Пульс под пальцами

Лириэль Нокт

Пульс под пальцами

Глава 1

Пролог

Я всегда клялась себе: никогда, ни за что не прощу того, кто меня унизил и предал. Но сердце – предатель похлеще любого человека. Оно бьётся в такт ритмам древним, как сами горы, где боль и нежность сплетаются так тесно, что уже не различишь, где заканчивается одна и начинается другая.

Предательство – это зеркало. Мы смотрим в него и видим не врага, а собственную хрупкость. Строим крепости из «никогда» и «ни за что», а любовь оказывается рекой: тихой, упрямой, подтачивающей камень убеждений до тех пор, пока он не рухнет.

Философы спорили веками. Сократ говорил: познай себя. Ницше отвечал: стань тем, кто разорвёт цепи. А я, простая девочка с разбитым сердцем, поняла проще: прощение – это не слабость. Это бунт. Бунт против боли, которая хотела меня сломать.

И вот я стою на пороге. Поворачиваюсь лицом к тому, кто когда-то меня уничтожал. И боюсь – вдруг вместо чудовища увижу отражение? Той девочки, которая верила в сказки. Той женщины, которая теперь знает: жизнь не о том, чтобы не падать. А о том, чтобы падать, подниматься и обнимать свою тень.

В этом объятии и начинается история.

Моя история. Наша.

Терри

Я ненавижу внимание. Да, вы не ошиблись: я его вправду ненавижу. Почему? Отвечу сразу, без уловок. Всю свою жизнь – все двенадцать лет – я подвергалась жестокому буллингу в школе. Да, я та самая ботанша. И мне плевать на ярлыки. Почему на ботанш вообще обращают внимание? Наоборот, мы должны быть самыми незаметными – тенью в углу, призраком за партой. Но нет, к сожалению, реальность куда прозаичнее.

Всё началось с того, что я была толстой. Да: я была толстой. (К этому мы ещё вернёмся, обещаю.) Но дело не только в этом. Я была толстым очкариком-отличником с акне на лице – той, что прячется за стопкой книг, чтобы не встречаться взглядом с миром. Вам это уже что-то говорит? Представьте: класс элиты, где каждый – как из глянцевого журнала, а я – как пятно на идеальной обложке.

Всё это подстрекал один человек. Из нашей школы. Его зовут Дилан Ваттенвил– тот самый задира, звезда футбола, вокруг которого вьются девчонки, как мотыльки у лампы. Ах да, и самое главное: он очень, очень богат. Мы не в обычной школе учимся, нет – это частная академия, где деньги решают, кто король, а кто – изгоем. Дилан ненавидел меня с первого дня. Честно, я до сих пор не знаю почему. Пыталась спросить – раз, другой, – но он только усмехался, как будто я была шуткой, которую не стоит объяснять. Он разбрасывал мои учебники и тетради по коридорам, обливал водой из лужи, проезжая мимо на своей блестящей машине, подставлял ножки под парту. Но физически? Никогда. Не бил, не трогал. Только колкости – острые, как бритва, – и такие мелкие пакости, от которых хотелось провалиться сквозь землю. А если в порыве слёз я пыталась коснуться его рукава, умоляя остановиться, он кривил лицо в отвращении, отстраняясь, будто я была заразной.

Знаете, всё-таки был человек, который иногда вставал на мою защиту. Мэйсон. Мой друг. Да, представьте: у меня есть друзья. И не просто друзья – с самого раннего детства. Его родители – старые друзья моей мамы, так что мы выросли вместе: в песочницах, на пикниках, в тех беззаботных днях, когда мир ещё не знал о Диланах.

Мэйсон – он-то красавец, и вправду. Вы бы видели толпу, что за ним бегает: девчонки, парни, все в восторге. Он баскетболист – высокий, как баскетбольное кольцо, с волосами цвета спелого солнца и глазами голубыми, как летнее море в штиль. Лицо у него модельное: точёные черты, как у статуи, высеченной из мрамора. Я ему сто раз говорила: «Иди в модели, Мэйс, ты же создан для обложек!» Но он только рукой машет – стесняшка жуткий, хоть и прячет это за маской спокойной уверенности. На деле он милашка: с убойным чувством юмора, которое разряжает любую атмосферу одним взглядом или шуткой. С ним я чувствую себя... нормальной. Не тенью, а человеком.

Так этим летом мы с Мэйсоном уехали в Мюррен – к его бабушке, на целых три месяца. Мама, её зовут София, совсем не была против. Да и я даже знаю почему: у неё появился какой-то роман, который она так тщательно скрывала от меня. Я не обижаюсь, абсолютно. Знаю, она расскажет, как только будет готова, – и я до ужаса рада за неё. Наш папа, Джон, умер давно, когда я была совсем крохой. Я даже не помню его лица, но мама всегда говорила, что он был гением в мире финансов: основал успешную инвестиционную фирму, которая специализировалась на венчурных проектах в Европе. Деньги текли рекой, пока... ну, вы понимаете. После его смерти фирма перешла к маме, и я вам скажу: она справляется блестяще. Независимая, как скала, с острым умом и стальной хваткой – настоящая королева в мире цифр и сделок. Но иногда, в тихие вечера, я видела в её глазах тень одиночества. Ей хотелось внимания – не от ассистентов или партнёров по бизнесу, а от кого-то из противоположного пола. И я не против. Ни капли. Я люблю её – за силу, за уязвимость, за то, что она научила меня быть собой, даже когда мир пытается сломать.

А то время, пока мы были в Мюррен не знаю, что именно случилось, но я изменилась. Радикально. Похудела – да-да, очень сильно. Скинула все тридцать килограммов, как будто сбросила с плеч невидимый рюкзак. Я благодарна Мэйсу безмерно: мы с ним бегали по утрам в парке, у подножия альпийских склонов, где воздух свежий, как первый глоток свободы. Точнее, первый месяц я тащилась сзади, задыхаясь, как рыба на суше, и тянула руку к нему, бормоча:

–Мэйс, подожди... я... умру сейчас!

А он оборачивался, с этой своей фирменной ухмылкой, и выдавал:

– Эй, Терри, если ты не поторопишься, я подумаю, что ты репетируешь роль в «Зомби-апокалипсисе: медленная версия»! Давай, зомби, шевели конечностями – или я оставлю тебя на закуску волкам!

– Ах ты засранец! – задыхаясь, выдавливала я, но всё равно засмеялась. Его шутки всегда были такими – с лёгким уколом, но в них сквозила забота, как в старом одеяле: колючем, но тёплом.

Таким образом, с помощью этих утренних марафонов – и плюс такой стресс, как Дилан Ваттенвил, был вычеркнут на три месяца из моей жизни, – я и преобразилась. Мир вдруг стал чуточку шире: одежда села как влитая, зеркало перестало пугать, а в груди шевельнулось что-то новое – неуверенное, но живое.

Но сегодня мы едим обратно в Санкт-Галлен вместе с Мэйсом. Расставаться с его бабулей Анной было грустно до слёз. Она такая... настоящая. Готовила каждый день мои любимые шоколадные кексы с брусничной начинкой – те, что тают во рту, оставляя послевкусие лета и дома. У неё нет слуг, несмотря на то что она баснословно богатая женщина: предпочитает жить в небольшом шале на краю деревни, с видом на заснеженные пики, и довольствуется этой простой жизнью – садом, книгами и разговорами за чаем. Меня она восхищает, если быть честной. В её мире нет места для показухи: только тишина гор, где можно услышать свой голос, и тепло рук, которые помнят, как печь кексы для внуков и их друзей.

–Держи голову выше, девочка, – шепнула она мне на прощание, обнимая крепко, как корни дерева. – Горы учат: ветер ломает слабые ветки, но крепкие только гнутся.

Я кивнула, сжимая в кармане свёрток с последними кексами, и подумала: может, пора и мне научиться гнуться?

Глава 2

Терри

Мы ехали с Мэйсом в его личном Мерседесе – с водителем за рулём, которыйзнал все тропинки Швейцарии лучше, чем свою ладонь. Мэйс активно переписывалсяс кем-то в телефоне, пальцы летали по экрану, а губы то и дело растягивались вэтой его фирменной полуулыбке. Я прищурилась, наклоняясь ближе – ну, неудержалась, любопытство сильнее кодекса. Он тут же пихнул меня пальцем прямо врёбра, как иголкой.

– Нууу, Мэйс, – протянула я, потирая бок, – что ты скрываешь? Забыл нашкодекс дружбы? «Никаких секретов, кроме тех, что касаются сюрпризов на деньрождения».

– Терра, – он вздохнул театрально, откидываясь на сиденье, – ладно, сдаюсь.Это Ева. Помнишь, такая блондиночка с зелёными глазками? – Он поднял брови вэтом своём заигрывающем жесте, имитируя, будто уже на свидании.

Я сморщилась, как от лимона. Чёрт, Ева... Это вы знаете, копия Дилана. Нет,не внешне – она не темноволосая звезда футбола с аурой миллионера. Но по сути?Абсолютно. Такая же задира, с ядом под языком. Когда Мэйс был рядом, она меняне трогала – мурлыкала, как котёнок, и даже улыбалась уголком рта. Но стоит емуотойти... О, тогда она расцветала: «Уродина, ты что, правда думаешь, что Мэйсонс тобой дружит не из жалости? Или просто ему не с кем больше болтать, кромесвоей тени?».

И я не понимала – от всего сердца, – почему он выбрал именно меня. Как и всемои одноклассники, кстати. В такие моменты я ей отвечала – не молча, нет.

«Ой,Евочка, милая, – шипела я, стараясь звучать сладко, как яд в меду, – а ты-тооткуда знаешь про тени? Твоя жизнь, поди, сплошной свет фарфора и зеркал.Только не забудь: зеркала бьются, а тени... тени всегда возвращаются».

Нет, вы не подумайте: я человек не конфликтный. Мир и так полон бурь – зачемдобавлять грома? Но я всегда стараюсь отстоять свои права. Ненавижу унижение,абсолютно. Оно как кислота: разъедает не снаружи, а изнутри, оставляя пустоты.И если видела, как кого-то из младших – тех крох, что только-только вошли вэтот цирк под названием «школа», – гнобят, я всегда заступалась. Никогда непроходила мимо.

«Эй, – говорила я тихо, но твёрдо, вставая между ними, –хватит. У каждого своя битва, и твоя не стоит их слёз». Может, это от мамы –она научила: сила не в кулаках, а в том, чтобы не дать тьме поглотить свет вком-то другом.

Обидно, конечно, что именно ей Мэйс запечатлелся. Но это его дело, и я неполезу – ни советами, ни подставами. На самом деле он даже не знает, что онамне такое говорила. Я человек, который не жалуется. Держу в себе, как ракушкажемчужину: боль – моя, и только моя. Не хочу быть слабой. Хочу разобраться самасо своими обидчиками, без чужих рук. Маме или Мэйсу – ни слова. Не хочу. Ясильная. А сейчас, после лета, – ещё сильнее. Как будто сбросила не килограммы,а старую кожу, и под ней проступила новая, упругая, готовая к бою.

– Эй, кексик, – сказал Мэйс, отрываясь от телефона и толкая меня плечом, –если тебе она не нравится, я не буду с ней общаться. Ты ведь помнишь кодексдружбы: «Если кто-то не нравится – кидаем этого человека за борт, безсожалений».

Я улыбнулась – тепло, но внутри кольнуло. Нет, не стану я так делать. Мневажно, чтобы Мэйс был счастлив, а не чтобы я тянула за ниточки его жизни. Я неуказ.

– Нет, брусик, – ответила я, откусывая от кекса, который дала его бабуляАнна. Шоколад таял на языке, брусника щипала кислинкой – как напоминание огорах, о лете, о мире без Диланов. – Всё нормально, правда. – Я улыбнуласьшире, чтобы он поверил.

Мэйс наклонился – и нагло откусил у меня кусок, целясь прямиком в начинку. Янахмурилась, уставившись на обгрызенный край.

– Ээээй! Ты начинку откууууусиил! – возмутилась я, размахивая остатком, кактрофеем. Злющая, как фурия, но с искрой смеха в глазах.

Он пожал плечами, жуя с невинным видом:

– Ну, я же брусик, ты не забыла, кексик? Я забрал своё – бруснику. А тыжадина, всегда всё для себя оставляешь!

Я вздохнула, доедая кексик в один присест – и тут нахлынуло. Знаете что?Осознание. Завтра школа. О нет, нет, нет... Я уже омрачена, как небо передгрозой. Чёрт, как было хорошо на каникулах – без звонков, без взглядов, безэтой паутины чужих ожиданий.

– Эй, – Мэйс положил свою руку на мою, переплетая пальцы. Он всегдачувствует – как радар на эмоции. – Терра, ты красотка. Ты ведь знаешь. Не волнуйся,я вижу твои загоны. Они как тучи: громкие, но пролетают.

Я поджала губы и посмотрела на него. Мэйс никогда в жизни не назвал меняуродиной или толстой. Нет, никогда. Он всегда говорил, что я красивая – ссамого детства, когда я пряталась в свитерах, а он тащил меня на улицу «дышатьсолнцем». Ему нравились мои кудрявые рыжие волосы – «как осенний лес последождя», – и медовые глаза, что меняют цвет от света: то янтарь, то золото.

«Тыпохожа на Белль из Красавицы и чудовища, – говорил он, – только круче: безплатья, но с мозгами, что перевернут весь замок».

Да, я согласна: я милая. Уменя достаточно кукольное лицо – круглое, с мягкими чертами, – особенно послетого, как похудела. Щёки обрели контур, глаза засияли ярче. Мэйс так и сказал вМюррен, глядя на меня в зеркале:

«Все будут в ахуе, Терри. Ты как феникс –сгорела и возродилась».

Мне всё равно, будут они в шоке или нет. Я бы хотелабыть невидимкой – раствориться в толпе, как дым. Это Мэйсу нужно, чтобы все нанего обращали внимание: король баскетбола, магнит для взглядов. А мне? Мнехватит тихого уголка, где можно дышать свободно. Без масок. Без битв.

Машина мягко остановилась у кованых ворот нашего особняка. Я смотрела в окнои чувствовала, как внутри всё сжимается. Три месяца я была с Мэйсоном двадцатьчетыре на семь. Спали в одной кровати, ели с одной тарелки, делили даже зубнуюпасту. А теперь – снова отдельно. Как будто мне отрезали половину лёгкого.

Он повернулся ко мне. В полумраке салона его глаза были тёмно-синими, почтичёрными.

– Кексик…

Я не дала ему договорить. Просто бросилась вперёд и обвила руками его шею.Он притянул меня ближе, крепко, до хруста в рёбрах. Так, как обнимают толькотех, кого боятся потерять хоть на ночь.

– Я заеду за тобой завтра утром, – тихо сказал он мне в волосы. – Передшколой. Окей?

Я кивнула, уткнувшись носом ему в плечо. От него пахло летним солнцем ичуть-чуть – моим шампунем. Он всё ещё пользовался моим.

– Ладно, брусик. Я уже скучаю, хотя ты ещё здесь.

Он тихо засмеялся, отстранился на сантиметр и чмокнул меня в макушку.

– Я тоже. Так привык к тебе, зараза. Но мы же вернёмся к старому режиму? Я ктебе, ты ко мне. Как раньше. Ночёвки, фильмы до утра, твои дурацкие носки намоей подушке.

Я улыбнулась сквозь подступившие слёзы и легонько шлёпнула его по щеке.

– Люблю тебя, идиот.

– И я тебя, Терри. Больше всех на свете.

Я выскользнула из машины. Роджер, наш водитель, улыбнулся мне в зеркалозаднего вида.

– До свидания, мисс Ротшильд.

– Пока, Роджер. Спасибо, что терпел нас обоих.

Как только я переступила порог, на меня с визгом налетела белая болонка.Нина. Моя пушистая маленькая истеричка.

– Привет, сладкая моя, – прошептала я, опускаясь на корточки. Она тут жевскочила мне на колени, облизывая лицо так, будто я вернулась с войны.

– О МОЙ БОГ, ТЕРРИ!!!

Мамин визг разрезал воздух. Через секунду она уже мчалась ко мне помраморному полу, босая, в шёлковом халате, с растрёпанными волосами цветамокрого пепла. Она врезалась в меня так, что я чуть не упала.

– Малышка… ты… ты что сделала?!

Она отстранилась, схватила меня за лицо обеими руками и начала вертеть, каккуклу. Глаза у неё были огромные, зелёные, полные слёз и шока.

– Ты похудела… Боже, Терри, ты же была… а теперь… и кожа! И глаза! Ты влинзах?!

Я рассмеялась. Именно такой реакции я и ждала. Три месяца без видеозвонков –ради этого момента.

– Да, мам. Линзы, ретиноиды и Мэйс меня заставил бегать. Я чуть не умерла,но… вот.

Она отпустила мои щёки и отступила на шаг, оглядывая меня с головы до ног.

– Покрутись.

Я послушно развернулась. Мама ахнула и прижала ладонь ко рту.

– Ты красавица. Я в шоке. Обалдеть…

Потом её лицо вдруг стало серьёзным. Тем самым маминым «серьёзным», откоторого у меня всегда холодело в животе.

– Терри… нам нужно поговорить. Есть новость.

Мы прошли в гостиную. Эта комната – чистое воплощение маминого безумия.Высокие потолки, белый мраморный пол с прожилками серого кварца, огромныепанорамные окна от пола до потолка с видом на заснеженные Альпы. Мебельменяется тут чаще, чем у меня настроение: сейчас всё в оттенках тёплогобежевого и глубокого изумрудного. Огромный диван из мягчайшей итальянской кожи,на котором можно спать втроём. Над камином – картина современного художника,которую мама купила на аукционе в Женеве за сумму, равную моей годовойстипендии в академии. На журнальном столике – свежие орхидеи в хрустальной вазеот Baccarat. Всё дорого, всё идеально, и всё… немного слишком. Как будто мамапытается заполнить пустоту в доме красотой.

Она села напротив меня, взяла меня за руки. Её ладони были тёплыми и чутьдрожали.

– Терри… я вышла замуж.

Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

– Чегооо?!

– Да, – она улыбнулась, но глаза были тревожные. – Я понимаю, этонеожиданно. Но… я очень счастлива.

– Мам, я… я в шоке! Но я рада! Честно! Кто он? Почему ты молчала?!

Она глубоко вдохнула.

– Его зовут Элайджа Ваттенвил.

Мир остановился.

Ваттенвил.

Я почувствовала, как пот выступил по всей спине. Холодный и липкий.

– Ваттенвил… – повторила я тихо. – Как… Дилан Ваттенвил?

Мама кивнула, всё ещё улыбаясь.

– Да, его отец. Элайджа хочет познакомиться с тобой сейчас же. Он… он здесь.С Диланом.

В этот момент в гостиную вошли двое. Первым – высокий, статный мужчина летсорока пяти. Тёмно-русые волосы зачёсаны назад, идеальный костюм от Армани,который сидел на нём как вторая кожа. Лицо точёное, уверенное. Очень красивый. Исразу видно – отец Дилана. Тот же разрез глаз, та же хищная линия скул.

А за ним…

Дилан.

Высокий. Плечи шире, чем я помнила. Тёмные-русые волосы падают на виски,зелёные глаза – как два изумруда, в которых горит чистая, неприкрытаяненависть. На нём простая синяя рубашка и чёрные брюки, но даже так он выгляделтак, будто сошёл с обложки журнала «Как уничтожить жизнь одной девочке».

Он уставился на меня. И в его взгляде не было ни капли удивления от моейновой внешности. Только ярость. Такая густая, что я почти ощутила её вкус наязыке.

Я не лыком шита. Резко поднялась с дивана, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, ипошла прямо к Элайдже Ваттенвилу. Шаг уверенный. Улыбка – идеальная. Такая,какой меня учила мама: «Улыбайся так, чтобы даже враг засомневался, кто здесьхищник».

– Добрый вечер, мистер Ваттенвил, – произнесла я мягко, протягивая руку. – Яочень рада с вами познакомиться. Спасибо, что сделали мою маму самым счастливымчеловеком на земле.

Он на мгновение удивлённо приподнял бровь, а потом широко улыбнулся икрепко, но по-мужски пожал мою ладонь.

– София, ты не говорила, что твоя дочь так прекрасно воспитана, – сказал он,глядя на маму с искренним восхищением. – Терри, я в восторге. Ты выглядишьпотрясающе. Настоящая красавица, как и твоя мама.

Я улыбнулась ещё шире. Искренне. Хотя внутри всё рушилось, как карточныйдомик под порывом ветра.

Жить с Диланом. Под одной крышей. Каждый день. Каждый чёртов день.

Нет, я уйду к Мэйсону. Мама не будет против. Она поймёт. Она всегдапонимает.

Я медленно перевела взгляд на Дилана. Он стоял чуть позади отца – высокий,как башня. Моя макушка едва доставала ему до груди. Здоровый, широкоплечий, сэтими чёртовыми плечами, которые будто созданы, чтобы давить. Красивый. Дотошноты красивый. Но внутри – смола. Чистый, тёмный, липкий дьявол. Люцифер.

Я шагнула к нему вплотную. Знала: он ненавидит, когда к нему прикасаются.Особенно я. Раньше его лицо всегда кривилось, будто я была ядом. Но сейчас…сейчас у него не было выбора. Я протянула руку. Смотрю ему прямо в лицо, сулыбкой, глаза в глаза.

– Привет, Дилан. Рада тебя видеть. Надеюсь, мы подружимся.

В его зелёных глазах ни тени растерянности. Только холодная, спокойнаяярость. Он улыбнулся – той самой улыбкой, от которой у всей школы трусилиськоленки. И протянул руку. Его ладонь была горячей и сильной. Он сжал мою так,что кости жалобно хрустнули. Я даже не моргнула. Продолжала улыбаться, будто онгладил мне пальцы.

– Привет, Терри, – сказал он бархатным голосом, от которого у меня по спинепробежали мурашки. – Очень рад тебя видеть. Теперь мы будем видеться не тольков школе… но и дома. Будем ездить вместе. Семья, как-никак.

Ублюдок.

Слово вспыхнуло в голове ярко и остро, как пощёчина. Я смотрела на него идумала: вот он – идеальный Дилан. Для всех. Для учителей, для старушек стяжёлыми пакетами, для девчонок, которые писали ему в директ по ночам. Добрый ивежливый. Почти святой.

А для меня – только яд.

И он знал, что я знаю.

Глава 3

Терри

За ужином мама и Элайджа говорили о бизнесе. О слияниях, котировках, новыхрынках. Элайджа Ваттенвил владел VattenwilCapital – самой большой инвестиционной империей Швейцарии. Егосемья правила городом уже третье поколение. Деньги, власть, влияние – всё этобыло у них в крови. Поэтому в академии Дилан был не просто популярным – он был королём и все это знали.

Я молчала. Резала стейк на мелкие кусочки, улыбалась, когда нужно былоулыбнуться, и украдкой кормила Нину под столом. Моя маленькая предательницасидела у моих ног и тихо чавкала, получая запрещённые куски мяса. Мама бы меняубила, но Нина смотрела на меня такими глазами, что я не могла отказать.

Дилан не отводил от меня взгляда. Я чувствовала его, как лазер. Он видел,как я кормлю собаку. И улыбался – едва заметно, только уголком рта. Будтоговорил: «Я всё вижу, Ротшильд. И скоро ты за всё заплатишь».

– Терри, – вдруг обратился ко мне Элайджа, вытирая рот салфеткой. Голос унего был тёплый, почти отеческий. – Дилан может забирать тебя в академию. Вы жетеперь… одной семьёй.

Ну уж нет.

Я подняла глаза. Улыбка – идеальная.

– Спасибо, мистер Ваттенвил, но я езжу с Мэйсоном. Он заезжает за мнойкаждое утро.

Элайджа слегка прищурился.

– Мэйсон? Это твой… молодой человек?

– О нет-нет, – я рассмеялась легко, будто это была шутка. – Мы друзья сдетства. У нас даже договор в кодексе дружбы: если я до тридцати пяти не выйдузамуж, он обязан взять меня в жёны. Его фамилия Майер. Родители владеют MeyerLuxury Group – отели, курорты, всё такое.

– Ах, Майеры… – Элайджа кивнул, будто вспомнил. – Знаю. В прошлом году онипытались немного… потеснить нас на рынке. Ничего личного, бизнес.

Он сделал паузу, потом посмотрел на меня внимательнее.

– И всё-таки… какие у вас отношения?

Я чуть не подавилась.

Мы что, на допросе?

– Мы просто друзья, – ответила я спокойно. – Он для меня как брат.

Элайджа откинулся на стуле.

– Понимаю. Но всё же… девочке твоего возраста ездить одной с мальчиком – не очень правильно. Будет спокойнее и твоей маме, и мне, если тыбудешь ездить с Диланом.

У меня внутри всё перевернулось. Я уставилась на него. Потом на маму. Онамолчала. Смотрела в свою тарелку.

Серьёзно? Ты только что вышла за него замуж, а уже позволяешьему решать, с кем я могу ездить в школу?

Дилан медленно разрезал стейк. Нож скрипнул по тарелке. Он поднял глаза – иулыбнулся мне. По-настоящему. Тепло. Как старший брат.

ФУ.

Но в глазах была чистая, ледяная ненависть.

– Я с радостью, – сказал он мягко.

Я сжала вилку так, что костяшки побелели. Два дьявола за одним столом. Один – в костюме Армани, второй – в синейрубашке. И мама сидит между ними и улыбается.

Я хотела сказать всё. Хотела вылить ему бокал вина на голову. Хотелакрикнуть: «Ты мне никто и никогда не будешь».

Но вместо этого я просто улыбнулась. Самой сладкой улыбкой, на какую быласпособна.

– Хорошо, спасибо.

Под столом Нина тихо тявкнула, требуя ещё мяса. А я думала только об одном:

Завтра утром я сяду в машину к Мэйсону. И пусть весь мир катится кчёрту.

Я еле досидела ужин. Внутри всё кипело так, что казалось – ещё чуть-чуть, ия вспыхну прямо за столом. Как мама могла? Как она могла привести в наш домэтого человека и его сына? Дом, который папа построил для нас. Дом, где каждыйугол помнил его смех. Мы никогда отсюда не уедем. И я не сяду в одну машину с Диланом.Никогда. Я встала из-за стола, едва дождавшись десерта, пробормотала «спасибо,было вкусно» и побежала вверх по лестнице.

Мне нужно было к Мэйсону. Написать, рассказать про все. Только я ступила напоследний пролёт, как чужая грубая рука схватила меня за запястье и рвануланазад. Меня вжало в стену с такой силой, что воздух выбило из лёгких.

Зелёные глаза смотрят прямо в мои.

– Что это, нахрен, было, Винни-Пух?

Голос низкий, злой. Он всё ещё звал меня так. С первого класса. С тех пор,когда я была толстой, наивной и доброй. Он считал, что это меня унижает. Атеперь… теперь в этом прозвище звучало что-то другое. Что-то тёмное.

Я выдернула руку. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди.

– Помнится, ты брезговал меня касаться, Ваттенвил. Продолжай в том же духе.

Он усмехнулся. Медленно. Омерзительно красиво. Я ненавидела его за это – зато, что даже в ярости он выглядел так, будто сошёл с картины.