвижным. Бесполезным. Идеальное отражение моего нынешнего положения. Моя хватка на устройстве усилилась, пальцы сжались так, что края впились в ладонь, оставляя на коже маленькие полумесяцы.

— …Серьёзно? — Слово сорвалось едва слышным шёпотом, горькое на вкус.

Коридор казался слишком открытым. Слишком незащищённым. Люди всё ещё шептались, их голоса сливались в низкий гул, от которого у меня по коже побежали мурашки. Всё ещё говорили. Всё ещё смотрели. Я чувствовала её, эту особую тяжесть чужих взглядов.

Даже не оборачиваясь.

Их глаза. Их любопытство. Их жалость.

И это было хуже всего. Не гнев, не осуждение… а жалость. Словно я была раненым зверем, за которым они могли наблюдать с безопасного расстояния. Я хмыкнула и, резко оттолкнувшись от стены, быстро пошла по коридору, прочь от них, прочь от этих голосов, которые, казалось, забирались мне под кожу, впиваясь в места, до которых я не могла дотянуться, чтобы почесать.

— Невероятно… — Слово вырвалось шипением.

Я толкнула дверь ближайшего пустого кабинета и вошла, захлопнув её за собой с такой силой, что задрожала рама. Звук разнёсся эхом. Громкий. Резкий. Приносящий удовлетворение.

Наконец-то одна.

Я резко выдохнула, и дыхание вырвалось из меня с дрожью. Я тут же начала мерить шагами комнату, и стук моих каблуков по полу создавал неровный ритм, вторивший моему бешеному сердцебиению.

— Как эта сука умудрилась сохранить работу? — рявкнула я. Мой голос, отразившись от стен, вернулся ко мне, звуча более отчаянно, чем я намеревалась.

Ответа не было.

Конечно.

Потому что не было ответа, который имел бы смысл. Не было логики, которая могла бы объяснить, почему всё развалилось так spectacularly. — Как? — снова потребовала я, проводя рукой по волосам и не заботясь о том, что, вероятно, порчу идеальную укладку, на которую сегодня утром потратила двадцать минут. — Как?!

Моя грудь быстро вздымалась и опускалась. Гнев, бурливший где-то глубоко внутри, поднимался и выплёскивался наружу быстрее, чем я могла его сдержать. Эмоция казалась слишком огромной для моего тела, угрожая разорвать меня изнутри.

Всё было решено.

Саймон должен был её уволить. Я идеально подготовила почву, посеяла каждое семя, срежиссировала каждый разговор. Чисто. Просто. Готово. И вот теперь мне пришлось стоять там. Перед всеми. И смотреть, как она всё переворачивает, словно фокусник, проделывающий невозможный трюк.

Смотреть, как она побеждает.

Я стиснула челюсти так сильно, что стало больно, мышцы на лице ныли от напряжения.

— …невероятно.

Я резко прекратила ходить по комнате, впиваясь ногтями в ладони до тех пор, пока кожа не оказалась на грани разрыва. Моя ненависть к ней… Она не была маленькой. Она не была скрытой. Теперь она пылала, как лесной пожар, распространяясь по каждому нерву в моём теле.

Горячая. Всепоглощающая. Растущая с каждым моим вздохом.

— Теперь мне придётся видеть её каждый день, — пробормотала я, и мой голос упал до опасного шёпота, слегка дрожа от едва сдерживаемой ярости. Слова царапали горло, как битое стекло. — В должности Директора.

Это звание было горьким на вкус. Неправильным. Фундаментально неправильным. Эта должность… она должна была стать моей. Я заслужила её годами осторожных манёвров, бессонных ночей, стратегических союзов.

Моей.

— Я работала ради этого, — отрезала я, резко развернувшись на каблуке и возобновив свою судорожную ходьбу. Мои шаги отдавались эхом в пустой комнате. — Я ждала. Я планировала. Я идеально выстроила свою позицию…

А она просто вошла. И взяла. Словно сорвала спелый плод с низкой ветки, будто это было её правом по рождению. «Нет», — тут же сказала я, с яростной убеждённостью мотая головой. Волосы хлестнули меня по лицу. — Нет. Я не приму это.

Прежде чем я успела подумать, моя рука с размаху ударила по стене. Сильно. Боль пронзила ладонь, отдаваясь в запястье. Мне было всё равно. Физическое жжение было почти желанным, отвлекающим от боли в груди.

— Я не могу, — выдохнула я, и мой голос слегка дрогнул, обнажая свежую рану под моим гневом. — Я не могу это принять.

Мою грудь сжало, сдавило так, что каждый вздох стал осознанным усилием. Гнев смешался с чем-то более уродливым. Более глубоким. С завистью. С унижением. С отчаянной, цепляющейся жаждой признания, в которой я бы никогда не призналась вслух.

— Почему ты постоянно получаешь всё, что я хочу? — потребовала я, и мой голос снова повысился, став громче, лишённый всякого притворства. Этот вопрос вырвался откуда-то из первобытных глубин. — Почему?!

Моя рука снова ударила по стене. И снова. Каждый удар резче. Громче. Звук плоти, ударяющейся о штукатурку, стал ритмом, соответствовавшим моему бешеному сердцебиению. — Ты никто! — крикнула я. Мой голос отразился от стен и вернулся, чтобы поиздеваться надо мной. — Слышишь меня? Никто!

Моё дыхание стало неровным. Прерывистым. Рваные вдохи, от которых болели рёбра.

— Я заслуживаю всего, — продолжила я, мой голос немного понизился, но не потерял своей интенсивности. Каждое слово было пропитано убеждённостью, рождённой годами веры в то, что мне должны больше. — А не ты.