Полная версия:
Ты – мой экзамен
– Черт, черт, черт… – шептала я, путаясь в простынях.
Телефон лежал на тумбочке холодным, бесполезным куском пластика. Забыла поставить на зарядку. Это был знак – день не задался с первой секунды. Я влетела в ванную, плеснула в лицо ледяной водой, едва не содрав кожу полотенцем. Никакой укладки, никакой тщательной растушевки теней. Только пучок, собранный дрожащими руками, и капля консилера, чтобы скрыть синяки под глазами – результат ночного чтения и Аниных сообщений.
В коридоре меня ждал «почетный караул». Отец стоял, прислонившись к косяку кухни, и медленно размешивал сахар в кружке. Звон ложки о керамику казался оглушительным.
– Проснулась, принцесса? – его голос был тихим, но в нем сквозило такое презрение, что мне захотелось сжаться. – Мы тут с матерью уже обсудили, что твоя дисциплина катится к чертям. Если ты думаешь, что одиннадцатый класс – это каникулы, то ты глубоко заблуждаешься.
– Папа, я просто проспала, я сейчас всё…
– Ты ничего не «всё», Виктория, – из кухни вышла мать, вытирая руки о передник. Глаза – два холодных скальпеля. – Ты безответственная. Это твой характер. Ты не ценишь то, что мы делаем. Иди. Беги. Надеюсь, тебя сегодня хорошенько пропесочат за опоздание. Может, хоть это вправит тебе мозги.
Я не стала дослушивать. Схватила рюкзак, едва не сбив вазу в прихожей, и вылетела за дверь. Слёзы жгли глаза, но я запретила себе плакать. Не сейчас.
На улице Ростов уже плавился. Сентябрь в этом году решил поиграть в июль. Воздух был густым, пах выхлопными газами и жареным тестом из ближайшей пекарни. Остановка была забита людьми. Когда подъехал третий автобус, я поняла, что втиснуться туда – это искусство.
Меня вжали в заднюю дверь. Какой-то мужчина пах дешевым табаком, женщина рядом наступила мне на кроссовок, оставив грязный след на белой коже. Я смотрела в окно, но видела только свое отражение – бледная, с лихорадочным блеском в глазах. Город проносился мимо смазанным пятном. Никакого удовольствия от вида Дона, никакой эстетики. Только паника, пульсирующая в такт мотору.
Я выскочила из автобуса за пять минут до звонка. Ноги сами несли меня к школьным воротам. И вот тут реальность решила окончательно меня добить. Прямо перед входом, там, где плитка давно вздыбилась от корней старых акаций, моя нога подвернулась.
Хруст. Резкая, ослепляющая боль прошила щиколотку.
– А-ах… – выдохнула я, оседая на землю. Ладони содрались о шершавый асфальт.
– Лебедева? Ты чего, разучилась ходить? – Марина из «Б» класса, такая же опоздавшая, подлетела ко мне, хватая под локоть.
Я попыталась опереться на правую ногу, и искры посыпались из глаз. Боль была пульсирующей, горячей. Я хромала, буквально вися на Марине.
В этот момент из-за припаркованных машин вырулил Дима Волков. Он шел в окружении своих друзей-пловцов, и они выглядели так, будто этот мир принадлежит им. Дима был в расстегнутой рубашке, волосы чуть влажные – видимо, после утренней тренировки.
– Эй, Волков! – внезапно крикнула Марина. – Хорош любоваться собой, помоги! Посмотри на неё, она сейчас сознание потеряет!
Дима остановился. Его друзья затихли. Он медленно повернул голову в нашу сторону. Я замерла, вцепившись в плечо Марины. Наши взгляды встретились. В его карих глазах не было ни грамма тепла. Ни узнавания, ни сочувствия – только холодное, почти брезгливое безразличие, как будто мы были досадной помехой на его пути к успеху.
– Сама дойдет, – бросил он, даже не сбавляя шага. – Не маленькая.
Его слова ударили больнее, чем вывихнутая нога.
– Всё нормально, Марин, – я резко отстранилась от неё, чувствуя, как внутри закипает ярость. Чистая, ледяная ярость, которая оказалась лучшим обезболивающим. – Я сама.
Я выпрямилась. Каждый шаг стоил мне колоссальных усилий, но я шла. Ровно. Гордо. С высоко поднятой головой, не позволяя себе даже поморщиться. Я зашла в вестибюль школы, слыша за спиной их смех, и пообещала себе, что больше никогда не позволю этому «золотому мальчику» увидеть свою слабость.
Кабинет химии встретил меня мертвой тишиной. Людмила Петровна, женщина с лицом, высеченным из гранита, медленно подняла взгляд от журнала.
– Лебедева. Какое «приятное» опоздание. Проходи к доске. Раз ты так задержалась, значит, материал знаешь на зубок.
Я медленно, стараясь не хромать, прошла к доске. Мел казался тяжелым, как слиток свинца.
– Напиши уравнение реакции горения этанола и рассчитай объем кислорода, – сухо скомандовала она.
Я смотрела на черную поверхность доски. В голове был белый шум. Этанол… Кислород… Формулы путались, превращаясь в бессмысленные значки. Я чувствовала на себе взгляды всего класса. Слышала, как Аня тревожно постукивает ручкой по столу. Молчание затягивалось, становясь невыносимым.
– Ну? Мы ждем, Виктория. Или ты только опаздывать мастерица?
Я почувствовала, как по спине пробежал холодный пот. Позор был так близок…
И тут я заметила движение на задней парте. Там, где обычно сидели прогульщики и «звезды». Дима Волков сидел, развалившись на стуле. В одной руке он крутил ручку, а другой… другой он приподнял над партой белый лист.
Я прищурилась, пытаясь сфокусировать зрение. На листе был написан ответ. Крупно. Жирно.
C2H5OH + 3O2 → 2CO2 + 3H2O
Мои пальцы сами вывели формулу на доске. Мел скрипел, оставляя белые борозды. Я быстро дописала расчеты, чувствуя, как внутри всё дрожит.
– Садись, – буркнула учительница, явно разочарованная тем, что не удалось поставить мне двойку. – Пять с минусом. За скорость.
Я почти рухнула на свое место рядом с Аней. Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица. Аня наклонилась к моему уху, издав тихий, насмешливый смешок:
– Ого, подруга… Кажется, у нашего ихтиандра проснулась совесть. Ты видела это?
Я ничего не ответила. Я просто обернулась.
Дима уже не смотрел на меня. Он чиркал что-то на новом листе бумаги. Через секунду он поднял его так, чтобы видела только я.
«ТЫ ДОЛЖНА МНЕ СНИКЕРС»
На его губах заиграла едва заметная, дерзкая усмешка. Это была сделка. И я только что её подписала.
Глава 4
ВикаСуббота в Ростове – это всегда про неспешность. Пушкинская в начале сентября выглядит как декорация к фильму о вечном лете: старые платаны смыкают кроны над головой, создавая живой зеленый туннель, сквозь который просеивается мягкое, уже не обжигающее солнце.
Мы с Аней идем мимо публичной библиотеки. Воздух здесь пахнет крепким кофе из бумажных стаканчиков, пыльными книгами и уличной музыкой. Где-то неподалеку парень с гитарой перепевает что-то из «Сплина», и его голос уютно вплетается в шум города. Здесь, в толпе студентов и гуляющих пар, я наконец-то перестаю чувствовать себя сжатой пружиной. Дома остался очередной скандал из-за «недостаточно чисто вымытой обуви», но здесь, на Пушкинской, я – просто Вика.
– Слушай, Ань, давай зайдем в «Магнит»? – я кивнула в сторону вывески. – Мне нужно сникерс купить.
– Сникерс? Ты же их не ешь, говорила, что слишком сладко, – Аня остановилась, поправляя сумку на плече.
– Это не мне, – я замялась, глядя на свои кеды. – Я… должна его Волкову.
Аня замерла на месте. На её лице медленно расплылась такая широкая и хищная улыбка, что мне захотелось немедленно забрать свои слова назад.
– Что-о-о?! – она буквально пискнула от восторга, заставив проходящую мимо бабушку вздрогнуть. – Вика! Это же легендарно! Золотой мальчик нашей школы не просто помог тебе, он еще и выставил «счет»? Это же идеальный повод для общения! Глядишь, так и подружитесь. А там и до совместных походов в кино недалеко…
– Ань, прекрати, – я почувствовала, как щеки начинают гореть. – Это просто шоколадка. Сделка. Какая дружба?
Я вздохнула, присаживаясь на край кованой скамейки. Музыка уличного гитариста стала тише, и на меня вдруг накатила волна воспоминаний, которые я старательно заталкивала в самый дальний угол сознания все эти годы.
– Мы ведь… мы ведь когда-то общались, – тихо произнесла я, глядя, как по плитке прыгает воробей.
Аня тут же приземлилась рядом, впившись в меня взглядом своих огромных карих глаз.
– Да ладно? Ты серьезно? Вы с Волковым? Рассказывай немедленно!
– Это было в началке, – я слабо улыбнулась. – Мы учились в одном классе, и Димка тогда совсем не был этим пафосным пловцом с ледяным взглядом. Он был… смешным. Вечно взъерошенный, с разбитыми коленками. Он постоянно бегал за мной как хвостик. Приносил мне вкладыши от жвачек, делился яблоками. Мы могли часами сидеть на продленке и рисовать каких-то монстров в одной тетради. Это было так… просто. И очень приятно.
– И что случилось? Почему вы стали чужими? – Аня даже дышать перестала.
Я закрыла глаза, и перед ними всплыл актовый зал, украшенный бумажными цветами. Выпускной из четвертого класса. Мы все такие важные, в белых рубашках и платьях.
– Был выпускной, – мой голос немного дрогнул. – Играла какая-то медленная музыка. Дима подошел ко мне. Он так смешно поправлял свой галстук, у него ладошки были мокрые от волнения. Он позвал меня танцевать.
– И? Ты пошла?
– Нет, – я горько усмехнулась. – Боже, как же мне хотелось согласиться! Мое сердце тогда, кажется, готово было выпрыгнуть из груди. Но я увидела, как девчонки из параллельного класса начали хихикать и тыкать в нас пальцами. Я так испугалась этого внимания, этих смешков… Я просто мотнула головой и сказала «нет». Сделала вид, что мне это вообще не интересно.
Я замолчала, вспоминая, как в тот момент погасли его глаза. Веселый, искренний мальчишка исчез за секунду.
– С того самого дня он перестал ко мне подходить, – закончила я. – Вообще. Он, наверное, решил, что я его отвергла, что он мне противен. А потом средняя школа, спорт, его новая компания… Он закрылся от меня за стеной безразличия. И, честно говоря, я его не виню.
Аня вздохнула и накрыла мою ладонь своей.
– Вик… Он не забыл. Если бы он забыл, он бы не стал помогать тебе на химии и не просил бы сникерс. Шоколадка – это твой белый флаг.
Я посмотрела на небо, которое над Пушкинской стало уже нежно-сиреневым.
Может быть, Аня права.
***
Мы сворачиваем с Пушкинской, оставляя позади её торжественную нарядность. Стоит сделать шаг в сторону Чехова, как город меняет лицо. Здесь уже нет того парадного лоска, зато появляется жизнь – настоящая, шумная, немного неряшливая. Мы идем мимо низких старых домов с ажурными балкончиками, мимо крошечных кофеен, из которых тянет запахом свежеобжаренных зерен и лимонной цедры.
Становится веселее. Аня не затыкается ни на секунду. Она размахивает руками, её желтое платье-сарафан солнечным зайчиком мелькает среди прохожих, а длинная косичка забавно подпрыгивает в такт шагам.
– …и представляешь, он мне говорит: «Я вообще-то физик, а не лирик». А я ему: «Тёмочка, дорогой, чтобы понять, что ты мне наступил на ногу, законы термодинамики не нужны!» – Аня заливается своим фирменным колокольчиковым смехом, и я не выдерживаю, начинаю смеяться в ответ.
На мгновение кажется, что нет никакой школы, никаких тестов, никакой матери, ждущей дома с секундомером и списком претензий. Есть только этот теплый ветер, липкий воздух Ростова и мы.
У входа в какой-то концептуальный шоурум мы натыкаемся на огромное ростовое зеркало в массивной раме, выставленное прямо на тротуар.
– Стой! – Аня хватает меня за руку. – Вик, посмотри на нас! Мы же просто эстетичный рай.
Она вытягивает телефон, и я замираю перед своим отражением. Сегодня я нравлюсь себе чуть больше обычного. Бежевая летящая юбка мягко ложится по бедрам, простая белая футболка подчеркивает легкий загар, а распущенные волосы кажутся почти золотыми в лучах заходящего солнца. Белые «конверсы» уже немного пыльные, но это только добавляет образу правильной небрежности. Рядом со мной Аня – яркая, как лимонная долька, с озорным блеском в карих глазах.
Мы кривляемся, делаем серию снимков. На одном я смеюсь, закрыв глаза, на другом – Аня пытается изобразить роковую красотку. В эти минуты я чувствую себя живой. Не «проектом родителей», не «будущим психологом», а просто семнадцатилетней девчонкой.
Но идиллия лопается, как мыльный пузырь. В кармане юбки оживает телефон. Короткая, резкая вибрация – как удар током.
Отец: 20 минут. Если не будешь в квартире – пеняй на себя. Мать уже завелась.
Свет вокруг сразу тускнеет. Воздух становится тяжелым, как перед грозой.
– Мне пора, Ань, – мой голос звучит глухо. – Отец пишет. Время вышло.
Аня мгновенно меняется в лице, в её глазах проскальзывает сочувствие, которое я ненавижу и в котором так нуждаюсь.
– Блин, Вик… Опять они? Ладно, беги. Напиши, как доберешься, ладно? И сникерс не забудь купить!
Мы обнимаемся, и я топаю в сторону дома. Путь лежит через старые дворики к набережной. Ростов вечером невероятно красив: закатное солнце окрашивает стены домов в розовый и медный, тени становятся длинными и глубокими. Я засматриваюсь на то, как свет играет в окнах старой пятиэтажки, как на балконе кто-то развешивает белье, как по стене ползет дикий виноград…
Удар.
Он был таким резким и сильным, что у меня перехватило дыхание. Я врезаюсь плечом во что-то твердое, как бетонная стена, и теряю равновесие. Гравий впивается в ладони, колено пронзает острая боль.
– Черт… – шиплю я, пытаясь осознать, что произошло.
Из кармана юбки, который я забыла застегнуть после сообщения отца, вылетает телефон и банковская карта. Они со звоном падают на асфальт. Я уже тяну руку, чтобы подхватить их, но чья-то большая ладонь опережает меня.
Передо мной стоят тяжелые ботинки. Я поднимаю взгляд и невольно сглатываю. Парень. Высокий, плечистый, он загораживает собой остатки солнца. Голова выбрита почти под ноль – ежик волос едва заметен. Густые, темные брови сдвинуты к переносице, из-за чего он выглядит по-настоящему злобно. Светло-карие глаза смотрят пристально, изучающе.
Он протягивает мне вещи. Его пальцы крупные, сбитые на костяшках.
– Прости. Засмотрелся в телефон, не заметил тебя, – голос у него низкий, с хрипотцой. – На, держи. Всё целое?
Я забираю телефон и карту, пальцы немного дрожат.
– Да… спасибо. Извините, я сама не смотрела, куда иду.
Я пытаюсь встать, и тут взгляд падает на колено. По светлой коже медленно ползет густая алая струйка, пачкая край бежевой юбки. Кровь. Вид раны заставляет голову немного закружиться.
Парень чертыхается и приседает рядом на корточки. Вблизи он кажется еще массивнее, но его взгляд неожиданно смягчается.
– Блин, серьезно так приложилась. Прости меня еще раз. Давай… тут аптека за углом, я доведу. Надо обработать, а то пыль такая, что заразу подцепишь в два счета.
Я хочу отказаться, сказать, что я почти дома, но нога горит огнем, а до моей квартиры еще минут десять быстрым шагом. Я киваю.
Он помогает мне подняться, придерживая за локоть. Его хватка крепкая, но осторожная. Пока мы медленно ковыляем к аптеке, он начинает говорить, видимо, пытаясь меня отвлечь.
– Меня Рома зовут. Я тут недалеко учусь, в РИНХе. Слышала про такой?
– Ростовский институт народного хозяйства? – переспрашиваю я, стараясь не морщиться от боли. – Да, конечно. Считается крутым местом.
– Ну, типа того, – он усмехается, и от этой усмешки его «злобное» лицо становится странно приятным. – Второй курс, экономика. Скукотища смертная, если честно, но корочка нужна. А ты? Школьница еще?
– Одиннадцатый класс, – отвечаю я.
В аптеке он сам покупает перекись, пластырь и салфетки. Усаживает меня на лавочку у входа и, несмотря на мои протесты, сам обрабатывает колено. Его движения точные, почти нежные. Это так странно контрастирует с его внешностью «парня с окраины», что я невольно начинаю улыбаться.
– Вот и всё. Жить будешь, – он выпрямляется, закидывая остатки салфеток в урну. – Послушай… уже темнеет. Можно я тебя до дома доведу? А то вдруг еще в кого-нибудь врежешься, у меня пластыри закончились.
Я смотрю на него. В нем нет той ледяной дистанции, которая есть в Волкове. Рома простой, понятный и… надежный, что ли?
– Можно. Тут недалеко, на Береговую.
Мы идем неспешно. Рома рассказывает какие-то байки про своих преподов, и я ловлю себя на том, что мне легко с ним. У дома мы останавливаемся.
– Слушай, – он замирает, глядя на меня сверху вниз. Свет фонаря падает на его лицо, смягчая черты. – Ты очень красивая, Вик. Прямо очень.
Я чувствую, как щеки обжигает густой, предательский румянец. Я опускаю голову, рассматривая свои «конверсы».
– Спасибо…
– А у тебя парня случайно нет? – он спрашивает это прямо, без тени стеснения.
Я отрицательно качаю головой.
– Нет.
– Отлично, – Рома широко улыбается, и в его глазах вспыхивают искорки. – Дашь мне свой номерок? Обещаю, преследовать не буду. Просто… хочу пригласить тебя на нормальный кофе. Без разбитых коленок.
Я замираю. В голове всплывает лицо отца, который ждет наверху, и образ Димы Волкова с его листком «Ты должна мне сникерс». И почему-то именно сейчас мне хочется сделать что-то неправильное. Что-то свое.
Я беру его телефон и быстро вбиваю цифры.
Глава 5
ДимаВосемь утра. Школа в это время напоминает огромный пустой склеп, который вот-вот оживет и начнет переваривать сотни подростковых драм.
Я зашел через боковой вход, привычно игнорируя охранника, который даже не поднял глаз от своего сканворда. Мои шаги гулко отдавались от свежевымытого линолеума. В воздухе стоял этот специфический школьный коктейль: запах хлорки, дешевой мастики для пола и застоявшейся пыли в шторах.
– О, Волков! Здорово, бро! – откуда-то из темноты раздевалок вынырнули пацаны из параллельного.
Я на автомате отбил пару «крабов», выдавил дежурную ухмылку.
– Что так рано? Решил полы помыть за техничку? – заржал Стас, поправляя лямку тяжелого рюкзака.
– Тренировку перенесли, – коротко бросил я, не сбавляя темпа.
Вранье. Тренировка была в шесть утра, и я уже отпахал свои три километра. Просто дома находиться было невыносимо. Мать со своей «заботой» – овсянкой, чистыми рубашками и бесконечными вопросами о будущем – душила меня не хуже тугой водолазки. Мне нужно было место, где я смогу просто посидеть и не изображать из себя «надежду российского плавания».
Я поднялся на третий этаж. Мой любимый маршрут. Кабинет математики находился в самом конце рекреации, в тупике. Это было моё убежище. Я обожал математику за её честность. В ней нет места эмоциям, нет полутонов. x либо равен y, либо нет. Числа не предают, не меняют своего мнения и не отказывают тебе в танце на глазах у всей школы.
До звонка оставалось минут двадцать. Кабинет, разумеется, был еще заперт. Я прислонился лопатками к холодной стене рядом с дверью, чувствуя, как бетон через рубашку остужает разгоряченное после бега тело. Достал телефон, начал бездумно листать ленту. Видео с техникой баттерфляя, какие-то мемы, которые даже не вызывали улыбки…
Внезапно чьи-то пальцы – легкие, почти невесомые – коснулись моего плеча.
– Блять! – слово вылетело само прежде, чем я успел нажать на тормоза.
Я вздрогнул так сильно, что телефон едва не отправился в полет до первого этажа. Сердце в груди сделало кульбит и застряло где-то в гортани, перекрывая кислород. Я резко развернулся, сжимая кулаки, готовый сорваться на любого, кто решил поиграть в привидение.
И замер.
Перед мной стояла Вика.
Она выглядела так, будто сама испугалась своего же жеста. Глаза огромные, в них – смесь неловкости и паники. Она тут же отдернула руку, будто обжегшись о мою куртку.
– Прости! Господи, Дима, прости, пожалуйста! – зашептала она, прижимая ладонь к губам. – Я не хотела тебя напугать. Правда. Ты просто так застыл… я думала, ты спишь с открытыми глазами. Извини.
Я глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь в руках. Запах её духов – что-то тонкое, напоминающее ваниль и свежий ветер после дождя – мгновенно заполнил всё пространство между нами. Это было хуже хлорки. Это пробивало мою защиту насквозь.
– Всё норм, Лебедева. Просто не подкрадывайся так. У меня рефлексы пловца – могу и в челюсть дать, не сообразив, – я попытался сказать это жестко, но голос предательски охрип.
Она смущенно опустила взгляд на свои кеды, а потом, собравшись с духом, полезла в карман юбки. Её пальцы заметно дрожали, когда она вытянула яркую оранжево-коричневую обертку.
– Вот, – она протянула мне сникерс. – Это тебе.
Я посмотрел на батончик, потом на неё. В голове зашумело.
– Что это? – спросил я, хотя ответ был очевиден.
– Твой гонорар, – Вика попыталась улыбнуться, но уголки губ едва заметно подрагивали. – Ну, за помощь на химии. Долги нужно отдавать, особенно такие.
Я смотрел на эту шоколадку, и внутри у меня всё переворачивалось. Эта шоколадка сейчас казалась мне подачкой. Искуплением, которое мне было не нужно. Я строил эту ледяную стену между нами восемь лет не для того, чтобы она разрушила её одним батончиком за пятьдесят рублей.
– Я не ем сладкое, – отрезал я, убирая телефон в карман. – Можешь оставить себе. Или Ане своей скорми.
– Ой, – Вика замерла, её рука со сникерсом медленно опустилась. – Но ты же сам попросил… Я думала…
– Мало ли что я написал в шутку, Лебедева. У меня режим. Сахар – это лишний балласт в воде, – я отвернулся к окну, рассматривая пустой школьный двор, где дворник лениво сметал опавшую листву. – Просто убери это. Это была разовая акция помощи, не надо делать из этого событие.
Я чувствовал, как она стоит рядом. Чувствовал её растерянность. Тишина стала густой и липкой, как деготь.
– Дима, – она сделала полшага ближе. Совсем близко. – Послушай… я слышала, ты в новую категорию перешел? Ну, в спорте. Это, наверное, очень круто. Ты теперь профессионал, да? Аня говорила, у тебя какие-то важные старты скоро.
Она искренне пыталась. Но я не мог позволить себе оттаять. Если я сейчас повернусь к ней и заговорю нормально, я утону. Я просто сдамся.
– Тебе-то какая разница, Лебедева? – я снова уткнулся в телефон, выставляя его перед собой как щит. – Мой спорт – это мои проблемы. Учи биологию, тебе полезнее будет.
Вика еще несколько секунд стояла неподвижно. Я буквально кожей чувствовал её обиду и недоумение. Но в этот момент в конце коридора послышался знакомый стук каблуков и звяканье ключей. Елена Петровна, наш учитель математики, шла к нам, поправляя на ходу очки.
– Доброе утро, одиннадцатиклассники! – бодро проговорила она, вставляя ключ в замок. – Какое рвение к знаниям! Волков, Лебедева, вы что, решили занять лучшие места?
– Доброе утро, – пробурчал я и первым, почти задев учительницу плечом, зашел в класс.
Я буквально добежал до своей последней парты в крайнем ряду. Бросил рюкзак на пол, так что учебники глухо ударились о дерево, и рухнул на стул. Выдох получился рваным, тяжелым.
Вика зашла следом и села на свое привычное место, за две парты от меня место. Я смотрел на её тонкую шею, на распущенные волосы, которые рассыпались по плечам, и понимал, что я в ловушке.
***
География в кабинете на четвёртом этаже всегда была испытанием на выживаемость. Окна выходили прямо на солнечную сторону, и к третьему уроку класс превращался в террариум. Воздух замирал, становясь тяжёлым и сладковатым от запаха старых атласов, меловой пыли и дешёвого дезодоранта кого-то из парней. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь немытые стекла, подсвечивали мириады пылинок, которые лениво кружили над партами, точно в замедленной съёмке.
Михаил Иванович монотонно бубнил что-то про природные ресурсы Латинской Америки, и этот звук убаюкивал лучше любой колыбельной. Но я не спал.
Мой взгляд, точно примагниченный, застыл на одной точке – на шее Вики Лебедевой. Она сидела впереди, чуть склонив голову, и несколько прядей её волос выбились из пучка, пушистым облаком ложась на воротничок. Я изучал, как ритмично двигается её плечо, когда она записывает конспект. Как она иногда замирает, задумчиво покусывая кончик ручки. В голове был полный хаос. Я злился на свою тупость, на свой «холодный» имидж, на то, что не могу просто обернуться и сказать… а что сказать?
– Волков! – Голос Михаила Ивановича резанул по ушам, как свисток тренера в пустом бассейне. – Дима, ты с нами или уже пересёк Атлантику на плоту?
Я вздрогнул. По классу прокатился ленивый смешок. Морозов на задней парте демонстративно зевнул.
– Здесь я, Михаил Иванович.
– Раз здесь, то выходи к доске. Покажи нам на карте Бразилию и расскажи, чем она богата, кроме карнавалов и Пеле. А то ты так внимательно изучаешь Лебедеву, что, боюсь, скоро дыру в ней прожжёшь.
Хохот класса ударил в лицо, как встречная волна. Я почувствовал, как щеки и уши обдало жаром. Медленно, с трудом подавляя желание сбросить всё с парты, я поднялся. Ноги были ватными. Каждый шаг к доске казался путём на эшафот.
