Пульс под пальцами

Сердце колотится как ненормальное. Ной берёт меня за руку, ведёт внутрь.Между нами расступаются – кто-то свистит, кто-то оборачивается, кто-то снимаетна телефон. Я ищу глазами только одного человека.

И вот он.

Мэйсон стоит у окна в гостиной, один. С бутылкой пива в руке, смотрит втемноту за стеклом. Плечи опущены, взгляд пустой. Ему грустно. Настояще грустно.

Может, он тоже страдает? Может, жалеет?

– Пошли выпьем, – Ной наклоняется ко мне, дыхание касается уха.

– Принеси мне чего-нибудь. Я тут побуду.

Мне надо, чтобы он свалил. Ной кивает и уходит в толпу. Я иду к Мэйсонубыстро, решительно. Хватаю его за руку, поворачиваю к себе. Он вздрагивает –явно не ожидал увидеть меня здесь.

Я не выдерживаю. Бросаюсь к нему, обнимаю крепко, утыкаюсь носом в грудь.Пахнет им – знакомо, родно: солнце, баскетбольный мяч, мой шампунь, который онвсегда воровал. Надеюсь, он не оттолкнёт. Потому что я точно не выдержу.

Но Мэйсон обнимает в ответ. Крепко. Целует в висок – долго, нежно.

– Прости, кексик… Я люблю тебя. Так люблю. Как я мог…

– Заткнись, молчи, – говорю я, сжимая его сильнее. Слёзы уже текут по щекам,впитываются в его рубашку.

Он отвечает тем же – обнимает так, будто боится, что я исчезну. Потом берётмоё лицо в ладони, смотрит в глаза.

– Терри, я урод. Тебе нельзя здесь быть. Пойми. И отпусти меня.

– Что?.. – шепчу я, не веря.

– Ты что сбрендил, Мэйс? Я не уйду. Я люблю тебя. Ты мой друг, блять,единственный друг!

– Терри… – он говорит мягко, заправляя прядь волос за ухо. – Ты помнишьправило: «Если кто-то не хочет дружить – мы отпускаем». Сейчас тот момент,когда ты должна отпустить.

– Но… но я…

Он кладёт палец на мои губы. Я чувствую, как слёзы капают с ресниц.

– Ты невероятно красивая, Терри, – шепчет он, разглядывая моё лицо. Потомприжимается лбом к моему. – Прости меня, если сможешь.

Я ничего не понимаю. Какие-то загадки. Почему он бросает меня?

Я вцепляюсь вего плечи ногтями, качаю головой.

– Я не отпущу тебя, Мэйс! – голос срывается. – Не отпущу. Мне кажется, язадохнусь.

– Терри, проблема в том, что… – он прикусывает губу, смотрит куда-то вбок. –Блять, даже не знаю, как сказать тебе, что ты…

Я тоже поворачиваюсь.

Дилан стоит в дверном проёме. Прищурился, смотрит на нас холодно, как надобычу. В глазах – чистая ярость.

– У вас было что-то? – спрашивает Мэйсон тихо, но голос дрожит от злости.

Я сжимаю губы. Новые слёзы накатывают.

Мэйсон ненавидит Дилана. Как и я. Может, даже больше. Они дрались всю жизнь,сколько я их знаю. Но причин он никогда не говорил.

– Ты блять серьёзно, Терри? – Мэйсон отшатывается. – Он же твой брат. Тычто, обезумела? Что у вас было?

– Мэйс, мы говорили о тебе, а не обо мне. Я пришла сюда к тебе.

Он отталкивает меня. Сжимает кулаки.

Я пытаюсь подойти – он не даёт.

– Пошли, Терри, – раздаётся голос Дилана за спиной. Низкий, спокойный, но отнего мороз по коже.

– Мэйс, – говорю я, голос дрожит. – Прошу, давай поговорим.

– Проваливай, – бросает он мне, хмуро, как никогда раньше не говорил.

– Мэйс, я люблю тебя…

– Этого недостаточно.

– Но я… я не понимаю…

– Терри. Не строй дурочку.

Он тянется коснуться моей щеки – и в этот момент Дилан бьёт его. Кулак вчелюсть – хруст, кровь брызжет. Мэйсон отвечает мгновенно. Начинаетсябеспощадная драка: удары, рычание, толчки. Они валятся на пол, опрокидываястолик с бутылками. Стекло разлетается, люди орут, кто-то снимает на телефон.

Я в шоке смотрю, визжу, пытаюсь их оттащить – хватаю за плечи, за руки, ноони не замечают. Силы нет. Всё бесполезно. Я просто выбегаю из дома. Ноги несут меня сами – через толпу, через сад, мимо бассейна. Холодныйвоздух режет лёгкие. Слёзы текут ручьём. Я бегу, пока не останавливаюсь узабора, прижимаясь к нему спиной. Дрожу вся.

Дилан

Я прижимаю Мэйсона к полу коленом, его кровь замарала мне рубашку – тёплая,липкая. Толпа вокруг орёт, кто-то снимает, кто-то оттаскивает стулья, но мнепохуй. Всё, что я вижу – это его лицо подо мной. Разбитая губа, злые глаза, иэта его наглая ухмылка, даже когда он лежит в луже собственного пива.

– Я тебе говорил: не прикасайся к ней, – рычу я ему в лицо, сжимая воротникего рубашки так, что ткань трещит.

– Это не тебе решать, – шипит он в ответ, пытаясь вывернуться. Голосхриплый, но всё ещё уверенный.

Ублюдок.

– Ещё как мне.

Я наклоняюсь ближе, почти касаюсь его носа своим. Пусть чувствует, какпахнет моя ярость.

– Скажи спасибо, что я ей не рассказал о тебе, Мэйс. За все эти годы. У меняесть всё, чтобы очернить тебя в её глазах. Всё до последней детали.

Он смеётся – коротко, булькающе, выплевывая кровь на мою щеку. Смеётся, какбудто я пошутил. Как будто это игра.

– Ты не лучше меня, – хрипит он. – Гнобил её за вес. Обзывал Винни-Пухом.Делал так, чтобы она пряталась в углу и плакала после каждого урока. Не стройиз себя героя.

Я сжимаю кулак сильнее. Хочется врезать ещё раз. Но вместо этого я улыбаюсь –медленно, холодно.

– Ох, поверь, я лучше тебя. Потому что я никогда не был её другом, которыйспал с её матерью.

Его глаза расширяются. Ухмылка сползает с лица, как краска под дождём.

– Что ты… – начинает он, но голос срывается.

Я наклоняюсь ещё ближе, шепчу ему прямо в ухо, чтобы никто вокруг неуслышал:

– Помнишь тот год, когда София Ротшильд была в диком стрессе из-за компании?Ты приходил к Терри, а на самом деле трахал её мать в гостиной, покаТерри сидела в своей комнате и рисовала тебе открытки на день рождения. У меняесть фото. Видео. Всё. Она думала, что ты её лучший друг. А ты простоиспользовал её дом как отель для своих грязных делишек. И когда София порвала стобой – ты просто исчез на полгода, оставив Терри думать, что это из-за неё.Потому что она «слишком много плачет». Помнишь, как она тогда перестала есть?Как пряталась от всех? Это ты её сломал первым, Мэйсон. Не я.

Он дёргается подо мной, пытается ударить, но я держу крепко.

– Ты… ты блефуешь, – шипит он, но голос дрожит. Глаза бегают.

– Хочешь проверить? – я достаю телефон одной рукой, не отпуская его. – Однонажатие – и Терри увидит всё. Узнает, какой ты на самом деле «брусик». Узнает, чтоеё лучший друг спал с её мамой, пока она писала тебе письма «ты мой самыйважный человек». Хочешь, чтобы она это увидела? Прямо сейчас?

Мэйсон замирает. Дыхание становится тяжёлым, прерывистым.

– Не смей… – шепчет он. – Не смей ей говорить.

Я улыбаюсь шире. Зубы в крови, но мне плевать.

– Тогда отвали от неё. Навсегда. Потому что, если я ещё раз увижу, как ты кней прикасаешься… я не просто покажу. Я разошлю это всем. Её маме. Всейакадемии. И ей. Особенно ей.

Я отпускаю его воротник. Встаю медленно. Он остаётся лежать на полу, тяжелодыша, глядя в потолок.

Толпа вокруг затихает. Кто-то хлопает, кто-то свистит. Мне похуй.

Я оглядываюсь – Терри уже нет. Выбежала.

Я вытираю кровь с лица рукавом и иду следом.

Она моя. И я не отдам её никому. Тем более – ему.

Я выхожу на улицу, обхожу дом – и вижу её. Прижалась спиной к забору,дрожит, слёзы блестят на щеках в свете фонарей. Разозлила меня окончательно.Снова всё. Я исчерпал своё терпение до дна.

Терри

Дилан хватает меня за руку – жёстко, пальцы впиваются в кожу, как тиски.

– Отвали! – пытаюсь ударить его по руке, но он резко поворачивается, кусаетсвою губу до крови. Глаза бешеные, зелёные, как яд.

– Заткнись, Винни-Пух или я тебя заткну сам. Будь хорошей девочкой.

Я пытаюсь вырваться – он ударил Мэйсона. Моего друга. Моего любимого друга.

– Ты ударил его! Как ты мог?! – кричу я, срывая голос, слёзы жгут глаза.

Он хватает меня за талию, перекидывает через плечо, как тряпичную куклу. Ябью его по спине кулаками – со всей силы, со всей злости. Он отвечает – ладоньюпо моей ягодице. Удар резкий, обжигающий. Больно. Так больно, что кажется,останется след, а то и синяк.

– Успокоилась? Или ещё раз шлёпнуть? Могу сильнее, если не закроешь рот.

– Пошёл ты!

Раздаётся второй удар – я вскрикиваю, слёзы льются ручьём.

– Я сказал: веди себя нормально.

Он засовывает меня в машину, сам садится за руль и рвёт с места. Я чувствуюсебя ужасно – униженной, разбитой. Смотрю боком на него: челюсть напряжена, нагубе кровь, костяшки рук разбиты в кровь.

Я готова его ещё раз побить. За Мэйсона. За всё.

– Ты отвратителен, – говорю я с таким отвращением, на какое способна.

Он везёт меня не в сторону дома.

– Куда ты везёшь меня, чертина?

– Не обзывай меня, иначе тебе же хуже. Вообще заткнись – ты меня заебала заэто время.

– Ты меня достал! Чё тебе вообще надо, болван тупоголовый?!

Я вижу, как он сжимает руль. Прикусываю язык. Шуткиплохи с Диланом, но из меня так и прёт агрессия. Хочу врезать ему, чтобы онисчез из моей жизни навсегда. Он и так натворил слишком много.

Он привозит меня к какому-то дому – тёмному, одинокому, на отшибе. Вокруглес, тишина, только ветер шелестит в кронах.

Не его дом. Или его?

Я остаюсьсидеть в машине, он открывает дверь и выволакивает меня наружу.

– Отвали от меня! – кричу я.

Он тяжело выдыхает, поджимает губы. Снова хватает, перебрасывает черезплечо. Сжимает мою ляжку так сильно, что я визжу от боли.

– Винни-Пух, зря ты всё это сделала.

Он заносит меня в дом. Здесь тихо, никого нет.

Где люди? Чей это дом? Онменя похитил. Что происходит?

Тысяча мыслей бьётся в голове как ненормальная.

Он заносит меня в спальню, швыряет на кровать. Я ошарашенно смотрю на негоснизу вверх. Пытаюсь убежать – он снова швыряет меня обратно на матрас.

– Ты никуда не денешься, – говорит он низко, голос хриплый от злости и чего-тоещё. – Я устал терпеть твои побеги, твои слёзы по этому ублюдку, твои «я люблютебя, Мэйс». Ты моя. И сегодня ты это поймёшь. По-настоящему.

Я сглатываю. Горло сжимается.

– Отвалиии! – кричу я. – Я не буду с тобой спать! Это насилие!

Он наклоняется ближе, глаза в глаза.

– Насилие? – повторяет он тихо, почти ласково. – А то, как ты кончала на моипальцы вчера, когда я держал тебя у двери, – это тоже насилие? Когда твоё телосамо раздвинуло ноги и сжималось вокруг меня? Когда ты стонала сквозь моюрубашку? Ты же не кричала «остановись». Ты кричала «ещё».

Слова ставят меня в ступор. Я открываю рот – но ничего не выходит. Он прав.И от этого ещё больнее.

Он садится на колени на кровати, берёт меня за ноги и подтягивает к себе.Смотрит прямо в глаза. Мне кажется, я перестаю дышать. Я должна обыграть его.Должна. Выхода нет.

Я резко сажусь и целую его. Мягко, неожиданно. Знаю, что он не ждёт этого.

Но он смеётся – низко, в мои губы.

– Думаешь, я тупой, что ли? Не сработает, Терри.

Он откидывает меня назад, сжимая шею – не сильно, но достаточно, чтобы япочувствовала контроль. Пальцы на горле тёплые, твёрдые.

– Но ход хороший. Только надо было раньше им пользоваться.

Его глаза темнеют. Он наклоняется ближе, губы касаются моих.

– Теперь моя очередь играть по-честному.

Я не останавливаюсь – снова целую его жёстче. Мне нужно, чтобы он отступил.Чтобы я могла выиграть. Но он наваливается на меня всем телом, губы его мягкие,с металлическим привкусом крови от разбитой губы. И вдруг он становится…другим. Гладит меня по бедру – медленно, нежно. Спускается к шее, целует,слегка покусывая кожу. От этого по спине бегут мурашки, и я забываю про свойсраный план. Хватаю его лицо обеими руками и снова целую – глубоко, жадно.

Чёрт, как мне остановиться? Я не знаю.

Оттягиваю его нижнюю губу зубами – онстонет мне в рот, низко, хрипло, и этот звук отдаётся где-то внизу живота. Мнедо ужаса нравится.

Чувствую, как его член упирается мне в промежность – твёрдый, горячий. Онначинает тереться о меня – медленно, ритмично. Я вздыхаю со стоном, откидываюсьназад на подушку. Он хватает меня за грудь через ткань платья – сжимает несильно, но достаточно, чтобы соски затвердели. Трогает их большим пальцем,потом наклоняется и кусает через ткань. Я выгибаюсь, стон вырывается сам.

– Дилан… остановись, – шепчу я, точнее мямлю, потому что голос дрожит.

Он поднимает голову, смотрит мне в глаза – зелёные, тёмные, голодные.

– Остановись? – повторяет он тихо, с лёгкой усмешкой. – А ты правда этого хочешь,Винни-Пух? Потому что твои бёдра сами раздвигаются шире. Твои руки тянут меняза волосы. Твои губы всё ещё ищут мои. Скажи честно: хочешь, чтобы яостановился? Или хочешь, чтобы я продолжил?

Я молчу. Потому что не могу соврать. Не сейчас.

Он поднимает платье, стягивает трусы одним движением. Устраивается междумоих бёдер. И происходит то, чего я никогда не ожидала. Он опускается ниже – иего рот оказывается там.

Охренеть.

Язык скользит по мне – медленно, уверенно, кругами, потом надавливает насамый чувствительный бугорок. Я ошарашена. Всё тело вспыхивает, как будто меняударили током. Это неописуемо. Горячее, влажное, настойчивое. Он лижет менятак, будто хочет запомнить каждый вкус, каждый стон. Я вцепляюсь в простынюпальцами, спина выгибается дугой. Волна за волной – жар поднимается от низаживота к груди, к горлу. Я задыхаюсь. Ненавижу его. Ненавижу за то, что онделает это так хорошо. За то, что я таю под ним, как воск. За то, что забываюпро Мэйсона, про слёзы, про всё – и просто исчезаю в этом моменте.

Он животное. Абориген. Дикарь. Но то, что он делает языком – это искусство.Он знает каждую точку, каждое движение. Сосёт, лижет, проникает языком внутрь –и я уже не могу сдерживать стоны. Они вырываются громче, чем я хочу. Пальцызарываются в его волосы, тянут сильнее. Бёдра сами подаются ему навстречу.

– Дилан… – выдыхаю я, не понимая, прошу ли я остановиться или продолжать.

Он поднимает взгляд – глаза блестят, губы мокрые от меня.

– Скажи, что хочешь ещё, – шепчет он хрипло. – Скажи, Винни-Пух или яостановлюсь прямо сейчас.

Я молчу. Только стону громче, когда он снова прижимается ртом.

Я пропадаю.

– Ещё… – шепчу я, и голос ломается, как будто я прошу о пощаде и о казниодновременно. – Ещё…

Он смеётся – тихо, прямо в мою кожу, и этот смех проникает внутрь, как нож.Я закрываю глаза, но слёзы всё равно вытекают из-под век. Горячие. Солёные.

– Я же говорил, Винни-Пух, что ты будешь просить меня… – шепчет он, и вголосе – торжество, смешанное с чем-то почти нежным. – Признаёшь своё поражение?

Я качаю головой – упрямо, слабо, слёзы капают на подушку.

Нет. Нет. Я несдаюсь. Не ему.

Но тело уже не слушается. Слышу, как он расстёгивает ширинку –звук молнии режет тишину, как приговор. А потом чувствую его – твёрдый,пульсирующий, горячий. Он водит им по мне, медленно, дразняще, размазывая моювлагу. Я резко открываю глаза – слёзы размазывают взгляд.

Он наклонил голову набок, смотрит на меня. Чёрт, как он красив в этотмомент. Губы красные от моих укусов, кровь на подбородке, волосы мокрые от пота,глаза – тёмные, почти чёрные, полные голода и чего-то, что похоже на боль.

– Смотри на меня, Терри, – говорит он тихо, но в голосе сталь. – Видишь, какты дрожишь? Как течёшь? Это не я тебя заставляю. Это ты сама хочешь. Скажичестно… хочешь, чтобы я вошёл в тебя? Хочешь почувствовать, как я заполняю тебяцеликом?

Горло сжимается. Слёзы текут сильнее. Всё, что я хочу – чтобы он сделал это.Сейчас. Чтобы эта боль внизу живота наконец лопнула. Я подаюсь вперёд, смотрюему в глаза – не отводя, не моргая.

– Я хочу тебя, – произношу я, и голос срывается на всхлип. – Хочу… таксильно, что ненавижу себя за это.

Он улыбается – медленно, почти грустно. Внизу живота вспыхивает такаяострая, разрывающая боль, что я задыхаюсь. Он входит медленно – сантиметр засантиметром, растягивая меня, заполняя. Я вцепляюсь в его плечи, ногтивпиваются в кожу до крови.

– Снимай рубашку… – шепчу я, умоляя. Хочу почувствовать его кожу.Хочу, чтобы между нами ничего не было.

Он стягивает ткань через голову. Его тело – горячее, твёрдое, мышцы дрожатпод моими пальцами. Он ложится на меня полностью, прижимаясь грудью к моей. Яобхватываю его ногами, руками – зажимаю, как будто боюсь, что он исчезнет, какбудто он – единственное, что держит меня на этом свете. Он начинает двигаться –плавно, глубоко, каждый толчок отзывается внутри вспышкой света и боли.

Я не сдерживаюсь – стону громко, царапаю ему спину. Кожа под ногтямигорячая, влажная, я оставляю красные полосы.

– Вот так, детка… – шепчет он мне в ухо, голос дрожит от напряжения. –Чувствуешь, как я внутри тебя? Как ты сжимаешься вокруг меня? Ты моя. Толькомоя. Никто другой не сможет так заполнить тебя… никто не заставит тебя стонатьтак громко…

– Ещё… – стону я, выгибаясь под ним, слёзы текут по вискам. – Ещё…пожалуйста…

– Ещё? – он усмехается, прикусывая мою шею. – Терри… ты ведь помнишь, что япривёз тебя сюда не ласкать, а наказывать.

Он поднимает моё бедро выше, меняет угол – и входит сильнее. Глубже. Жёстче.Каждый толчок теперь как удар – сладкий, болезненный, невыносимый. Я кричу – неот боли, от переполнения. От того, что внутри всё рвётся на части.

– Тебе нравится? – спрашивает он, голос хриплый, почти злой.

– Мм… дааа… ещё… – всхлипываю я, слёзы смешиваются с потом.

Он стонет мне в шею – хрипло, животно. Двигается быстрее, сильнее. По телубежит его яд – тот самый, который меня поглощает. Я растворяюсь в нём, как вкислоте. Всё тело горит, пульсирует, сжимается вокруг него. Я ненавижу его –ненавижу всей душой за то, что он сделал со мной, за Мэйсона, за слёзы, за унижение,за то, что он заставил меня хотеть его так сильно. Но хочу его ещё сильнее.Хочу, чтобы он не останавливался. Никогда. Хочу, чтобы он был глубже. Чтобы оностался внутри навсегда.

Каждый толчок глубже вгоняет меня в матрас. Я царапаю его спину до крови, онрычит от удовольствия. Его руки сжимают мои бёдра, оставляя синяки – синие, какмои слёзы. Я выгибаюсь, стону его имя – громко, отчаянно, срывая голос. Оргазмнакатывает волной – сначала медленно, как прилив, потом взрывается внутри, какчёрная дыра. Всё сжимается, пульсирует, рвётся на части. Я кричу – несдерживаюсь, голос ломается на всхлип. Слёзы текут ручьём.

Он не останавливается. Движется через мой оргазм, продлевая его, пока я неначинаю дрожать, как в лихорадке. Только тогда он замирает – глубоко внутри,стонет мне в шею, кончая со мной вместе. Горячее, мощное, заполняющее. Я чувствуюкаждый его толчок – и плачу от этого.

Мы оба тяжело дышим. Он не выходит. Просто лежит на мне, прижимаясь лбом кмоему. Его сердце бьётся в унисон с моим – быстро, сильно, как будто мы одноцелое.

– Ты моя, Винни-Пух, – шепчет он, целуя меня в висок – нежно, ласково.– И больше никто никогда не посмеет тебя забрать. Никто.

Я закрываю глаза. Слёзы текут по вискам – не от боли. От всего сразу. Яненавижу его и люблю. И это самое страшное, что со мной случалось. Потому чтотеперь я знаю: я уже не смогу без него. Никогда.

Я сажусь на кровати, подтягиваю колени к груди, обхватываю их руками. Смотрюна него. Он лежит на спине, руки за головой, и просто наблюдает за мной – безулыбки, без злости, без торжества. Просто смотрит. Глаза спокойные, равнодушные. Как будто всё, что только что произошло, было неизбежно.

– Что ты наделал, Дилан… – шепчу я, голос дрожит, слёзы снова жгут глаза.

Он смеётся – тихо, коротко, без радости.

– Я? – переспрашивает он, приподнимая бровь. – Ты хотела сказать «мы». Мысделали это вместе. Забыла, как ты сама просила? Как стонала «ещё»? Каквцепилась в меня ногтями и шептала моё имя?

Я вытираю слёзы тыльной стороной ладони.

Он прав. Я тупая идиотка. А он… онидиот ещё больший.

Но я не могу это сказать вслух. Потому что внутри всё болит –и от стыда, и от того, как сильно я его хотела. Всё ещё хочу. Он тянется ко мне – медленно, без агрессии. Пальцы касаются моей талии,притягивают ближе. Я не сопротивляюсь. Просто падаю к нему на грудь. Его кожагорячая, сердце бьётся сильно, ровно. Я кладу щёку ему на грудь, слушаю этотритм. Это непривычно. И одновременно так интимно. Так я лежала только сМэйсоном – в детстве, когда мы засыпали вместе после фильмов. Но сейчас это…другое. Глубже. Страшнее. Как будто я отдаю ему не тело, а что-то большее.

Он гладит меня по спине – медленно, нежно. Пальцы скользят попозвоночнику, зарываются в волосы.

– Ты думаешь, я тебя сломал? – шепчет он тихо, в мои волосы. – Нет, Терри. Япросто забрал то, что всегда было моим. Ты просто слишком долго притворялась,что это не так. Но теперь ты знаешь. Знаешь, как сильно ты меня хочешь. Каксильно тебе нужно именно это. Именно я.

Я поднимаю голову, целую его в щёку – мягко, робко. Мне больше нечеготерять. Он поймал меня. Полностью.

Дилан опускает лицо, смотрит на меня долго, внимательно. Потом целует –мягко, медленно, без спешки. Как будто пробует на вкус. Я отвечаю – и он сноваложится на меня, накрывая всем телом. Он входит заново – медленно, глубоко. Ястону ему в рот, обхватываю его руками, ногами.

Он отрывается от моих губ, смотрит в глаза.

– Я сделаю всё для тебя, Терри… – шепчет он хрипло, голос дрожит отнапряжения. – Пиздец как я тебя хочу. Как я ждал этого. Все эти годы смотрел натебя, ненавидел себя за то, что не могу просто подойти и сказать: «Ты моя». Зато, что причинял тебе боль, потому что не знал, как иначе удержать тебя рядом.Но теперь… теперь я не отпущу. Никогда. Ты будешь стонать только для меня.Плакать только для меня. Кончать только для меня. Я стану твоим воздухом,Терри. Твоей болью. Твоей любовью. Всё, что у тебя есть – теперь моё. И я будузаботиться об этом. Жёстко. Нежно. Как захочешь. Но только я.

– Я твоя… – выдыхаю я, слёзы снова текут, но теперь они другие. Не ототчаяния. От облегчения. От того, что я наконец сдалась.

Он стонет – низко, в мою шею. Двигается быстрее, глубже. Мы оба дрожим,сливаемся, растворяемся. Я впиваюсь в него ногтями, он в меня – пальцами вбёдра. Всё болит. Всё горит. Всё правильно.

Я его. Он мой. И это уже не изменить.

Глава 17

Дилан

Я помню тот день, как будто он случился вчера. Маленькая Терри и её вечныйспутник Мэйсон вошли в школу под руку, оба в безупречной синей форме –отутюженной, идеальной, словно сошли с обложки каталога для элитных академий. УТерри блестели огромные глаза цвета тёплого мёда, искрящиеся любопытством идетской невинностью. Она крепко сжимала руку Мэйсона, её пальчики цеплялись занего, как за якорь в незнакомом мире. Волосы у неё были невероятно кудрявыми,длинными, рыжими волнами, что спадали по спине, словно осенний лес после дождя.Они смеялись – искренне, беззаботно, и этот смех эхом отдавался в коридорах,полных чужих взглядов.

Первое, что я подумал, увидев её:

Я испорчу ей жизнь.

Она поселилась вмоём сердце уже тогда – эта пухлая девочка с милыми щёчками, розовыми, каклепестки персика. Я не понимал, что именно чувствую к ней, но это раздражаломеня до бешенства. Поэтому я ставил ей подножки, обзывал Винни-Пухом, чтобы онаплакала и чувствовала мою боль. Мне нравились её слёзы – солёные, блестящие,как жемчужины на её ресницах. Когда она так смотрела на меня – с обидой, свопросом в глазах, – это было лучше, чем ничего. Потому что по-другому я не могзаслужить её взгляда. Она видела только своего друга Мэйсона, который, когда еёне было рядом, говорил друзьям, что дружит с ней только потому, что егозаставили родители. Что она зануда и что она слишком навязчивая, как тень, откоторой не оторваться. Меня забавляло, какой он лицемер. Все эти годы я следилза ним, и знаете, в чём дело? Он разносил о ней слухи. Вы правильнопонимаете: её лучший друг. Но Терри всегда думала, что это я. Мне это было ненужно – он делал это, чтобы подорвать её уверенность, чтобы она цеплялась занего ещё крепче, видя в нём единственного защитника. Мы всегда дрались, и закаждое слово в её сторону он получал своё – как и сегодня. Он не достоин её, недостоин тех глаз, которые так смотрели на него с доверием. Он платил, чтобы ейслали записки с оскорблениями, платил, чтобы портили её вещи. Я её защищал –просто не признавался. Я лишь подыгрывал, как будто это я.

Однажды, в седьмом классе, Терри забыла свой рюкзак в раздевалке после урокафизкультуры. Она тогда уже была объектом насмешек – из-за веса, из-за акне,из-за всего, что делало её «неидеальной» в глазах этих идиотов. Когда онавернулась, рюкзак был разрезан ножницами, все книги и тетради вывалены на пол,а на них кто-то написал маркером: «Жирная уродина, убирайся из школы». Она стоялатам, в пустой раздевалке, и слёзы капали на испорченные страницы. Я видел этоиз-за двери – следил, как всегда. В тот вечер я пробрался в школу послезакрытия. Я собрал все её вещи, купил новый рюкзак – точно такой же, чтобы онане заметила подмены, – и аккуратно переложил всё внутрь. На следующий день онанашла его в том же месте, с запиской: «Извини, это была шутка. Не плачь». Онатак и не поняла, кто помог ей.