Сквозь свет

Лекс ещё утром просил меня зайти к нему в кабинет, но у меня не было времени подняться наверх. Сейчас идеальный момент, чтобы наконец-то обсудить рабочие вопросы. По крайней мере, я на это надеялся.

Я даже вежливо постучал костяшками пальцев по двери, прежде чем распахнуть её. Александр стоял у панорамного окна, разговаривая по телефону. Он коротко оглянулся через плечо, кивая мне на стул. Я прикрыл за собой дверь и занял предложенное место.

Пока доктор Белард обсуждал деловые вопросы, я обвёл взглядом знакомый интерьер. Кабинет шефа хирургии был заметно просторнее наших, но никогда не казался официальным. Здесь всегда было тепло и уютно, а дверь, если Лекс находился внутри, почти никогда не запиралась. Даже секретаря у него не было. Он говорил, что глава хирургии должен оставаться доступным — в хорошем смысле этого слова. Должность вообще мало его изменила. Высокомерия в Лексе не было раньше и после назначения не появилось.

— Так, что ты решил по переводу пациента из общей? — спросил друг, усаживаясь на свой неприлично большой стул за рабочим столом.

Я глубоко вдохнул, чтобы вернуться в реальность, и, немного потянувшись, откинулся на спинку своего кресла.

— Ничего. Хочу сначала увидеть заключение от Деймона и повторные снимки из радиологии.

— Тогда я поставлю его в операционное расписание на пятницу? — спросил Лекс, пролистывая документ на мониторе и поглядывая на меня из-под бровей.

— Предварительно. Но не раньше, чем увижу утренние анализы.

Друг кивнул и внёс изменения в список, после чего развернулся ко мне и сложил руки на груди.

— Хорошо, а теперь расскажи-ка мне, что я увидел в баре в эту пятницу?

Я негодующе покачал головой и потёр щетину на подбородке. А я ведь надеялся, что он не будет обсуждать это со мной. Наивно было полагать, что если Лекс не задал вопрос сразу после бара, то не задаст его уже никогда.

— Лекс.

Это была последняя попытка его остановить.

— Что? — невинным тоном произнёс друг.

— Господи, — я провёл руками по лицу. — Спрашивай уже.

— Нет, это ты мне скажи.

Я мрачно посмотрел на него. Лекс терпеливо молчал.

Иногда я его по-настоящему ненавижу.

— Я выпил.

— Три рома.

— Ты считал? — я ухмыльнулся.

— Нет, просто ты предсказуем.

Лекс встал со стула и, обойдя стол, сел на диван у окон, закинув ногу на ногу.

Я выжидающе смотрел на него.

— Белард, бар, музыка, алкоголь и танцы — всё по стандарту? — уточнил я.

— С причинно-следственной связью у тебя отлично — это мы выяснили. — Он помахал рукой между нами. — А что скажешь насчёт вчера?

— Что насчёт вчера?

Снова упуская суть беседы с этим невыносимым человеком, я опёрся одним локтем на подлокотник кресла и, подперев голову ладонью, внимательно уставился на друга.

— Вчера ты был абсолютно трезвый, насколько мне известно. Или ты начал пить на работе?

От возмущения у меня даже рот открылся, но я быстро взял себя в руки и всё ещё не до конца понимал, какого ответа он от меня требовал. Я молчал.

— Ты с утра так старательно держишься от неё подальше, что это заметнее, чем если бы ты просто подошёл.

Когда он вообще успевал всё это замечать? Человек руководил хирургией, но иногда складывалось впечатление, что основной его обязанностью было следить за моей личной жизнью. Не удивлюсь, если так и было.

— Она ординатор.

— Я знаю.

Удивительно.

— Я глава отделения.

— Я подумываю тебя уволить, — сказал Александр, пытаясь быть серьёзным, но тень улыбки всё же коснулась его рта.

— Смешно. Если серьезно, тогда в чём проблема?

— Я как раз пытаюсь понять, почему ты объясняешь это мне.

Разговор становился всё абсурднее. Озвучивать собственные опасения насчёт моих отношений с Грейвс я не собирался. В первую очередь потому, что никаких «отношений с Грейвс» вообще не существовало.

Я снова задумался, но голос Беларда отрезвил:

— Ты всегда так делаешь.

— Как?

— Когда чего-то хочешь избежать, начинаешь контролировать расстояние до миллиметра.

— Ты в психотерапевты переквалифицировался? У нас за это Лейла.

— Поэтому я беру дешевле, — сказал Лекс и встал с дивана.

Я рассмеялся и вспомнил вчерашний рассказ о «святой троице» идиотов, решивших проникнуть в его кабинет. Хорошо хотя бы, что он выяснил это сам. Другое удивляло сильнее — почему никто из троих до сих пор не получил дисциплинарное взыскание.

— Что ты собираешься делать с Беккер, Грейвс и Мессером?

— Ничего, — он пожал плечами и вернулся за стол.

Я устал переводить взгляд с одного места на другое — этот человек слишком быстро менял положение.

— Ты же поймал их.

— Я дал им понять, что поймал их, — подняв указательный палец вверх, уточнил Белард.

Я нахмурился.

— И после этого — отпустил.

— Теперь они неделю будут гадать, почему я так поступил. — Он посмеялся себе под нос.

— Ты садист.

— Я педагог. Ну и они больше не захотят лезть ко мне в кабинет.

Разумно.

— Грейвс вообще отказалась разговаривать без адвоката, — добавил Лекс, отчего я не смог сдержаться и невольно засмеялся.

— Молчи, — резко сказал я, выставляя руку вперед.

Лекс примирительно поднял обе ладони, в одной из которых уже была зажата ручка.

— Я ничего не сказал. — Он опустил руки. — И проваливай, мешаешь мне работать.

Я воспользовался возможностью удалиться, чтобы не нарваться на очередной расспрос о моей личной жизни.

Какой ещё личной жизни, Палмер?

У самых дверей я остановился, чтобы поправить покосившийся диплом на стене. Он невероятно мозолил мне глаза ещё с того момента, как я вошёл в кабинет.

— Кстати о Грейвс, — остановил меня Лекс. Я повернулся. — Мне надо рассказать тебе о ней кое-что.

Я напрягся.

— Что рассказать?

— О том, как она попала в программу в Холд.

— Что с этим не так?

Вопросов становилось всё больше. Эта девчонка даже в больницу попасть без приключений, очевидно, не смогла.

— Потом. У меня через две минуты нейроонкология, а эту историю за две минуты я тебе не объясню.

Интриган чёртов.

Пытать его сейчас не имело смысла. Как и объяснять, что приличные люди не бросают подобные фразы человеку в спину, чтобы тут же отложить разговор. Но если бы дело было действительно серьёзным, Лекс рассказал бы сразу.

Махнув другу на прощание, я закрыл за собой дверь.

Спустившись в детское отделение, в котором бывал слишком часто в последнее время, я направился к сестринскому посту. Каждый раз здесь начинало неприятно жечь в груди, и приходилось буквально напоминать себе дышать. Сегодня почти сразу мне снова попалась Грейвс.

Она стояла с невысокой женщиной, очевидно, матерью пациента у входа в одну из палат и заметно хмурилась. Я опёрся о стойку и оглянулся.

Они общались достаточно близко, и отдельные слова долетали до меня даже против воли. Я отвернулся, сосредоточившись на снимках в планшете.

— Я думала, он в порядке и вёл себя как обычно, — будто оправдываясь, произнесла женщина.

— Сейчас он в порядке. Но ещё несколько дней — и мы могли бы обсуждать совершенно другой исход.

Услышал я ответ Рикарды, и мои плечи непроизвольно напряглись.

Это было жестко.

Уловив, как собеседница доктора Грейвс шумно шмыгнула носом и следом послышались торопливые шаги, я оглянулся. Я не знал контекста всего разговора, но сразу понял, что ситуация с ребёнком, видимо, была критичной, раз это так разозлило Рику.

По сути она была права. По форме — нет.

Мимо меня прошла Миранда и решительно направилась к Грейвс, которая всё так же стояла возле палаты и сжимала кулаки.

— Доктор Грейвс, за мной, — скомандовала Альварес, и даже у меня прокатилась нервная дрожь по позвоночнику. Миранда могла быть строгой, но я был почти уверен, что она найдёт правильные слова для такой ситуации. В следующее мгновение они скрылись за створками служебного лифта.

Было одновременно странно и удивительно наблюдать такую сцену с участием Рикарды, когда моё собственное отношение к ней было совершенно несформированным. Но я поймал себя на мысли, что если бы застал такой разговор еще месяц назад — моя реакция была бы абсурдно однозначной. Грейвс перешла границу. А сейчас же вместо привычного желания ткнуть её носом в ошибку я неожиданно понял, почему она сорвалась. Это было совершенно точно неправильно, но учишься быть аккуратным и обходить острые углы только тогда, когда совершаешь эти ошибки и даёшь эмоциям взять верх. Я слишком хорошо знал это чувство — когда страх за пациента вдруг превращается в злость на человека, который довёл его до такого состояния.

Когда-то я сам получил в челюсть от разъяренного мужа пациентки после того, как прямо сказал ему, что своей безответственностью он едва не угробил жену. Мне тогда было примерно столько же, сколько сейчас Рике. Только моего наставника рядом не оказалось. Вместо него была дисциплинарная комиссия и стол, за которым сидели люди в строгих костюмах, ни разу не говорившие с родственниками пациента, которого могли потерять.

Я не заметил, как остался стоять и вносить комментарии по общему пациенту прямо так у поста. Протяжный звонок, оповещающий о прибытии лифта, заставил обернуться. Только тогда я осознал, что так и не покинул детского отделения. Я даже не понял, сколько времени прошло, пока не увидел Рикарду, быстро выходящую из лифта. Она почти вылетела из него — настолько резкими были движения. От неё исходили злость и раздражение.

— Как вы? — не удержался я и окликнул её.

Рика остановилась и посмотрела на меня. Она так нахмурилась, что между её бровей образовалась складка.

— Как видите.

Хм, кто-то злится больше, чем мне казалось.

— Альварес бывает убедительна.

— Не представляете, насколько.

— Представляю, — покачал я головой.

— Сомневаюсь, — бросила Рика и развернулась ко мне спиной, удаляясь дальше по коридору.

Какого хрена ты вообще с ней заговорил?

Хотелось самому себе отвесить подзатыльник. Меня уже откровенно бесила собственная непоследовательность. Мой мозг работал непривычно рвано, даже хаотично — по абсолютно несвойственной мне схеме.

Но я всё равно посмотрел Грейвс вслед, а она оглянулась через плечо, задержав на мне изучающий взгляд. Я повёл плечами и поспешил уйти.

Ненавижу Беларда.

Завершив все административные дела, я вернулся в операционный блок, чтобы спасти себя единственным известным мне способом — погрузиться в работу. Как удачно, что на столе меня ждала сложная стернотомия. Открытые операции увлекали меня настолько, что мира вокруг не существовало. Именно то, что нужно.

На несколько часов это даже сработало.

Когда я вышел из операционной, был уже вечер. Голод обнаружился только вместе с головной болью, поэтому вместо кабинета я свернул в кафетерий, рассчитывая быстро выпить кофе и съесть хоть что-нибудь между следующими делами.

Киллиана я заметил ещё от входа.

Он сидел у окна перед нетронутой едой и смотрел в телефон так, словно тот задолжал ему хорошие новости.

Я изменил направление.

— Ты давно здесь?

Киллиан поднял голову.

— Минут двадцать.

Я поставил кофе и пару сэндвичей на стол напротив и сел.

— Что случилось?

Он помолчал, провёл большим пальцем по краю дисплея и только потом ответил:

— Мама. — Он раздражённо бросил телефон на стол. — Завтра очередное КТ. Она решила идти одна и запрещает мне пропускать лекцию.

— Она имеет на это право, детка.

Я отложил запланированный ужин и сосредоточил взгляд на глазах сына.

— Она говорит, что не боится.

— Значит, боится.

Это было просто. С любым из нас.

— Почему она просто не скажет?

Если бы я знал ответ.

— Некоторые люди просто не могут в этом признаться, — слишком быстро выдал я. — Наверное.

Я принялся за еду, будто этим можно было вернуть разговору обычный тон. А Киллиан заметил мою неловкость, но, к счастью, комментировать не стал. Я был ему благодарен за это, и уже, кажется, не удивлялся тому, насколько порой проницательным он был.

— Кстати, хотел тебе сказать ещё в баре — я никогда не видел тебя таким.

Увы, стадия «я взрослый и понимающий сын» длилась не больше пары минут.

— Каким?

— Нормальным.

— Спасибо, — закатив глаза, пробубнил я.

— Это был комплимент.

Я понимал, к чему он клонит, но Килли был уже вторым человеком за день, кто возвращал меня в события пятницы. Это раздражало всё сильнее. Нужно было прекращать этот марафон копания в моих мозгах.

— Между мной и доктором Грейвс ничего нет.

Сын отобрал у меня один из сэндвичей и улыбнулся.

— Я ничего не спрашивал.

Я строго глянул на него.

— Киллиан.

— Пап.

Решив не совершать ошибок, как с Белардом, я просто проигнорировал ехидство своего отпрыска.

Мы никогда не выясним, чьими молитвами нам удалось закончить этот ужин за нейтральной беседой и обсуждением ротаций Киллиана. Я заметно расслабился и позволил себе передохнуть: от работы, от гнетущих мыслей и зуда забытых эмоций в груди.

Этот день выдался бесконечно долгим. После ужина меня ждала ещё одна операция, закончившаяся уже ночью. Грозовые облака висели над Сиэтлом с самого утра и к вечеру будто окончательно придавили и без того тяжёлую голову. Когда я спустился в главный холл, дождь уже превратился в настоящий ливень.

Он барабанил по стеклянному фасаду с такой силой, что временами заглушал даже привычный гул вентиляции. За окнами двор расплылся в воде, красные огни машин вытянулись по мокрому асфальту длинными полосами, а внутри было почти непривычно тихо. Стойка регистрации пустовала, часть света уже выключили, и только у лифтов всё ещё горели холодные белые панели, отражаясь в отполированном полу.

Я посмотрел на часы — почти одиннадцать.

Я уже собирался свернуть к лифтам, когда автоматические двери разъехались.

И остановился.

Рика вошла с улицы под порывом холодного воздуха и шума дождя, одной рукой придерживая дверь, другой прижимая к боку какую-то папку. Первые несколько секунд я вообще не понял, что именно заставило меня замереть.

Первое, что я заметил, — распущенные волосы. Уже во второй раз меня останавливали эти чёртовы волосы. Мокрые, потемневшие от воды, они тяжёлыми прядями лежали на плечах и груди, и несколько секунд именно они не давали мне понять, почему я вдруг забыл, куда собирался идти.

Потом Рика сделала ещё пару шагов.

И я понял.

Белый лонгслив, в который она была одета, промок насквозь.

Тонкая ткань прилипла к телу и стала почти прозрачной, достаточно, чтобы я сразу увидел: под ней ничего нет.

Вообще. Ни белья, ни даже подобия второго слоя, способного оставить моему воображению хоть капельку места для фантазий.

Я видел очертания её груди — небольшой, округлой, красивой настолько, что взгляд задержался сам. Видел потемневшие от воды соски, набухшие от холода под мокрой тканью. Волосы прикрывали часть груди, но недостаточно, и я совершенно точно смотрел дольше, чем имел право.

Блядь.

Я поднял глаза.

На лицо, Палмер.

Это оказалось не намного лучше.

По щекам Рики стекала вода, несколько прядей прилипли к коже, губы были чуть приоткрыты после бега, и весь этот вид слишком легко соединился в голове в совершенно непристойные картинки.

Я буквально ощущал, как правила, которые ещё этим утром были установлены в моей голове, помахали мне ручкой и показали средний палец.

Моё тело мгновенно отозвалось.

Тяжёлое тепло скрутилось внизу живота, а следом возбуждение болезненно отозвалось в паху, заставляя напрячься мышцы пресса. Я медленно вдохнул через нос, переждал первую резкую волну вожделения и остался стоять там, где стоял.

Прикрываться мне было нечем. Да и не собирался.

Я давно уже не мальчик. Передо мной стояла женщина, которую я хотел достаточно долго, чтобы перестать удивляться реакции собственного тела. Тем более что сейчас я видел её грудь через мокрую белую ткань. Было бы значительно страннее, если бы это не вызвало вообще никаких эмоций.

Другой вопрос — собирался ли я с этим что-то делать?

Ничего.

Абсолютно ничего.

Рика наконец заметила меня и направилась через холл, оставляя за собой мокрые следы.

— Только не спрашивайте, почему я мокрая, — предупредила она, ещё не дойдя.

— Я собирался спросить, какого чёрта вы вообще делали на улице в такую погоду.

— Ходила к машине. И если бы знала, что начнётся это, осталась бы там до утра.

Она остановилась напротив и переложила папку в другую руку. С кончиков волос продолжала капать вода.

Я снова посмотрел вниз.

Совершенно сознательно.

И совершенно зря.

— У вас нет сменной одежды?

Рика проследила за моим взглядом, посмотрела на себя и только тогда, кажется, по-настоящему оценила масштаб произошедшего с лонгсливом. Ни тени смущения на её лице не отразилось. Она просто подняла глаза обратно на меня, и я почти физически увидел момент, когда в них мелькнуло понимание.

— Есть. Наверху.

— Тогда идите наверх.

— Вы меня выгоняете?

— Я предлагаю вам переодеться.

— Очень заботливо.

— Это не забота.

Я снял пиджак с плеч и протянул ей.

Рика посмотрела на него, но даже не пошевелилась.

— Что это?

— Наденьте.

— Пол, мне не холодно, мне мокро.

Она так старалась сегодня сохранить требуемые мной границы, но сама же их предательски перешагнула.

Пол.

— Мне от этого ничуть не легче. — Я слышал раздражение и даже злость в собственном голосе.

Вот теперь она замолчала.

Всего на секунду.

— А вам должно стать легче?

Я сжал пиджак в руке.

— Не начинайте, Грейвс.

Она улыбнулась — медленно, почти лениво, и вместо того, чтобы взять пиджак, свободной рукой убрала мокрые волосы с лица, откинув их назад.

Я перестал ухмыляться и, кажется, дышать тоже.

Если до этого волосы хотя бы частично прикрывали её грудь, теперь абсолютно нет. Мокрая ткань облепила её настолько плотно, что напряжённые ореолы проступали настолько отчётливо, и тяжёлое давление внизу живота вернулось. Я позволил себе одну секунду посмотреть именно туда, куда хотелось, и почувствовал, как брюки становятся ощутимо теснее.

Потом поднял глаза.

Насмешка никуда не исчезла, но теперь она смотрела уже не на меня. Она смотрела на мою реакцию. До меня дошло: до этого она просто не собиралась смущаться из-за собственного тела, а теперь она поняла, что может влиять на моё.

— В баре был алкоголь, — произнесла она после короткой паузы. — Вчера я, оказывается, загораживала вам экран. Мне просто интересно, какое объяснение будет сегодня.

Я почти рассмеялся.

Говнюк Белард был прав, и как же меня это бесило.

— Никакого.

Вот этого она точно не ожидала.

Я подошёл на шаг ближе и протянул ей пиджак снова — переступил эту черту. Я провёл её и без зазрений совести только что стёр.

— Потому что сегодня ты уже не пытаешься выяснить, показалось тебе или нет. Ты прекрасно видишь мою реакцию и теперь намеренно меня провоцируешь. Поэтому хватит.

«Ты» сорвалось прежде, чем я успел его остановить. Исправляться я не хотел.

Она несколько секунд смотрела на меня.

— Я попала под дождь и промокла. Это теперь считается провокацией?

— Нет. Ты просто стоишь передо мной в мокрой одежде и заметила, куда я смотрю. Потом ты откинула волосы и решила проверить, продолжу ли я смотреть, — почти прорычал я. — Я продолжил. Эксперимент удался, Рика.

Её губы дрогнули, и я видел, как она нервно сглотнула слюну.

— Может, я просто убрала волосы.

— Может быть. Первый раз.

И она улыбнулась, по-настоящему.

Вот же дерзкая девчонка.

Я знал этот взгляд. Она получила подтверждение и теперь собиралась посмотреть, сколько ещё сможет из меня вытащить.

— И что именно я, по-вашему, проверяю?

— Не играй со мной. Ты это прекрасно знаешь.

— А вы всё-таки скажите.

Несколько дней назад я бы ушёл.

Ещё вчера нашёл бы формулировку, которая позволила бы нам обоим сделать вид, будто речь идёт о чём угодно другом.

В эту минуту я понял, как сильно от этого устал. Играть в эти игры оказалось крайне утомительно.

Я посмотрел ей в глаза, а затем намеренно опустил взгляд. Притворяться, что не вижу очевидного, больше не хотелось.

— Хорошо. На тебе мокрый белый лонгслив, под которым нет белья. Я прекрасно вижу твою грудь, Рика. И вижу достаточно хорошо, чтобы мне хотелось, чтобы ты наконец взяла этот чёртов пиджак и прикрылась.

На этот раз она действительно не нашлась сразу.

Я впервые видел, как моя прямота выбила её сильнее, чем любой приказ. Она явно давно этого добивалась, просто не думала, что это случится.

Но Рика оставалась Рикой.

Она не прикрыла грудь руками, не отвела глаз и не отступила. Меня это даже восхищало, но не сейчас, когда я пытался контролировать приток крови ниже пояса.

Она внимательно всмотрелась в моё лицо, словно перед ней внезапно оказался другой человек, а затем тихо спросила:

— Вам не нравится?

Вот теперь я оскалился.

Она не сдаётся просто так.

Пять секунд. Для Грейвс — почти капитуляция.

— Даже не пытайся, — предостерёг я. — Тебя не интересует, нравится мне или нет. Половину ответа ты уже получила и теперь хочешь заставить меня произнести вторую. Я вижу, что ты делаешь, Рика. И ты тоже.

— Возможно, — протянула она. — Но вопрос от этого никуда не делся.

— А ответ тебе сейчас не нужен.

— Это вы решили?

— Да. Потому что ты уже увидела и услышала достаточно.

Она чуть прищурилась, и я понял, что попал точно.

Рика могла сколько угодно изображать любопытство, но дело было не в нём. Она хотела убедиться, что произошедшее в баре ей не привиделось, что вчерашний стул не был случайностью, что сегодняшние взгляды не были фантазией. И теперь, когда я перестал отрицать очевидное, она явно не знала, что делать с тем, что получила.

— Вы весь день меня избегаете, — сказала она наконец. Уже без прежней насмешки. — А сейчас вдруг решили быть честным. Удобно.

Я отметил, как она намеренно оставалась со мной на «вы». Меня это злило.

— Я тебя не избегаю. Я держу дистанцию.

— Какая существенная разница.

— Для меня — существенная. И я не обязан делать вид, что меня сейчас не возбуждает твой вид только потому, что решил её держать.

Она посмотрела на пиджак в моей руке.

— Но смотреть вам можно?

— Рика.

— Что? Вы сами только что сказали, что больше не собираетесь делать вид.

Я медленно выдохнул.

— Да, я смотрю. Я же не слепой. — Я провёл рукой по волосам. — Ты это заметила и решила надавить сильнее. А вот это уже заметил я. И сейчас я, чёрт возьми, хочу, чтобы ты была одета.

Её взгляд на секунду опустился ниже моего лица, прошёлся по груди и достиг нужного места.

Я не двинулся.

Она точно заметила, насколько сильно вся эта сцена на меня подействовала, — прекрасно. Я не собирался ни прикрываться, ни разворачиваться к ней боком, ни изображать подростка, застигнутого за чем-то постыдным.

Эрекция не была проступком.

Рика снова посмотрела мне в глаза.

На этот раз без улыбки.

— Настолько?

Я качнул головой и ухмыльнулся. Похоже, даже это её не смущало. Что я чувствовал по этому поводу, лучше было пока не выяснять.

— Не переворачивай мои слова. Я не стыжусь своей реакции и тебя не прошу стыдиться собственного тела. Но ты стоишь слишком близко, прекрасно понимаешь, что делаешь, а мне сейчас нужно, чтобы хотя бы одна из этих вещей изменилась.

Пауза растянулась между нами.

— И вы выбрали не видеть мою почти голую грудь.

— Это проще всего исправить.

Она тихо рассмеялась. Её голос охрип: то ли от холода, то ли от возбуждения.

Чёртова женщина.

Я снова протянул ей пиджак.

— Надень.

— Это приказ?

— Нет.

Я подождал, пока она посмотрит мне в глаза.

— Просьба, — как можно мягче произнес я.

Это наконец остановило её.

Рика забрала пиджак. Наши пальцы на мгновение соприкоснулись, и тепло снова тяжело прокатилось по животу, но я не отдёрнул руку.

Она накинула его на плечи и запахнула на груди.

Теперь её закрывала моя вещь — слишком большая, с длинными рукавами. Из-под пиджака виднелись мокрые хирургические штаны, а распущенные волосы лежали прямо на моих лацканах.

Потрясающий обмен одной проблемы на другую.

— Так лучше? — спросила она.

Я медленно осмотрел её.

На этот раз намеренно.

— Сейчас — да.