Полная версия:
Ты – мой экзамен
– А ещё есть реактивное образование, – произнесла она, глядя куда-то сквозь меня, в пространство. – Это когда человек подменяет свои истинные чувства, которые кажутся ему неприемлемыми или пугающими, на прямо противоположные. Например, когда тебе кто-то очень сильно нравится, но ты боишься этого признания, ты начинаешь проявлять к этому человеку агрессию или подчёркнутое безразличие. Психика как бы говорит: «Нет, я его не люблю, я его ненавижу, видишь, как я груб?». Это такая маскировка, чтобы никто – и прежде всего ты сам – не догадался о правде.
Я слушал её, и каждое слово било под дых. Она буквально препарировала меня сейчас, даже не осознавая этого. Но в какой-то момент я перестал вслушиваться в смысл.
Мой взгляд замер на её губах.
Они двигались быстро, выговаривая сложные термины, и на нижней губе у неё была крошечная, едва заметная родинка. Я вдруг подумал: а какие они на вкус? Наверняка такие же, как её запах – персик с лимонной кислинкой. Умеет ли она вообще целоваться? А был ли у Вики… ну, половой партнёр?
Эта мысль обожгла мозг, как удар током. Перед глазами на мгновение полыхнуло, и я почувствовал, как футболка стала слишком тесной в плечах.
«Так, Волков, тормози! – я мысленно дал себе пощёчину. – Что за хрень у тебя в голове? Ты сидишь на школьной скамейке, обсуждаешь проект по обществознанию, а не сценарий для взрослого кино. Соберись, придурок!»
Но взгляд всё равно возвращался к её губам. Они казались мягкими и до ужаса манящими. В этот момент я был готов отдать все свои медали за один единственный шанс проверить свои теории на практике.
Вика вдруг резко захлопнула тетрадь. Звук был громким, как выстрел в этой тишине.
– Всё! – она решительно встала, отряхивая юбку. – Я набросала основные пункты. Остальную инфу, статьи и ссылки на тесты я скину тебе в Телеграм вечером. Изучишь, хорошо? Нам нужно будет распределить, кто какую часть презентации делает.
Я сидел, задрав голову и глядя на неё снизу вверх, пытаясь вернуть самообладание. Моё тело всё ещё горело от тех мыслей, что крутились секунду назад.
– Мы уже закончили? – хрипло спросил я, чувствуя, что мне категорически не хочется, чтобы она уходила.
Вика посмотрела на свои тонкие наручные часы и удивлённо вскинула брови.
– Дим, ты чего? Целый урок прошёл! Там уже, наверное, звонок на перемену был, просто мы за гаражами не услышали. Физкультура закончилась, нам пора на следующий урок.
Она закинула сумку на плечо, и её волосы снова рассыпались золотистым водопадом.
– Увидимся в классе! – бросила она через плечо, уже на ходу.
Я остался сидеть на скамейке один. Воздух вокруг всё ещё хранил запах персика, но без неё он казался пустым. Я посмотрел на свои руки – они слегка подрагивали.
«Реактивное образование», значит? Маскировка чувств агрессией?
– Кажется, Лебедева, ты только что поставила мне диагноз, – прошептал я в пустоту.
Глава 8
ВикаШкольный день наконец-то выплюнул нас на улицу. Мы с Аней шли по тротуару, обсуждая всё и сразу: от странного поведения Волкова на «физре» до планов на вечер.
– Ладно, «мозгоправ», мне направо, – Аня остановилась у пешеходного перехода и шутливо козырнула мне. – Не заройся в свои учебники слишком глубоко. Помни: у тебя теперь есть целый Волков в напарниках. Используй этот ресурс с умом!
Я рассмеялась и махнула ей рукой.
– Пока, Ань! Напишу позже.
Наши пути разошлись. Я повернула налево, в сторону Садовой. Стоило остаться одной, как я тут же выудила из кармана наушники. Щелчок – и мир вокруг приглушился. Я включила Ariana Grande – «nasty». Этот тягучий, дерзкий ритм идеально ложился в такт моим шагам.
«I just wanna be nasty…» – пела Ариана, и я поймала себя на том, что иду чуть увереннее, чем обычно.
В этот момент телефон в руке коротко вибрировал. Уведомление в Телеграме.
Рома: «Привет. Как колено? Не хромаешь там по Ростову?»
Я невольно улыбнулась. После холодного и сложного Волкова прямолинейность Ромы была как глоток холодного лимонада.
Я: «Привет! Почти зажило, спасибо твоему пластырю. Живу и радуюсь.»
Ответ прилетел почти мгновенно.
Рома: «Радуешься – это хорошо. Но без меня радость неполная, согласись? ;) Слушай, я тут вспомнил, что задолжал тебе за тот испуг. Знаю одно место на набережной, там делают лучший какао с маршмэллоу. Или ты по кофе? Короче, хочу тебя выгулять, пока погода позволяет. Ты как на это смотришь?»
Я почувствовала, как по телу разливается приятное тепло.
Я: «Звучит заманчиво… Надо посмотреть расписание. У меня проект завал.»
Рома: «Проект подождет, а какао остынет. Давай, не вредничай. Жду отмашку. Ты очень красивая на той фотке, что в профиле, кстати. Хорошего дня, Вик.»
Я спрятала телефон, чувствуя, как горят щеки. «Ты очень красивая». Боже, Рома, что ты делаешь?
Я зашла в книжный, и на меня тут же обрушился запах свежей типографской краски и тишины. Мне нужно было что-то серьезное для проекта. Я долго бродила между стеллажами, пока не нашла раздел «Клиническая психология».
Мой взгляд упал на массивный том в твердом переплете. Я открыла его наугад, пролистывая страницы с графиками и терминами, и мой взгляд зацепился за главу «Диссоциативное расстройство идентичности».
Я облокотилась на стеллаж и начала читать. Текст был сложным, но захватывающим:
«Раздвоение личности – это не просто фантазия сценаристов. Это высшая форма защиты психики от невыносимой боли. Когда ребенок сталкивается с травмой, которую его маленькое "Я"не способно переварить, сознание буквально трескается, как зеркало под ударом камня. Психика создает "альта"– другую личность, которая забирает всю боль на себя. Пока одна часть человека плачет в темноте, другая – "холодная", сильная или даже агрессивная – продолжает жить, ходить в школу и улыбаться, даже не подозревая, что внутри неё живет кто-то другой».
Я замерла, вчитываясь в строки о том, как эти личности могут даже не знать о существовании друг друга. Это называлось «амнезийными барьерами».
«Человек может обнаружить себя в другом конце города и не помнить, как он там оказался. Это его "защитник"взял управление на себя, чтобы спасти оригинал от нервного срыва».
Я закрыла книгу, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Почему-то в этот момент я снова подумала о Диме.
***
Вечерний Ростов за окном постепенно густел, превращаясь в тёмно-синее полотно, расшитое огнями фонарей. Я повернула ключ в замке, надеясь проскользнуть в свою комнату незамеченной, но тяжёлый запах дорогого табака и крепкого кофе в прихожей мгновенно разрушил мои планы.
Отец.
Он сидел на кухне, изучая какие-то бумаги. Часы показывали всего семь – для него это непозволительно рано.
– Пришла? – не оборачиваясь, бросил он. Его голос всегда звучал так, будто он зачитывает приговор.
– Пришла, – выдавила я сквозь зубы, едва сдерживая желание выругаться. – Привет.
– Ужин в холодильнике. Чтобы через час уроки были сделаны.
Я ничего не ответила. Просто прошла в свою комнату и плотно закрыла дверь. В этом доме тишина всегда была дороже золота.
Домашка пролетела как в тумане. Когда ты живёшь в режиме постоянного ожидания окрика или проверки, мозг приучается работать на сверхзвуковых скоростях. Алгебра, английский, история – всё это было лишь препятствием на пути к тому, что действительно имело значение.
Наконец, когда последняя тетрадь была захлопнута, я с наслаждением рухнула на кровать. Прямо в одежде. Достала из пакета ту самую книгу – тяжёлую, пахнущую типографским станком и обещанием ответов.
Я открыла её на середине и провалилась в мир, где всё – даже самые странные наши поступки – имело логическое объяснение.
Книга оказалась на удивление захватывающей. Автор не просто сыпал терминами, а словно препарировал человеческую душу. Мой взгляд скользил по строчкам, и я невольно примеряла прочитанное на себя и на окружающих.
Почему детям (и не только) снятся кошмары?
Оказывается, это не просто игра воображения. Ночные кошмары – это механизм эмоциональной регуляции. Для ребёнка мир огромен и полон угроз. Мозг в фазе быстрого сна имитирует опасные ситуации, чтобы «прорепетировать» реакцию страха в безопасной среде. Это своего рода тренажёр выживания. Если днём ты подавляешь стресс (как я перед отцом), ночью мозг вываливает его в виде монстров под кроватью, пытаясь «переварить» накопленный за день токсичный адреналин.
Типы привязанности: фундамент любви и боли
Эта глава заставила меня затаить дыхание. Всё закладывается в первый год жизни.
Надёжный тип: если мама всегда рядом и слышит твой плач.
Тревожный: если родитель то ласков, то холоден (привет, мам!). Такие дети вырастают в людей, которые душат партнёров любовью, боясь, что их бросят.
Избегающий: если на твои чувства систематически плевали. Тогда ребёнок решает: «Мне никто не нужен, я сам по себе». Я вспомнила слова, которые сказала Ане: «Мне мальчики не нужны». Неужели это просто мой защитный механизм?
Зачатки личности и переменчивые вкусы
Почему сегодня мне нравится Ариана Гранде, а завтра я захочу слушать тяжёлый рок? Почему сегодня я готова обнимать весь мир, а завтра – запереться в шкафу?
Темперамент – это наш «железный» каркас, гены.
Личность – это софт, который на этот каркас устанавливается обществом.
А наши резкие смены предпочтений – это поиск идентичности. Мозг подростка похож на стройку во время землетрясения: нейронные связи перестраиваются так быстро, что мы буквально просыпаемся «другими» людьми. Это не капризы, это тест-драйв разных версий самого себя.
Я отложила книгу и уставилась в потолок.
«Раздвоение личности, кошмары, типы привязанности…» – всё это крутилось в голове, перемешиваясь с образом Димы и сообщениями от Ромы. Я поняла одну важную вещь: мы все – сломанные игрушки. Просто кто-то прячет трещины под лаком, а кто-то, как Дима, строит вокруг них ледяную крепость.
Вибрация телефона вырвала меня из раздумий.
Рома: «Спишь? Или всё ещё грызёшь гранит науки? Посмотрел на прогноз погоды – завтра обещают солнце. Моё предложение про какао в силе. Не заставляй меня пить его в одиночестве, это вредно для кармы ;)»
Я улыбнулась. Но как на это отреагирует мой «избегающий тип привязанности», когда я завтра снова увижу Волкова?
***
Я перелистнула страницу, и следующая глава ударила под дых своим заголовком: «Физическая боль как анестезия для души: феномен селфхарма».
Я замерла, вчитываясь в мелкий шрифт. Книга объясняла это пугающе логично. Оказывается, люди, которые причиняют себе вред, вовсе не обязательно хотят умереть. Наоборот, это их извращенный способ выжить.
«Когда эмоциональное напряжение достигает критической точки, мозг перестает справляться с "невидимой"болью. Физическая рана становится громоотводом. Выброс эндорфинов и дофамина в ответ на порез или удар создает иллюзию контроля и временного облегчения. Это попытка превратить невыносимый хаос внутри в понятную, осязаемую боль снаружи, которую можно хотя бы перевязать бинтом».
Я провела пальцем по строчкам. «Крик о помощи, который никто не должен услышать». Для многих подростков это становится единственным клапаном в скороварке их жизни.
Вдруг из-за стены донесся резкий, надрывный крик комментатора:
– ДА КУДА ТЫ ПАСУЕШЬ, ИДИОТ?!
Я вздрогнула. Сердце мгновенно ушло в пятки. Футбол. Отец смотрит матч.
Это никогда не предвещало ничего хорошего. В нашем доме просмотр футбола был похож на игру в рулетку, где на кону стояло мое спокойствие. Если его команда проигрывала, гнев отца искал выход. И этим выходом обычно становилась я.
Я попыталась абстрагироваться. Схватила тетрадь по обществознанию и начала лихорадочно выписывать тезисы для проекта с Димой. Про механизмы защиты, про травмы… Мне нужно было показать ему завтра, что я не просто «девочка со сникерсом», а серьезный напарник.
Прошел час. Потом еще полчаса. В гостиной что-то грохнуло – кажется, бутылка или пустой бокал. Раздался оглушительный свисток судьи и финальный гул стадиона. Судя по наступившей тишине, его команда продула.
Дверь в мою комнату распахнулась без стука, ударившись о стену.
Отец стоял в проеме. От него на метр несло перегаром и застарелой злостью. Глаза были мутными, налитыми кровью.
– Чего сидим? Самая умная? – он подошел к столу, покачиваясь. – Всё в книжки свои пялишься? Мать сказала, на психолога метишь? Людей лечить будешь?
Я застыла, не поднимая глаз.
– Я просто делаю уроки, пап.
– Уроки? Ну давай проверим твои уроки, – он грубо вырвал у меня тетрадь по химии. – Вы же там сейчас органику проходите? А ну-ка, умница, скажи мне… как выглядит структурная формула бензольного кольца? И какие там гибридизации у углерода?
У меня похолодели кончики пальцев.
– Мы… мы еще не начинали это, пап. Мы сейчас на электролитической диссоциации, органика будет только со следующей четверти…
– Ах, не начинали?! – его голос сорвался на крик. – То есть я на репетиторов бабло впустую трачу? Или ты просто тупая, как твоя мать?!
Я не успела договорить. Хлесткая пощечина бросила мою голову вправо. Удар был такой силы, что в глазах на мгновение потемнело, а в ушах зазвенело, как от разрыва снаряда. Я потеряла равновесие и соскользнула со стула, упав на пол.
– Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! – прорычал он.
Я почувствовала резкую боль в боку – он пнул меня ногой, попав прямо по ребрам. Дыхание перехватило. Я сжалась в комок на ковре, прижимая локти к животу, а щека горела так, будто к ней приложили раскаленный утюг.
Отец постоял над моей головой еще несколько секунд, что-то невнятно бормоча про «неблагодарную тварь», а потом вышел, громко хлопнув дверью.
Я лежала на полу, глядя на ножку стола. Из глаз не катились слезы – вместо них внутри разливалась какая-то ледяная, аналитическая ярость. Я вспомнила главу из книги, которую читала десять минут назад.
«Насилие – это всегда цикл. Агрессор часто сам является жертвой, которая не нашла иного способа справиться со своей никчемностью».
Я медленно поднялась, держась за ребро. В голове пульсировала мысль, от которой становилось еще больнее: «А ведь ты тоже когда-то был добрым мальчиком, пап. Тебя же кто-то любил. Кто-то катал на санках, покупал мороженое… Кто тебя так сломал? В какой момент ты решил, что бить собственную дочь – это нормально?»
Глава 9
ВикаСолнце еще не успело толком взойти, а я уже лежала с открытыми глазами, глядя в потолок. Будильник должен был прозвенеть только через двадцать минут, но сон улетучился, оставив после себя странное, липкое послевкусие.
Мне снился Дима.
Это был не тот Дима, который хамит в коридорах, и даже не тот, который краснеет в столовой. Мы были на набережной, залитой густым, медным закатом. Воздух дрожал от зноя, а мы оба были насквозь мокрыми – волосы липли к лицу, одежда облепила тело, будто мы только что вынырнули из мутных вод Дона. Он улыбался – так искренне и тепло, что у меня защемило в груди. Он взял мою руку и начал целовать запястья. Медленно. Ритмично.
Левое запястье – ровно 4 раза.
Правое запястье – ровно 8 раз.
Во сне эти числа казались ключом к какой-то важной тайне, но, проснувшись, я не могла понять: почему именно такая арифметика? Четыре и восемь. Математика Димы или шифр моего собственного подсознания?
Я осторожно села на кровати. Ребро тут же отозвалось тупой, ноющей болью – «подарок» от отца. Я замерла, прислушиваясь к тишине в квартире. Слава богу, все спали. Я подошла к зеркалу, с замиранием сердца ожидая увидеть на щеке багровый след, но… чудо. Кожа была бледной, чуть припухшей, но синяка не было. Тональный крем легко справится с остатками вчерашнего кошмара.
Я пришла в школу раньше обычного. Коридоры еще пустовали, технички лениво возили швабрами по полу. У нашего кабинета, прислонившись к стене, уже стоял Дима. Опять ни свет ни заря. Он был в своей вечной черной толстовке, капюшон накинут на голову, взгляд уткнут в пол.
Настроение после сна было приподнятым, несмотря на боль в боку. Мне хотелось поделиться с ним всем, что я узнала из книги.
– Привет! – я подошла почти вплотную, улыбаясь. – Ты не поверишь, сколько инфы я нашла вчера вечером. Про механизмы вытеснения, про то, как формируется личность… Там такие тонкие моменты, Дим! Нам нужно будет перестроить вторую часть презентации, чтобы…
Я не успела договорить. Дима медленно поднял голову. Его глаза, обычно глубокие и спокойные, сейчас были холодными и какими-то… мутными. На дне зрачков плескалась нескрываемая ядовитая злость.
– Я тебя разве просил что-то говорить? – его голос прозвучал как удар хлыста. Тихий, резкий, пропитанный желчью.
Я осеклась на полуслове. Улыбка сползла с лица.
– Дим… ты чего? Что случилось?
Он сделал шаг вперед, вторгаясь в мое личное пространство, но не для того, чтобы обнять, как во сне, а чтобы заставить меня отступить. От него веяло холодом, как от открытой морозилки.
– «Дим, чего?», «Дим, как?» – передразнил он меня, и его лицо исказила неприятная ухмылка. – Че пристала, Лебедева? Тебе делать нечего? Отвали от меня со своим проектом.
Я почувствовала, как внутри всё обрывается. Воздуха стало мало, а место пощечины на щеке будто снова запульсировало.
– Мы же договорились… Ты сам сказал – «с тебя два сникерса».
– Мало ли что я сказал, – отрезал он, глядя сквозь меня. – Пошутил я. Неужели ты реально подумала, что мне интересно копаться в твоих книжках про придурков и травмы? Сделай всё сама, я просто постою рядом, если мне будет не лень. А теперь сгинь с глаз, а? Тошнит уже от твоего «правильного» голоса.
Он развернулся и пошел прочь по коридору, не оборачиваясь. Его походка была странной – плечи напряжены, кулаки сжаты до белизны. Это не был обычный Дима. Это был кто-то другой, злой, загнанный в угол и кусающийся просто потому, что ему больно.
Я осталась стоять у закрытой двери кабинета. В ушах всё еще звенело его «тошнит». В голове пульсировали цифры из сна: 4 и 8.
«Дима, что с тобой произошло за эту ночь?» – подумала я, прижимая ладонь к больному ребру. Кажется, его «защитный механизм» сегодня сработал на полную мощность, и я была первой, кого он решил уничтожить этим ледяным щитом.
Злость – отличное топливо. Она обжигает изнутри, заставляя забыть и о ноющем ребре, и о том, как предательски дрожат руки. Я смотрела в спину уходящему Волкову и чувствовала, как во мне закипает ледяное упрямство.
«Сгинь с глаз? Сделаю всё сама? Окей, Волков. Катись к черту со своим ледяным панцирем», – подумала я, выхватывая телефон из кармана.
Пальцы летали по экрану. Никаких сомнений. Никаких раздумий.
Я: Ром, привет. Извини за игнор вчера, завалили делами. Я сегодня свободна. Если предложение про лучший какао в городе ещё в силе – я за.
Нажала «отправить» и почувствовала странное, злое удовлетворение. Если Дима хочет быть один – пускай промерзает в своей пещере до костей. Я больше не собираюсь стучаться в закрытую дверь, за которой меня обливают помоями.
В коридоре раздался звон ключей – пришёл Аркадий Борисович.
– Заходим, одиннадцатый «Б». Нечего в дверях столбы подпирать, – пробасил он, открывая кабинет.
Класс хлынул внутрь. Я прошла на своё место, привычно бросила сумку на стул и… замерла. Парта позади меня была пуста. Дима, который всего пять минут назад стоял здесь и хамил мне в лицо, так и не зашёл. Прозвенел звонок, учитель начал отмечать присутствующих, а место «звезды бассейна» оставалось вызывающе свободным.
– А где наш ихтиандр Волков? – Аркадий Борисович поднял глаза от журнала.
– Был в коридоре, – буркнул кто-то с первой парты.
– Видимо, Атлантида позвала, – пошутил Морозов, и класс привычно заржал.
Я не смеялась. Я чувствовала, как внутри ворочается тревога. С ним явно что-то происходило. Такое поведение не было просто «плохим настроением». Это был срыв.
– Эй, ты чего такая серая? – Аня придвинулась ко мне, едва учитель начал диктовать новую тему. – На тебе лица нет. Снова отец?
Я мотнула головой и, прикрываясь учебником, вкратце пересказала ей утренний инцидент. Про «че пристала», про ядовитый тон и про то, как он буквально выставил меня идиоткой с моими книгами по психологии.
Аня слушала, нахмурившись. Она крутила в пальцах ручку, явно пытаясь составить пазл.
– Странно… – прошептала она. – Это вообще на него не похоже. Даже когда он в режиме «пафосного индюка», он не опускается до такой откровенной грубости с девчонками. Тут что-то глубже. Как будто его ночью кто-то вывернул наизнанку.
– Да плевать мне, что его там вывернуло! – огрызнулась я тихим шепотом. – Я написала Роме. Мы идем гулять.
Аня вскинула брови, но комментировать Рому не стала. Вместо этого она прикусила губу и добавила:
– Слушай, я у Тёмы спрошу. Он должен знать, если у Димы какие-то терки в клубе или дома.
Я непонимающе нахмурилась.
– У какого Тёмы? У нас в классе нет никаких Тём.
Аня устало вздохнула и закатила глаза так, будто объясняла элементарную задачу первокласснику.
– Лебедева, очнись! Тёма – это Артём Зайцев. Лучший друг Димы.
Я замерла, глядя на подругу.
– И с каких это пор ты консультируешься с лучшими друзьями Волкова?
Аня победно улыбнулась и поправила выбившуюся прядь.
– С тех самых пор, как ты ушла в астрал со своей психологией. Я, Лебедева, подружилась с Тёмой несколько дней назад. Он, кстати, очень даже ничего, если не считать того, что у него в голове только формулы по физике…
Я прикрыла рот рукой, чтобы не выдать своего шока.
– Аня… ты действительно ненормальная. Ты внедрилась в тыл врага?
– Я собираю данные! – гордо ответила она. – Так что сиди тихо, пей свой какао с Ромой, а я узнаю, какая муха укусила твоего пловца.
Глава 10
ДимаТакси медленно ползло сквозь утренние пробки, а я вдавливал затылок в кожаный подголовник, мечтая только об одном: чтобы этот город, эта школа и все люди в ней провалились в тартарары. Лица одноклассников, восторженный шепот Вики про «травмы», сочувствующий взгляд Ани – всё это сейчас казалось белым шумом. Раздражающим, высокочастотным писком.
«Пошли они все к черту», – пульсировало в висках.
Всё началось в три часа ночи. Громкий, дребезжащий звонок от Саныча – тренера, который обычно не звонит во внеурочное время, если только бассейн не сгорел дотла.
– Дима, подъем, – его голос звучал так, будто он сам не спал неделю. – Забудь про «легкую прогулку» в Краснодаре. Сборная края выставила «джокера».
Он рассказал кратко, но этого хватило, чтобы сон сняло как рукой. Какой-то парень, темная лошадка. Никто не знает его имени, в протоколах он значится под фамилией, которая мне ничего не говорит. Но статистика пугает: ноль поражений. Ни одного. Говорят, он крупнее меня, мощнее, с какими-то запредельными показателями стартового рывка. И самое паршивое – никакой конкретики. Ни роста, ни веса, ни видео его заплывов. Просто призрак, который придет и заберет моё золото.
Ожидание неизвестности высасывало силы быстрее, чем десятикилометровая тренировка.
Такси затормозило у въезда в ЖК «Адмиралтейский» – элитный кластер на берегу Дона. Это был город в городе: закрытая территория, идеальные газоны даже в октябре, охрана, которая знает тебя по походке, и бесшумные скоростные лифты с зеркалами в полный рост. Здесь здесь пахло дорогим парфюмом, чистотой и большими деньгами.
Я приложил палец к биометрическому замку нашей квартиры на 22-м этаже. Дверь мягко открылась, впуская меня в стерильное великолепие нашего «семейного гнезда».
Планировка была до безумия роскошной и такой же холодной:
Огромная кухня-гостиная, панорамные окна во всю стену с видом на реку. Белый итальянский мрамор на полу, кухонный остров из темного гранита и диванная зона, где мог бы разместиться весь мой класс (если бы я их сюда пустил).
Мастер-спальня родителей, отдельное крыло с собственной гардеробной и ванной комнатой, где одна ванна стоит как подержанный автомобиль.
Кабинет отца, заставленный дипломами и дорогими сувенирами, вечно закрытый на замок – территория «серьезных дел».
Моя комната – Мой личный бункер в конце длинного коридора.
Я прошел мимо пустой кухни – родители, как обычно, уже были на встречах. В этой квартире тишина была такой густой, что её можно было резать ножом.
Я толкнул дверь в свою комнату. Здесь всё было подчинено спорту: полка с кубками, которые уже некуда ставить, тренажер в углу и огромная кровать с ортопедическим матрасом.
Я не стал раздеваться. Просто сорвал с себя рюкзак, швырнув его в сторону наград – одна из медалей жалобно звякнула, – и рухнул на кровать лицом вниз. Тяжелые шторы «блэкаут» были задернуты, создавая идеальный мрак.
