Ты – мой экзамен

Я встал перед огромной, выцветшей картой мира. Материки сливались в одно неопрятное пятно. Михаил Иванович поправил очки и приготовился к экзекуции.

– Итак, Волков. Вопрос первый: назови основные отрасли специализации Бразилии в мировом разделении труда.

Я уставился на карту. Указка в моих руках мелко дрожала.

– Ну… сельское хозяйство? Кофе там… – выдавил я. Голос был чужим и хриплым.

– Слабо, Дима. Кофе – это вчерашний день. Что ещё? Какие полезные ископаемые они добывают в бассейне Амазонки?

Я молчал. В голове пульсировала пустота. Я знал, сколько гребков мне нужно сделать на пятидесятиметровке, но я понятия не имел, что там добывают в Амазонке. Злость на самого себя начала закипать где-то под ребрами. Я сжал кулак так, что костяшки побелели.

И тут я посмотрел на Вику.

Она сидела, низко склонившись над тетрадью, но её рука быстро-быстро что-то выводила на чистом листе. Через секунду она осторожно приподняла его над краем парты.

«ЖЕЛЕЗНАЯ РУДА, МАРГАНЕЦ, БОКСИТЫ»– было написано там крупно и четко.

Я сглотнул.

– Железная руда, марганец и бокситы, – повторил я, стараясь придать голосу уверенности.

– Допустим, – хмыкнул географ. – Вопрос второй: Бразилия – лидер по производству чего? Подсказка: это связано с экологичным топливом.

Я снова завис. Экологичное топливо? В голове всплыли только батарейки для электрокаров. Я бросил быстрый взгляд на Вику. Она уже перевернула лист.

«САХАРНЫЙ ТРОСТНИК → ЭТАНОЛ».

– Они лидеры по производству сахарного тростника, из которого делают этанол, – выдал я.

– Неплохо. А что насчет машиностроения? Что они производят такого, что летает по всему миру? – Михаил Иванович явно входил в азарт, решив всё-таки завалить «звезду спорта».

Вика лихорадочно строчила. Её локоть двигался в бешеном ритме. Новый листок:

«АВИАСТРОЕНИЕ – EMBRAER».

– Самолеты Embraer. Один из крупнейших производителей в мире, – я даже позволил себе легкую ухмылку.

– Ладно, Волков, последний вопрос, на засыпку, – учитель прищурился. – Где находится «медный пояс» Латинской Америки? Подсказка: это не Бразилия.

Я замер. Карта поплыла перед глазами. Медь? Пояс? Я посмотрел на Вику. Она почти легла на парту, чтобы её не заметили, и подняла лист прямо перед собой, закрывая лицо.

«АНДЫ – ЧИЛИ И ПЕРУ!!!».

– Это Анды. Основные запасы сосредоточены в Чили и Перу, – четко произнес я, глядя географу прямо в глаза.

Михаил Иванович несколько секунд молчал, переводя взгляд с меня на карту и обратно. Потом он тяжело вздохнул и потянулся к журналу.

– Не знаю, Волков, какой святой тебе сегодня помогает, но ответы верные. Садись. Законная четверка.

Я шел к своей парте, чувствуя, как адреналин медленно отпускает. Сердце всё еще колотилось в горле. Я сел, бросил рюкзак на пол и первым делом посмотрел на Вику.

Она сидела, обернувшись вполоборота, и в её глазах прыгали чертята. Она медленно подняла еще один лист.

На нём размашистым почерком, с жирным восклицательным знаком, было написано:

«ТЫ ДОЛЖЕН СЪЕСТЬ СНИКЕРС! ПРЯМО СЕЙЧАС!»

А снизу – маленькая, корявая рожица с высунутым языком и подмигивающим глазом.

Я быстро отвернулся к окну, кусая губы, чтобы не рассмеяться на весь класс. В груди разлилось странное, забытое чувство – будто мне снова девять, у меня разбиты коленки, а в кармане лежит самый вкусный вкладыш от жвачки.

Большая перемена в школьной столовой – это филиал ада на земле, приправленный запахом свежей выпечки и хлорки. Шум стоял такой, что собственного голоса не слышно: грохот подносов, звон вилок, выкрики поварих и бесконечный гул сотен голосов.

Мы с пацанами ввалились в это месиво, расталкивая локтями девятиклассников.

– Слышь, Димон, может, с литры свалим? – Стас, высокий и жилистый, с вечно растрёпанным ёжиком волос и наглым взглядом, подмигнул мне, выуживая из кармана вейп (хотя в столовой парить было самоубийством). – Там «Тихий Дон», я в гробу видел эти пять томов. Погнали лучше в «Горизонт», в кино засядем или просто пожрать нормально сходим.

– Я за, – подал голос Игорь. Он был полной противоположностью Стасу: коренастый, широкоплечий, с короткой стрижкой и спокойным, почти сонным лицом. Игорь занимался борьбой, и его спокойствие часто граничило с пофигизмом. – Всё равно сегодня тренировку отменили, чего тут штаны просиживать?

Я кивнул, но мысли мои были бесконечно далеки от «Тихого Дона» и планов Стаса. Я высматривал её. И нашёл почти сразу.

Вика и Аня сидели у окна, подальше от основного хаоса. В лучах полуденного солнца, пробивавшегося сквозь высокие окна, Вика выглядела… иначе. Она смеялась над чем-то, что рассказывала Аня, откинув голову назад. На её губах была крошечная крошка от булочки, а глаза сияли так ярко, что мне на секунду стало трудно дышать. Красивая? Нет, слово было не то. Она была настоящей. Среди всей этой пластмассовой школьной суеты она казалась единственным живым человеком.

– Эй, Волков, ты заснул? – Стас толкнул меня в плечо. – Ну так что, валим?

– Погодите секунду, – бросил я им и, сам не понимая, что делаю, направился к их столу.

Пацаны за спиной присвистнули, но я не обернулся. Каждый шаг давался с трудом, будто я шел по дну бассейна в полном обмундировании.

Когда я подошёл, смех за столом мгновенно стих. Аня замерла с недоеденным пирожком в руке, подозрительно прищурившись. Вика медленно повернула голову в мою сторону. Улыбка ещё не сошла с её лица, но в глазах появилось напряжение.

– Привет, – выдавил я. Боже, голос прозвучал так, будто я только что проглотил пачку мела.

Они молчали. Тишина за их столом стала такой густой, что её можно было резать ножом. Я почувствовал, как десятки глаз в столовой уставились на нас. «Золотой мальчик» Волков у стола «тихони» Лебедевой – это же главная сплетня дня.

– Я это… – я замялся, чувствуя, как ладони становятся влажными. – Спасибо хотел сказать. Ну, за географию. Если бы не ты, я бы там перед Иванычем в лужу сел.

Вика молчала. Она смотрела на меня в упор, и я видел, как её зрачки чуть расширились. А потом она медленно полезла в сумку, висевшую на спинке стула. Не глядя на меня, она вытянула новый сникерс – идеально целый, холодный.

Она протянула его мне на раскрытой ладони.

– Съешь после тренировки, – тихо сказала она. И улыбнулась.

Это была не та дерзкая улыбка с записками в классе. Это была мягкая, почти понимающая улыбка, от которой у меня внутри что-то окончательно оборвалось.

– Да… хорошо. Спасибо, – я быстро схватил шоколадку, чувствуя холод обертки, и развернулся так резко, что едва не снес проходящего мимо первоклашку.

Я шел обратно к пацанам, и мне казалось, что у меня на лице можно жарить яичницу. Кожа на щеках и шее горела огнем.

– Ну ты даешь, Димон, – Стас заржал, хлопая меня по спине, когда я подошел. – Это что сейчас было? Благодарственный визит в женское общежитие? Ты чего такой красный, как помидор в августе?

– Заткнись, Стас, – огрызнулся я, чувствуя, какой же я, сука, красный. – Просто долг отдал. Пошли отсюда, тошнит уже от этой столовой.

Глава 6

Вика

Дома меня ждала тишина, густая и липкая, предвещающая грозу. Я сидела в своей комнате, уставившись в чистый лист тетради, и чувствовала, как паника медленно подбирается к горлу.

Обществознание. Наш учитель, Аркадий «Армагеддон» Борисович, сегодня превзошёл сам себя. Проект. Огромный, четырехнедельный монстр с презентацией, речью на десять минут и обязательным интерактивным блоком – вопросами для класса. Это было задание «на вылет»: либо ты делаешь его на пять, либо твоя мечта о золотой медали и бюджетном месте в вузе превращается в тыкву.

Работать можно было по одному или группами до трёх человек. Мой первый порыв – вцепиться в Аню – разбился о суровую реальность. Задание касалось только тех, кто претендует на высший балл или сдаёт общагу на ЕГЭ. Аня, чей девиз по жизни был «три – это тоже оценка, если очень постараться», в эту категорию не входила. Она только сочувственно похлопала меня по плечу в столовой, пробормотав: «Держись, психолог, я буду приносить тебе апельсины в твою добровольную тюрьму».

Я вышла на кухню, чтобы хоть как-то перебить аппетит к самосожжению чаем. Мать была дома. Она стояла у окна, задумчиво помешивая что-то в кастрюле, и – о чудо – она не начала с порога орать про невымытую чашку или неправильный взгляд. Наоборот, она выглядела почти… доброй? От этого по спине пробежал холодок. Такая «светлая» стадия у неё бывала редко и обычно означала, что ей что-то нужно или она просто в хорошем настроении после удачного похода по магазинам.

– Мам? – я осторожно присела на край стула. – Нам тут проект дали по обществознанию. Глобальный. Темы на выбор, главное – социальная значимость. Не знаю, за что хвататься.

Мать обернулась. На её губах играла странная, почти ласковая улыбка, которая совершенно не сочеталась с холодным блеском глаз.

– Ну ты же у нас великий будущий психолог, Вика, – её голос звучал мягко, но в нём всё равно слышалась тонкая, как лезвие, ирония. – Возьми что-то из своей области. Что там сейчас модно? Твои любимые «детские травмы» и их влияние на социализацию. Почему нет? Напишешь, как родители «ломают» детей, ты же об этом всё время думаешь, глядя на меня?

Я замерла, сжимая в руках кружку. В её словах был яд, но в то же время… это была гениальная идея.

– Спасибо, мам. Кажется, это именно то, что нужно.

Я почти бегом вернулась в комнату. В голове начал выстраиваться план. «Влияние ранних психологических травм на достижение успеха в подростковом возрасте». Звучит солидно. Научно. Жёстко. Я быстро набросала тезисы: гиперопека, холодность, давление ожиданий.

Теперь оставалась самая сложная часть – группа. Одной тянуть такой объём – это значит забыть про сон на месяц. А баллы за командную работу всегда были выше.

Я открыла беседу класса в Телеграме. Чат кипел.

«Лера и Яна уже забили тему про экологию».

«Морозов и Игорь делают про политику (господи, помоги этой школе)».

«Стас и Марина взяли демографию».

Список фамилий мелькал перед глазами. Все уже разбились по парам и тройкам. Отличники сбились в кучки, прогульщики объединились, чтобы страдать вместе. Я листала список участников, чувствуя, как внутри всё сжимается. Неужели я опоздала?

И тут я наткнулась на имя в самом конце списка.

Дима Волков. Был в сети четыре часа назад. Единственный, чьё имя не фигурировало ни в одном обсуждении проекта. Наш «золотой мальчик», которому, скорее всего, этот проект нужен был так же сильно, как и мне – аттестат пловцам тоже не на рисовании выдают, а обществознание он, кажется, планировал сдавать.

Дима. Тот, кто сейчас выглядит как человек, который скорее добровольно прыгнет в бассейн с серной кислотой, чем согласится делать проект про «детские травмы» со мной.

Я смотрела на его аватарку – фото на фоне набережной, спиной к камере. Плечи, в которые я врезалась взглядом на каждом уроке.

«Он явно не захочет мне помогать», – подумала я, занося палец над кнопкой «написать сообщение».

«Он меня просто пошлёт. Или проигнорирует. Или…»

Но выбора не было. Либо я делаю это одна и схожу с ума, либо я иду на риск.

Я глубоко вздохнула и начала печатать.

«Дима, привет. У тебя уже есть группа по общаге?..»

Ожидание – это отдельный вид пытки. Особенно когда ты зависишь от маленькой надписи «был в сети» в углу экрана.

Я сидела в темноте своей комнаты, освещаемая только холодным синим светом смартфона. Четыре часа назад. Пять часов назад. Шесть. Дима будто провалился сквозь землю. Может, у него вечерняя тренировка? Или он ужинает со своей идеальной семьей? А может, он увидел начало моего сообщения в уведомлениях и решил, что игнор – лучший способ избавить себя от общества «проблемной Лебедевой»?

– Хрен с тобой, Волков, – прошептала я, отбрасывая телефон на кровать экраном вниз. – Не хочешь – не надо. Сама сделаю. Сдохну, но сделаю.

Чтобы унять дрожь в руках и заглушить тревогу, я зарылась в учебники. Химия и биология – мои личные надзиратели. Если я хочу вырваться из этого дома, если хочу когда-нибудь сама лечить чужие души, я должна знать каждую кость в теле и каждую валентность в таблице Менделеева.

Час пролетел за решением задач на генетику.

Потом – органическая химия. Я открыла свежий пробник ЕГЭ. Скрип ручки, шорох страниц, вязкая ночная тишина, которую нарушало только тяжёлое дыхание матери за стеной. Я максимально сосредоточилась, выжимая из мозга все ресурсы.

Когда я закончила последний блок, пальцы затекли. Я быстро открыла ключи для проверки.

Семьдесят два балла.

Я замерла. Семьдесят два? Этого мало. Это катастрофически мало для бюджета в приличном вузе. Весь мой вечер, все мои старания – и всего лишь семьдесят два? Перед глазами поплыло лицо отца и его фраза про «рынок», которая эхом отозвалась в черепе.

– Да что за… – я со всей силы долбанула кулаком по столу. Карандаши подпрыгнули в стакане, а по костяшкам пробежала острая боль. – Почему всё так сложно?!

В этот же момент, будто отвечая на мой всплеск ярости, телефон на кровати коротко и мощно вибрировал.

Я замерла. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле. Я буквально прыгнула на кровать и схватила гаджет.

Дима Волков: Привет. Нет, группы нет.

Я закусила губу, чувствуя, как краснеют уши. Пальцы зависли над клавиатурой. Нужно написать что-то уверенное, но не навязчивое.

Я: Слушай, я тут план накидала… Тема сложная, но проходная. Может, объединимся? Одной тяжело такой объем тянуть, а у тебя, я видела, тоже общага в профиле.

Отправила. И тут начался настоящий ад.

В строке статуса появилось заветное: «печатает…»

Он печатал долго. Невероятно долго. Я успела прокрутить в голове тысячу сценариев: от «извини, я уже обещал пацанам» до «ты серьезно думаешь, что я буду с тобой возиться?». Надпись исчезала, появлялась снова, Дима будто подбирал слова, взвешивал каждое из них. Мои ладони стали влажными, а в животе скрутился тугой узел.

Наконец, экран мигнул.

Дима Волков: Ладно. С тебя два сникерса.

Я перечитала сообщение трижды. Два сникерса.

– Да! – я не выдержала и зажала рот рукой, чтобы не закричать, но из горла всё равно вырвался сдавленный, восторженный писк.

Я упала спиной на подушку, глупо улыбаясь в потолок. Плевать на семьдесят два балла по биологии. Плевать на завтрашнюю контрольную. У меня есть напарник. И этот напарник – Дима Волков, который, кажется, только что признал, что наши «сникерсовые» отношения – это всерьез и надолго.

Глава 7

Дима

Утро пахло сырым асфальтом и моими собственными сомнениями. Я шёл к школе, намеренно растягивая шаги, хотя обычно летел туда как на автопилоте. В голове, словно заезженная пластинка, крутилась одна и та же мысль: почему она выбрала меня?

Лебедева – отличница, тихая, правильная до тошноты (как мне всегда казалось). У неё был выбор из половины класса, которые с радостью бы вписались в проект ради пятёрки в аттестате. Но она написала мне. Поиграть решила?

Проверить, насколько далеко зайдёт моя «благотворительность» со сникерсами? Или она действительно… хочет пообщаться?

– Чёрт бы побрал эту женскую логику, – пробормотал я под нос, перепрыгивая через лужу у ворот. Понять, что творится в голове у девчонки, – это задача посложнее, чем проплыть стометровку со связанными ногами.

В школе было шумно и душно. Первым уроком стояла физкультура – единственное время, когда я чувствовал себя в своей тарелке. В раздевалке пахло дешёвым дезодорантом и потом. Я быстро переоделся: серые спортивные шорты, чёрная футболка, которая привычно обтянула плечи и грудь. Мозоли на ладонях от турника неприятно саднили, но я этого почти не замечал.

Я вышел в коридор, прислонился к стене и начал сканировать толпу. До звонка оставалось три минуты. Класс уже почти весь собрался у спортзала, но её не было. Где Лебедева? Она никогда не опаздывает. Даже если в городе случится зомби-апокалипсис, Вика придёт за пять минут до урока с идеально выглаженным воротничком.

Внутри зашевелилось странное беспокойство. Я снова и снова перепроверял взглядом проходящих мимо учеников. Пусто.

Вдруг меня кто-то довольно ощутимо ударил по плечу. Я вздрогнул – второй раз за неделю! – и резко обернулся. Аня. Она стояла передо мной, сияя как начищенный чайник, но в её взгляде сквозило что-то подозрительное.

– Волков, не стой соляным столбом, – Аня хитро прищурилась. – У нас там ЧП. Вика упала за школой, прямо на заднем дворе. Похоже, сильно приложилась. Сходи за ней, а? Доведи бедолагу до школы, а то она там сидит и, кажется, даже встать не может.

В этот момент мир для меня на секунду замер. В голове мгновенно пронеслись картинки: разбитые колени, кровь на юбке, её бледное лицо. Сердце сорвалось в бешеный ритм, ударяя по ребрам, как поршень.

– Где она?! – я почти рявкнул, не на шутку перепугавшись. – Целая? Она встать не может, ты сказала?!

– Да иди уже, спасатель Малибу, – Аня махнула рукой в сторону заднего выхода, сохраняя пугающее спокойствие.

Я не шёл – я почти бежал. Вылетел через заднюю дверь школы в пыльный двор. Здесь было тихо, только редкие птицы орали на старых акациях. Я начал кружить между гаражами и школьным забором. Минута, две, пять…

«Где она? Куда она могла деться?» – паника накрывала с головой. Я уже представлял, как она лежит где-нибудь в траве без сознания. Прошло десять минут моего лихорадочного бега с препятствиями, когда я, наконец, завернул за угол старой теплицы.

Вика сидела на облупившейся деревянной скамейке. Она выглядела… подозрительно спокойно. Никаких слез, никакой грязи. Она просто сидела, уткнувшись в телефон, и солнце играло в её волосах, выхватывая золотистые пряди.

Я подошёл к ней, тяжело дыша, чувствуя, как футболка прилипла к спине. Гнев от того, что я так сильно испугался, вспыхнул мгновенно. Я буквально плюхнулся на край скамьи, отчего она жалобно скрипнула.

– Это ты так «упала»?! – выдохнул я, глядя на неё в упор. Глаза, наверное, горели праведным гневом. – Я тут десять минут круги нарезаю, думал, ты там в скорую звонишь!

Вика медленно, словно в замедленной съёмке, подняла на меня взгляд. Её брови поползли вверх, в глазах отразилось искреннее недоумение.

– Я упала? – переспросила она, и её голос был чистым и звонким, как горный ручей.

– Аня сказала, что ты навернулась у ворот и не можешь идти! – я продолжал кипятиться, пытаясь унять бешеный пульс.

Вика на мгновение замолчала, переводя взгляд с меня на свои совершенно целые колени, а потом в её глазах мелькнула тень понимания. Она едва заметно, почти виновато улыбнулась.

– Я не падала, Дима. Всё со мной хорошо. Просто… я попросила её тебя позвать. Мне не хотелось обсуждать проект в коридоре, где на нас все пялятся.

Я замер. Слова застряли в горле. Моя злость начала стремительно испаряться, оставляя после себя странную, звенящую пустоту. Я смотрел в её карие глаза и не мог отвести взгляд. Сейчас, когда мы сидели так близко, я впервые заметил, какие длинные у неё ресницы и какая прозрачная кожа.

И тут до меня донёсся её аромат.

От неё пахло сочным, прогретым на солнце персиком – таким сладким, что сводило скулы. Но эта сладость была филигранно перемешана с резкой, благородной горечью лимонной цедры. Персик и лимон. Мягкость и характер.

Бог ты мой… Этот запах ударил в голову похлеще любого допинга. Я почувствовал, как во рту пересохло. Воздух вокруг стал густым, осязаемым. В ушах шумело так, будто я находился на глубине десяти метров под водой.

– Дим? – Вика чуть склонила голову набок, всматриваясь в моё лицо. – Ты тут вообще? Ты какой-то… застывший.

Я моргнул, пытаясь сбросить это оцепенение. Её голос выдернул меня из этого ароматного плена, но мозг всё ещё отказывался соображать. Я просто сидел в трёх сантиметрах от неё, в спортивной форме, с бешено колотящимся сердцем, и понимал, что проект – это последнее, о чём я сейчас могу думать.

– Дим? – повторила она, и в её голосе послышалось беспокойство. – Тебе плохо?

Я выдохнул, стараясь, чтобы это не прозвучало как стон.

– Со мной… – я запнулся. – Со мной всё нормально. Просто не пугай меня так больше. Слышишь?

– Слушай, я вчера полвечера просидела на паре медицинских форумов, – начала она, увлеченно жестикулируя. – Тема «Детских травм» – это только верхушка. Самое крутое – это механизмы защиты. Представляешь, наш мозг – это самый гениальный и самый трусливый цензор в мире. Когда случается что-то по-настоящему плохое, психика не может это переварить. Это как скачок напряжения, который может сжечь всю систему. И тогда включается репрессия, или вытеснение.

Она повернулась ко мне, и в её глазах вспыхнул исследовательский азарт.

– Мы забываем травмирующие события не потому, что у нас плохая память, Дим. Мы их «прячем» в подсознание, – продолжала она, понизив голос до заговорщицкого шепота. – Мозг создает зашифрованную папку, к которой у нас нет пароля. Это защитный кокон. Мы можем прожить десять лет, думая, что всё нормально, а потом какой-то запах, звук или случайное слово – как триггер – вскрывает этот архив. И человека накрывает с головой. Это называется диссоциативной амнезией. Мы вычеркиваем целые куски жизни, чтобы просто не сойти с ума от боли.

Я слушал её… или делал вид, что слушал. На самом деле слова Вики доносились до меня словно сквозь слой воды. Я «завис». Я смотрел, как шевелятся её губы, как она смешно морщит носик, когда пытается подобрать правильный термин, как солнечный блик прыгает по её ключице.

Черт. Я ведь не смотрел на неё вот так – в упор, без маски безразличия – целую вечность. Кажется, последний раз я позволял себе такую роскошь еще в начале июня.

В моей памяти всплыл тот вечер на набережной. Ростовский июнь – душный, пахнущий цветущей липой и речной водой. Я тогда часто «случайно» оказывался там в то же время, что и она. Я знал её любимое место: старая парапетная плита, чуть в стороне от шумных кафе и аттракционов. Вика приходила туда одна. Она садилась, обхватив колени руками, и подолгу смотрела на закат над Доном.

Небо тогда становилось цвета спелой сливы и жженого сахара. Она замирала, и в этом её одиночестве было столько достоинства и какой-то тихой печали, что у меня перехватывало горло. Я стоял в тени деревьев, в двадцати метрах от неё, делая вид, что переписываюсь в телефоне, а сам ловил каждое движение её головы. Она меня не замечала. Никогда.

Для неё я был просто частью школьного ландшафта, заносчивым пловцом с последней парты. Она была недоступна. Не из-за своей популярности – её у неё не было – а из-за того невидимого барьера, который она выстроила вокруг себя.

Я вспомнил, как однажды на перемене, спрятавшись за углом библиотеки, случайно подслушал их разговор с Аней. Анька тогда вовсю распекала её за то, что Вика отшила какого-то парня из параллельного.

«Вик, ну он же нормальный! Цветы приволок, в кино звал. Тебе что, вообще никто не нравится?» – возмущалась тогда подруга.

А Вика ответила так спокойно и холодно, что у меня мурашки по коже пошли:

«Ань, забудь. Мне мальчики не нужны. У меня на них нет ни времени, ни лишних нервов. У меня есть цель, а всё остальное – это просто шум».

«Мне мальчики не нужны…» – эта фраза тогда впечаталась в мой мозг, как клеймо.

И вот сейчас этот «шум» сидит рядом со ней на скамейке. А я чувствую, как мой собственный механизм защиты – тот ледяной купол, который я строил восемь лет – начинает давать трещины. От этого персикового запаха, от её горящих глаз, от осознания того, что сейчас она говорит именно со мной.

– …Поэтому я думаю, что в практической части проекта нам нужно провести тест на уровень тревожности в классе, – Вика вдруг замолчала и внимательно посмотрела на меня. – Дим? Ты меня вообще слышишь? Ты на меня так смотришь… странно.

Я вздрогнул, осознав, что слишком долго молчу, не сводя с неё глаз. Нужно было срочно выдать какую-то колкость, вернуть себе управление, но мозг выдал только одно:

– Персик… – ляпнул я, прежде чем успел прикусить язык.

Вика непонимающе моргнула.

– Что? Какой персик?

Я прокашлялся, чувствуя, как уши начинают гореть.

– Говорю… персиковый сок. Наверное, в этом сахарном тростнике, про который на географии говорили, много сахара. Короче, идея с тестом – огонь. Давай план.

Я увидел, как она облегченно выдохнула и снова потянулась к тетради. А я подумал: «Интересно, Вика, а какой механизм защиты вычеркнул меня из твоей жизни? И смогу ли я когда-нибудь найти пароль от этой твоей зашифрованной папки?»

Вика была слишком увлечена своей теорией, её пальцы быстро перебирали страницы тетради, а голос стал тише, глубже, почти гипнотическим.