Полная версия:
Пульс под пальцами
Пульс под пальцами
Глава 1
ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ 18+
Эта книга содержит откровенные сексуальныесцены, подробные описания физического и психологического насилия, абьюза,суицидальных мыслей, попытки суицида, стрельбу, манипуляции, темы инцеста(воспринимаемого как таковой персонажами) и тяжёлые эмоциональные травмы.
Произведение предназначено исключительнодля читателей старше 18 лет.
Если вам меньше 18 лет – пожалуйста,закройте книгу прямо сейчас. Если у вас есть триггеры на вышеперечисленные темы– пожалуйста, воздержитесь от чтения.
Автор не несёт ответственности за вашеэмоциональное состояние после прочтения.
Саундтрек ккниге:
Пусть эти песни звучат у тебя в голове, пока ты читаешь.
Mr. Kitty – «XIII»
Mr. Kitty – «After Dark»
Mr. Kitty – «Hold Me Dawn»
Mr. Kitty – «Neglect»
Akiaura – «Veil»
Akiaura – «Destruction Age»
Pastel Ghost – «Silhouette»
Pastel Ghost – «Pulse»
Crystal Castles – «Kerosene»
Crystal Castles – «Sektorjazza»
Blue Foundation – «Eyes onFire»
The Black Ghosts – «FullMoon»
Sundazer – «Closer»
The Birthday Massacre – «RedStars»
KMFDM – «Megalomaniac»
Plenka – «Closed»
Dark Side of the Moon – «DarkSide of the Moon»
Se11ec – «Can’t You See? 2»
TVGirl – «Lovers Rock»
TV Girl – «Not Allowed»
TV Girl – «Cigarettes Outthe Window»
TV Girl – «Heaven Is aBedroom»
TV Girl – «The Blonde»
TV Girl – «Birds Don’t Sing»
TV Girl – «Taking What’sNot Yours»
TV Girl – «Summer’s Over»
Пролог
Я всегда клялась себе: никогда, ни за что не прощу того, кто меня унизил и предал. Но сердце – предатель похлеще любого человека. Оно бьётся в такт ритмам древним, как сами горы, где боль и нежность сплетаются так тесно, что уже не различишь, где заканчивается одна и начинается другая.
Предательство – это зеркало. Мы смотрим в него и видим не врага, а собственную хрупкость. Строим крепости из «никогда» и «ни за что», а любовь оказывается рекой: тихой, упрямой, подтачивающей камень убеждений до тех пор, пока он не рухнет.
Философы спорили веками. Сократ говорил: познай себя. Ницше отвечал: стань тем, кто разорвёт цепи. А я, простая девочка с разбитым сердцем, поняла проще: прощение – это не слабость. Это бунт. Бунт против боли, которая хотела меня сломать.
И вот я стою на пороге. Поворачиваюсь лицом к тому, кто когда-то меня уничтожал. И боюсь – вдруг вместо чудовища увижу отражение? Той девочки, которая верила в сказки. Той женщины, которая теперь знает: жизнь не о том, чтобы не падать. А о том, чтобы падать, подниматься и обнимать свою тень.
В этом объятии и начинается история.
Моя история. Наша.
Терра
Я ненавижу внимание. Да, вы не ошиблись: я его вправду ненавижу. Почему?Отвечу сразу, без уловок. Всю свою жизнь – все одиннадцать лет – я подвергаласьжестокому буллингу в школе. Да, я та самая ботанша. И мне плевать на ярлыки.Почему на ботанш вообще обращают внимание? Наоборот, мы должны быть самыминезаметными – тенью в углу, призраком за партой. Но нет, к сожалению, реальностькуда прозаичнее.
Всё началось с того, что я была толстой. Да: я была толстой. (К этому мы ещёвернёмся, обещаю.) Но дело не только в этом. Я была толстымочкариком-отличником с акне на лице – той, что прячется за стопкой книг, чтобыне встречаться взглядом с миром. Вам это уже что-то говорит? Представьте: классэлиты, где каждый – как из глянцевого журнала, а я – как пятно на идеальнойобложке.
Всё это подстрекал один человек. Из нашей школы. Его зовут Дилан Ваттенвил–тот самый задира, звезда футбола, вокруг которого вьются девчонки, как мотылькиу лампы. Ах да, и самое главное: он очень, очень богат. Мы не в обычной школеучимся, нет – это частная академия, где деньги решают, кто король, а кто –изгоем. Дилан ненавидел меня с первого дня. Честно, я до сих пор не знаюпочему. Пыталась спросить – раз, другой, – но он только усмехался, как будто ябыла шуткой, которую не стоит объяснять. Он разбрасывал мои учебники и тетрадипо коридорам, обливал водой из лужи, проезжая мимо на своей блестящей машине,подставлял ножки под парту.
Но физически? Никогда.
Не бил, не трогал. Только колкости – острые, как бритва, – и такие мелкиепакости, от которых хотелось провалиться сквозь землю. А если в порыве слёз япыталась коснуться его рукава, умоляя остановиться, он кривил лицо вотвращении, отстраняясь, будто я была заразной.
Знаете, всё-таки был человек, который иногда вставал на мою защиту. Мэйсон.Мой друг. Да, представьте: у меня есть друзья. И не просто друзья – с самогораннего детства. Его родители – старые друзья моей мамы, так что мы выросливместе: в песочницах, на пикниках, в тех беззаботных днях, когда мир ещё незнал о Диланах. Мэйсон – он-то красавец, и вправду. Вы бы видели толпу, что заним бегает: девчонки, парни, все в восторге. Он баскетболист – высокий, какбаскетбольное кольцо, с волосами цвета спелого солнца и глазами голубыми, каклетнее море в штиль. Лицо у него модельное: точёные черты, как у статуи,высеченной из мрамора. Я ему сто раз говорила: «Иди в модели, Мэйс, ты жесоздан для обложек!» Но он только рукой машет – стесняшка жуткий, хоть и прячетэто за маской спокойной уверенности. На деле он милашка: с убойным чувствомюмора, которое разряжает любую атмосферу одним взглядом или шуткой. С ним ячувствую себя... нормальной. Не тенью, а человеком.
Так этим летом мы с Мэйсоном уехали в Мюррен – к его бабушке, на целых тримесяца. Мама, её зовут София, совсем не была против. Да и я даже знаю почему: унеё появился какой-то роман, который она так тщательно скрывала от меня. Я необижаюсь, абсолютно. Знаю, она расскажет, как только будет готова, – и я до ужасарада за неё. Наш папа, Джон, умер давно, когда я была совсем крохой. Я даже непомню его лица, но мама всегда говорила, что он был гением в мире финансов:основал успешную инвестиционную фирму, которая специализировалась на венчурныхпроектах в Европе. Деньги текли рекой, пока... ну, вы понимаете. После егосмерти фирма перешла к маме, и я вам скажу: она справляется блестяще.Независимая, как скала, с острым умом и стальной хваткой – настоящая королева вмире цифр и сделок. Но иногда, в тихие вечера, я видела в её глазах теньодиночества. Ей хотелось внимания – не от ассистентов или партнёров по бизнесу,а от кого-то из противоположного пола. И я не против. Ни капли. Я люблю её – засилу, за уязвимость, за то, что она научила меня быть собой, даже когда мирпытается сломать.
А то время, пока мы были в Мюррен не знаю, что именно случилось, но яизменилась. Радикально. Похудела – да-да, очень сильно. Скинула все тридцатькилограммов, как будто сбросила с плеч невидимый рюкзак. Я благодарна Мэйсубезмерно: мы с ним бегали по утрам в парке, у подножия альпийских склонов, гдевоздух свежий, как первый глоток свободы. Точнее, первый месяц я тащиласьсзади, задыхаясь, как рыба на суше, и тянула руку к нему, бормоча:
–Мэйс, подожди... я... умру сейчас!
А он оборачивался, с этой своейфирменной ухмылкой, и выдавал:
– Эй, Терра, если ты не поторопишься, я подумаю, что ты репетируешь роль в«Зомби-апокалипсисе: медленная версия»! Давай, зомби, шевели конечностями – илия оставлю тебя на закуску волкам!
– Ах ты засранец! – задыхаясь, выдавливала я, но всё равно засмеялась. Егошутки всегда были такими – с лёгким уколом, но в них сквозила забота, как встаром одеяле: колючем, но тёплом.
Таким образом, с помощью этих утренних марафонов – и плюс такой стресс, какДилан Ваттенвил, был вычеркнут на три месяца из моей жизни, – я ипреобразилась. Мир вдруг стал чуточку шире: одежда села как влитая, зеркалоперестало пугать, а в груди шевельнулось что-то новое – неуверенное, но живое.
Но сегодня мы едим обратно в Санкт-Галлен вместе с Мэйсом. Расставаться сего бабулей Анной было грустно до слёз. Она такая... настоящая. Готовила каждыйдень мои любимые шоколадные кексы с брусничной начинкой – те, что тают во рту,оставляя послевкусие лета и дома. У неё нет слуг, несмотря на то что онабаснословно богатая женщина: предпочитает жить в небольшом шале на краюдеревни, с видом на заснеженные пики, и довольствуется этой простой жизнью –садом, книгами и разговорами за чаем. Меня она восхищает, если быть честной. Веё мире нет места для показухи: только тишина гор, где можно услышать свойголос, и тепло рук, которые помнят, как печь кексы для внуков и их друзей.
–Держи голову выше, девочка, – шепнула она мне на прощание, обнимая крепко,как корни дерева. – Горы учат: ветер ломает слабые ветки, но крепкие толькогнутся.
Я кивнула, сжимая в кармане свёрток с последними кексами, и подумала: может,пора и мне научиться гнуться?
Глава 2
Терра
Мы ехали с Мэйсом в его личном Мерседесе – с водителем за рулём, которыйзнал все тропинки Швейцарии лучше, чем свою ладонь. Мэйс активно переписывалсяс кем-то в телефоне, пальцы летали по экрану, а губы то и дело растягивались вэтой его фирменной полуулыбке. Я прищурилась, наклоняясь ближе – ну, неудержалась, любопытство сильнее кодекса. Он тут же пихнул меня пальцем прямо врёбра, как иголкой.
– Нууу, Мэйс, – протянула я, потирая бок, – что ты скрываешь? Забыл нашкодекс дружбы? «Никаких секретов, кроме тех, что касаются сюрпризов на деньрождения».
– Терра, – он вздохнул театрально, откидываясь на сиденье, – ладно, сдаюсь.Это Ева. Помнишь, такая блондиночка с зелёными глазками? – Он поднял брови вэтом своём заигрывающем жесте, имитируя, будто уже на свидании.
Я сморщилась, как от лимона. Чёрт, Ева... Это вы знаете, копия Дилана. Нет,не внешне – она не темноволосая звезда футбола с аурой миллионера.
Но по сути? Абсолютно. Такая же задира, с ядом под языком.
Когда Мэйс был рядом, она меня не трогала – мурлыкала, как котёнок, и дажеулыбалась уголком рта. Но стоит ему отойти... О, тогда она расцветала:«Уродина, ты что, правда думаешь, что Мэйсон с тобой дружит не из жалости? Илипросто ему не с кем больше болтать, кроме своей тени?» И я не понимала – отвсего сердца, – почему он выбрал именно меня. Как и все мои одноклассники,кстати. В такие моменты я ей отвечала – не молча, нет. «Ой, Евочка, милая, –шипела я, стараясь звучать сладко, как яд в меду, – а ты-то откуда знаешь протени? Твоя жизнь, поди, сплошной свет фарфора и зеркал. Только не забудь:зеркала бьются, а тени... тени всегда возвращаются».
Нет, вы не подумайте: я человек не конфликтный. Мир и так полон бурь – зачемдобавлять грома? Но я всегда стараюсь отстоять свои права. Ненавижу унижение,абсолютно. Оно как кислота: разъедает не снаружи, а изнутри, оставляя пустоты.И если видела, как кого-то из младших – тех крох, что только-только вошли вэтот цирк под названием «школа», – гнобят, я всегда заступалась. Никогда непроходила мимо. «Эй, – говорила я тихо, но твёрдо, вставая между ними, –хватит. У каждого своя битва, и твоя не стоит их слёз». Может, это от мамы –она научила: сила не в кулаках, а в том, чтобы не дать тьме поглотить свет вком-то другом.
Обидно, конечно, что именно ей Мэйс запечатлелся. Но это его дело, и я неполезу – ни советами, ни подставами. На самом деле он даже не знает, что онамне такое говорила. Я человек, который не жалуется. Держу в себе, как ракушкажемчужину: боль – моя, и только моя. Не хочу быть слабой. Хочу разобраться самасо своими обидчиками, без чужих рук. Маме или Мэйсу – ни слова. Не хочу. Ясильная. А сейчас, после лета, – ещё сильнее. Как будто сбросила не килограммы,а старую кожу, и под ней проступила новая, упругая, готовая к бою.
– Эй, кексик, – сказал Мэйс, отрываясь от телефона и толкая меня плечом, –если тебе она не нравится, я не буду с ней общаться. Ты ведь помнишь кодексдружбы: «Если кто-то не нравится – кидаем этого человека за борт, без сожалений».
Я улыбнулась – тепло, но внутри кольнуло. Нет, не стану я так делать. Мневажно, чтобы Мэйс был счастлив, а не чтобы я тянула за ниточки его жизни. Я неуказ.
– Нет, брусик, – ответила я, откусывая от кекса, который дала его бабуляАнна. Шоколад таял на языке, брусника щипала кислинкой – как напоминание огорах, о лете, о мире без Диланов. – Всё нормально, правда. – Я улыбнуласьшире, чтобы он поверил.
Мэйс наклонился – и нагло откусил у меня кусок, целясь прямиком в начинку. Янахмурилась, уставившись на обгрызенный край.
– Ээээй! Ты начинку откууууусиил! – возмутилась я, размахивая остатком, кактрофеем. Злющая, как фурия, но с искрой смеха в глазах.
Он пожал плечами, жуя с невинным видом:
– Ну, я же брусик, ты не забыла, кексик? Я забрал своё – бруснику. А тыжадина, всегда всё для себя оставляешь!
Я вздохнула, доедая кексик в один присест – и тут нахлынуло. Знаете что?Осознание. Завтра школа. О нет, нет, нет... Я уже омрачена, как небо передгрозой. Чёрт, как было хорошо на каникулах – без звонков, без взглядов, безэтой паутины чужих ожиданий.
– Эй, – Мэйс положил свою руку на мою, переплетая пальцы. Он всегда чувствует– как радар на эмоции. – Терра, ты красотка. Ты ведь знаешь. Не волнуйся, явижу твои загоны. Они как тучи: громкие, но пролетают.
Я поджала губы и посмотрела на него. Мэйс никогда в жизни не назвал меняуродиной. Или толстой. Нет, никогда. Он всегда говорил, что я красивая – ссамого детства, когда я пряталась в свитерах, а он тащил меня на улицу «дышатьсолнцем». Ему нравились мои кудрявые рыжие волосы – «как осенний лес последождя», – и медовые глаза, что меняют цвет от света: то янтарь, то золото. «Тыпохожа на Белль из Красавицы и чудовища, – говорил он, – только круче: безплатья, но с мозгами, что перевернут весь замок». Да, я согласна: я милая. Уменя достаточно кукольное лицо – круглое, с мягкими чертами, – особенно послетого, как похудела. Щёки обрели контур, глаза засияли ярче. Мэйс так и сказал вМюррен, глядя на меня в зеркале: «Все будут в ахуе, Терра. Ты как феникс –сгорела и возродилась». Мне всё равно, будут они в шоке или нет. Я бы хотелабыть невидимкой – раствориться в толпе, как дым. Это Мэйсу нужно, чтобы все нанего обращали внимание: король баскетбола, магнит для взглядов.
А мне? Мне хватит тихого уголка, где можно дышать свободно. Без масок.Без битв.
Машина мягко остановилась у кованых ворот нашего особняка. Я смотрела в окнои чувствовала, как внутри всё сжимается. Три месяца я была с Мэйсоном двадцатьчетыре на семь. Спали в одной кровати, ели с одной тарелки, делили даже зубнуюпасту. А теперь – снова отдельно. Как будто мне отрезали половину лёгкого.
Он повернулся ко мне. В полумраке салона его глаза были тёмно-синими, почтичёрными.
– Кексик…
Я не дала ему договорить. Просто бросилась вперёд и обвила руками его шею.Он притянул меня ближе, крепко, до хруста в рёбрах. Так, как обнимают толькотех, кого боятся потерять хоть на ночь.
– Я заеду за тобой завтра утром, – тихо сказал он мне в волосы. – Передшколой. Окей?
Я кивнула, уткнувшись носом ему в плечо. От него пахло летним солнцем ичуть-чуть – моим шампунем. Он всё ещё пользовался моим.
– Ладно, брусик. Я уже скучаю. Хотя ты ещё здесь.
Он тихо засмеялся, отстранился на сантиметр и чмокнул меня в макушку.
– Я тоже. Так привык к тебе, зараза. Но мы же вернёмся к старому режиму? Я ктебе, ты ко мне. Как раньше. Ночёвки, фильмы до утра, твои дурацкие носки намоей подушке.
Я улыбнулась сквозь подступившие слёзы и легонько шлёпнула его по щеке.
– Люблю тебя, идиот.
– И я тебя, Терра. Больше всех на свете.
Я выскользнула из машины. Роджер, наш водитель, улыбнулся мне в зеркалозаднего вида.
– До свидания, мисс Ротшильд.
– Пока, Роджер. Спасибо, что терпел нас обоих.
Как только я переступила порог, на меня с визгом налетела белая болонка.Нина. Моя пушистая маленькая истеричка.
– Привет, сладкая моя, – прошептала я, опускаясь на корточки. Она тут жевскочила мне на колени, облизывая лицо так, будто я вернулась с войны.
– О МОЙ БОГ, ТЕРРА!!!
Мамин визг разрезал воздух. Через секунду она уже мчалась ко мне помраморному полу, босая, в шёлковом халате, с растрёпанными волосами цветамокрого пепла. Она врезалась в меня так, что я чуть не упала.
– Малышка… ты… ты что сделала?!
Она отстранилась, схватила меня за лицо обеими руками и начала вертеть, каккуклу. Глаза у неё были огромные, зелёные, полные слёз и шока.
– Ты похудела… Боже, Терра, ты же была… а теперь… и кожа! И глаза! Ты влинзах?!
Я рассмеялась. Именно такой реакции я и ждала. Три месяца без видеозвонков –ради этого момента.
– Да, мам. Линзы. Ретиноиды. И Мэйс меня заставил бегать. Я чуть не умерла,но… вот.
Она отпустила мои щёки и отступила на шаг, оглядывая меня с головы до ног.
– Покрутись.
Я послушно развернулась. Мама ахнула и прижала ладонь ко рту.
– Ты красавица. Настоящая. Я в шоке. Обалдеть…
Потом её лицо вдруг стало серьёзным. Тем самым маминым «серьёзным», откоторого у меня всегда холодело в животе.
– Терра… нам нужно поговорить. Есть новость.
Мы прошли в гостиную.
Эта комната – чистое воплощение маминого безумия. Высокие потолки, белыймраморный пол с прожилками серого кварца, огромные панорамные окна от пола допотолка с видом на заснеженные Альпы. Мебель меняется тут чаще, чем у менянастроение: сейчас всё в оттенках тёплого бежевого и глубокого изумрудного.Огромный диван из мягчайшей итальянской кожи, на котором можно спать втроём.Над камином – картина современного художника, которую мама купила на аукционе вЖеневе за сумму, равную моей годовой стипендии в академии. На журнальномстолике – свежие орхидеи в хрустальной вазе от Баккарат. Всё дорого, всёидеально, и всё… немного слишком. Как будто мама пытается заполнить пустоту в домекрасотой.
Она села напротив меня, взяла меня за руки. Её ладони были тёплыми и чутьдрожали.
– Терра… я вышла замуж.
Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
– Чегооо?!
– Да, – она улыбнулась, но глаза были тревожные. – Я понимаю, этонеожиданно. Но… я очень счастлива.
– Мам, я… я в шоке! Но я рада! Честно! Кто он? Почему ты молчала?!
Она глубоко вдохнула.
– Его зовут Элайджа Ваттенвил.
Мир остановился.
Ваттенвил.
Я почувствовала, как пот выступил по всей спине. Холодный. Липкий.
– Ваттенвил… – повторила я тихо. – Как… Дилан Ваттенвил?
Мама кивнула, всё ещё улыбаясь.
– Да. Его отец. Элайджа хочет познакомиться с тобой сегодня же. Он… онздесь. С Диланом.
В этот момент в гостиную вошли двое.
Первым – высокий, статный мужчина лет сорока пяти. Тёмно-русые волосызачёсаны назад, идеальный костюм от Армани, который сидел на нём как втораякожа. Лицо точёное, уверенное. Красивый. Очень. И сразу видно – отец Дилана.Тот же разрез глаз, та же хищная линия скул.
А за ним…
Дилан.
Высокий. Плечи шире, чем я помнила. Тёмные волосы падают на виски, зелёныеглаза – как два изумруда, в которых горит чистая, неприкрытая ненависть. На нёмпростая синяя рубашка и чёрные брюки, но даже так он выглядел так, будто сошёлс обложки журнала «Как уничтожить жизнь одной девочке».
Он уставился на меня. И в его взгляде не было ни капли удивления от моейновой внешности. Только ярость. Такая густая, что я почти ощутила её вкус наязыке.
Я не лыком шита.
Резко поднялась с дивана, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, ипошла прямо к Элайдже Ваттенвилу. Шаг уверенный. Улыбка – идеальная. Такая,какой меня учила мама: «Улыбайся так, чтобы даже враг засомневался, кто здесьхищник».
– Добрый вечер, мистер Ваттенвил, – произнесла я мягко, протягивая руку. – Яочень рада с вами познакомиться. Спасибо, что сделали мою маму самым счастливымчеловеком на земле.
Он на мгновение удивлённо приподнял бровь, а потом широко улыбнулся икрепко, но по-мужски пожал мою ладонь.
– София, ты не говорила, что твоя дочь так прекрасно воспитана, – сказал он,глядя на маму с искренним восхищением. – Терра, я в восторге. Ты выглядишьпотрясающе. Настоящая красавица, как и твоя мама.
Я улыбнулась ещё шире. Искренне. Хотя внутри всё рушилось, как карточныйдомик под порывом ветра.
Жить с Диланом. Под одной крышей. Каждый день. Каждый чёртов день.
Нет. Я уйду к Мэйсону. Мама не будет против. Она поймёт. Она всегдапонимает.
Я медленно перевела взгляд на Дилана. Он стоял чуть позади отца – высокий,как башня. Моя макушка едва доставала ему до груди. Здоровый, широкоплечий, сэтими чёртовыми плечами, которые будто созданы, чтобы давить. Красивый. Дотошноты красивый. Но внутри – смола. Чистый, тёмный, липкий дьявол. Люцифер.
Я шагнула к нему вплотную. Знала: он ненавидит, когда к нему прикасаются.Особенно я. Раньше его лицо всегда кривилось, будто я была ядом. Но сейчас…сейчас у него не было выбора.
Я протянула руку. Прямо ему в лицо. С улыбкой. Глаза в глаза.
– Привет, Дилан. Рада тебя видеть. Надеюсь, мы подружимся.
В его глазах ни тени растерянности. Только холодная, спокойная ярость. Онулыбнулся – той самой улыбкой, от которой у всей школы трусились коленки. Ипротянул руку.
Его ладонь была горячей. Сильной. Он сжал мою так, что кости жалобнохрустнули. Я даже не моргнула. Продолжала улыбаться, будто он гладил мнепальцы.
– Привет, Терра, – сказал он бархатным голосом, от которого у меня по спинепробежали мурашки. – Очень рад тебя видеть. Теперь мы будем видеться не тольков школе… но и дома. Будем ездить вместе. Семья, как-никак.
Ублюдок.
Слово вспыхнуло в голове ярко и остро, как пощёчина.
Я смотрела на него и думала: вот он – идеальный Дилан. Для всех. Дляучителей, для старушек с тяжёлыми пакетами, для девчонок, которые писали ему вдирект по ночам. Добрый. Вежливый. Почти святой.
А для меня – только яд.
И он знал, что я знаю.
Глава 3
Терра
За ужином мама и Элайджа говорили о бизнесе. О слияниях, котировках, новыхрынках. Элайджа Ваттенвил владел VattenwilCapital – самой большой инвестиционной империей Швейцарии. Егосемья правила городом уже третье поколение. Деньги, власть, влияние – всё этобыло у них в крови. Поэтому в академии Дилан был не просто популярным – он был королём и все это знали.
Я молчала. Резала стейк на мелкие кусочки, улыбалась, когда нужно былоулыбнуться, и украдкой кормила Нину под столом. Моя маленькая предательница сиделау моих ног и тихо чавкала, получая запрещённые куски мяса. Мама бы меня убила,но Нина смотрела на меня такими глазами, что я не могла отказать.
Дилан не отводил от меня взгляда. Я чувствовала его, как лазер. Он видел,как я кормлю собаку и улыбался – едва заметно, только уголком рта. Будтоговорил: «Я всё вижу, Ротшильд. И скоро ты за всё заплатишь».
– Терра, – вдруг обратился ко мне Элайджа, вытирая рот салфеткой. Голос унего был тёплый, почти отеческий. – Дилан может забирать тебя в академию. Вы жетеперь… одной семьёй.
Ну уж нет.
Я подняла глаза. Улыбка – идеальная.
– Спасибо, мистер Ваттенвил, но я езжу с Мэйсоном. Он заезжает за мнойкаждое утро.
Элайджа слегка прищурился.
– Мэйсон? Это твой… молодой человек?
– О нет-нет, – я рассмеялась легко, будто это была шутка. – Мы друзья сдетства. У нас даже договор в кодексе дружбы: если я до тридцати пяти не выйдузамуж, он обязан взять меня в жёны. Его фамилия Майер. Родители владеют MeyerLuxury Group – отели, курорты, всё такое.
