Контракт

–…Можно сжечь все дотла.

Женщина подхватила сумочку с раковины и двинулась к выходу. У двери она остановилась, пробросив через плечо:

– Береги себя, Майя. И не пей шампанское. Отеки будут.

Дверь захлопнулась. Майя сползла по стенке на пол. Колени дрожали. Она хватала ртом воздух. Голова не работала. Где же этот чертов Гриша?!

Агата вышла в пустой коридор. Достала из сумки серебряный портсигар, зажгла сигарету. Выпустив облако дыма, она бросила взгляд в таль.

Сквозь белую дымку показался другой конец коридора. Там стояла Элеонора. Стойкая, как оловянный солдатик. Она всегда умела маскировать свой страх под стойкость. Это забавляло Агату.

– Элеонора Павловна, вы не в зале? Такое представление пропускаете.

– Извините, госпожа Агата. Не могу больше здесь оставаться. Мне пора на работу. А вы будьте внимательнее со своей змейкой, а то и вас укусит.

Агата сделала еще одну затяжку:

– Уже уходите? Поторопитесь, а то вдруг найдете в своем баре еще какие-нибудь сюрпризы…

Элеонора сжала кулаки. Правду говорят – какая хозяйка, такой и питомец:

– За это не переживайте. Заходите как-нибудь. Угощу вас. Так сказать, бесплатный коктейль в качестве соболезнований от нашего заведения.

Агата рассмеялась, так фальшиво и театрально, что в ушах резало:

– Пожалуй, откажусь. Вдруг вы захотите разделаться и со мной тоже? – Улыбка исчезла с ее лица. Теперь там возникло что-то… Змеиное. Она затянулась снова и двинулась в сторону Элеоноры тяжелым, но все еще элегантным шагом, – Но хочу напомнить, что у каждого действия есть последствия. И я надеюсь, вы это понимаете.

Элеонора вжалась в стенку. Бежать было слишком низко. Она не отрывала взгляд от приближающейся угрозы.

Агата подошла к ней почти что в плотную, выдохнула едкий дым прямо в лицо, затем произнесла:

– Хорошо, я посещу твой бар. Посмотрим, чья пешка станет ферзем.

Глава 8. Императрица

Дверь в архив поддалась с протяжным стоном – металл, съеденный ржавчиной, неохотно впустил следователей внутрь.

– Откуда ты знаешь, что это именно то дело? – Меделин с опаской ступила на бетонные ступени, – Знаешь, сколько такого рода общин было в то время?

– Я нашел газетную вырезку, где фигурировало имя этого художника. Это был наш участок, значит, дело должно быть в нашем архиве.

Стеллажи бесконечного архива уходили в темноту, терялись где-то в глубине, где свет уже не мог пробиться. В луче тусклой лампочки висела пыль. Серые хлопья кружились медленно, как снег в стеклянном шаре. Пахло плесенью, мышами и еще чем-то неуловимо сладковатым – может, бумажной трухой, а может и временем, которое здесь разлагалось медленнее, чем наверху.

Металлические полки ломились от папок. На некоторых еще угадывались надписи, выведенные чернилами, на других давно все выцвело, оставляя лишь неразборчивые вмятины. Казалось, каждый корешок хранил чью-то жизнь, свернутую в трубочку, перевязанную шпагатом и забытую.

Где-то среди стеллажей затаился небольшой металлический стол. Меделин провела пальцем по его поверхности, оставив тонкий след.

– Должно быть где-то здесь… – Костя шарился между полками. Его голос прозвучал так глухо, словно его завернули в вату.

Следователь уходил в глубину, вооружившись фонариком. Меделин достала из сумки пачку влажных салфеток и принялась вытирать пыль со стола.

– Решила, что генеральная уборка поможет?

– Я готовлю себе рабочее место. – Вскоре на столе возникли карты и восковая свеча.

Вскоре Костя замер около крайнего стеллажа. Его фонарь высветил надпись на одной из папок: «1995, уголовные дела, нераскрытые». То, что надо. Его рука потянулась к папке. Как только пальцы прикоснулись к пожелтевшему картону, свет в помещении мигнул. Затем еще.

– Я нашел! – Ликовал Костя.

– Тащи сюда.

Толстая, плотно набитая листами папка глухо бухнулась на стол, подняв облако пыли. Костя развязал тесемки, и старые листы зашелестели, жалуясь на то, что их потревожили. Фотографии, протоколы, схему – все выцветшее, готовое рассыпаться от любого неосторожного движения. Среди сотен записей они нашли заголовок: «Дело номер 1742. Массовое самоубийство. Особняк в промышленной зоне. 21 марта 1995.»

– «По сообщению дежурного… – Меделин вчитывалась в строчки, – Выезд осуществлен в связи с сообщением о возгорании в двухэтажном особняке по адресу…»

– Это оно. Я уверен.

– «На стенах зала сохранились фрагменты росписи… Характер росписи позволяет предположить наличие религиозного, или оккультного содержания.» Тут есть фотографии.

Пожелтевшие снимки обгоревших картин были еле различимы. Меделин упорно пыталась рассмотреть на них хотя бы что-то. Вскоре на одной из фотографий отчетливо показалась беловолосая девушка на фоне рогатого дьявола.

– А вот и она…

Константин нахмурился. Этого мало. Он стал копать дальше. Список обнаруженных тел. Сорок три цифры, и больше половины – не опознанные.

– Смотри, – Меделин протянула ему запись с самой последней страницы, сделанной от руки:

«Дело остается нераскрытым в части установления организаторов. Большинство погибших не опознаны, захоронены за счет государства. Художник Орлов Н. П., опознавший погибшую номер 23, от дальнейших показаний отказался, сославшись на шоковое состояние. Материалы выделены в отдельное производство в связи с невозможностью установления виновных лиц.»

– Номер двадцать три… – Константин пролистал до нужной цифры, отыскав нужную запись, – «Пол: женский. Приблизительный возраст: двадцать – двадцать пять лет. Сильные термические повреждения, предположительно светлые волосы. На левом запястье – тонкий металлический браслет, бижутерия. Опознана гр. Орловым Н. П. как «Белла». Не зарегистрирована.»

– По крайней мере, мы теперь точно знаем, что она была там. И считалась мертвой.

– Или ее только сочли мертвой. Это ни о чем не говорит. Не могла же эта «Белла» восстать из пепла?

Меделин нахмурилась:

– Может быть, она и не умерла? Опознать можно кого угодно, особенно когда от тела остается только пепел.

– Смотри сюда, – Костя указал пальцем на возраст, – Двадцать – двадцать пять. С тех пор прошло еще лет пятнадцать. Даже если она сбежала, ей должно быть за сорок лет. Но Гриша видел в баре «девушку».

Меделин промолчала. Константин продолжил копаться в деле, пытаясь отыскать еще хотя бы какую-то зацепку. Девушка бросила взгляд на фотографию с портретом Беллы в обнимку с рогатым дьяволом. Почему она изображена именно так? Даже если она была любимицей художника, позволили ли другие члены секты изображать ее настолько приближенно к такому существу? На это явно была причина.

Такие вопросы стоит задать не пыльным бумагам, а знакам. Меделин осторожно взяла со стола карты, зажгла свечу и приступила к маленькому колдовству.

– Самое время. – Съязвил Костя, – Разложишь пасьянс?

– Заткнись.

Карты в руках мешались по зову судьбы. На дне колоды то и дело мелькали знакомые образы: башня, дьявол, смерть, императрица, жрица, звезда…

Вскоре карты скользнули по металлической поверхности. Ровно шесть картинок собрались вместе, словно пазл. Для Кости это были просто бессмысленные рисунки, но для Меделин это были символы. Она долго рассматривала их, особенно две последние карты.

– Ну что там? – Не сдержался Костя. Как бы он не хотел это показывать, ему была интересна эта магия.

– Не могу понять, что это. Видишь? Девятка мечей и тройка мечей… Они как будто не отсюда. В них нет смысла.

– А в остальных есть? – фыркнул следователь. В его словах читалась явная насмешка, – Нашла чему доверять. Мы занимаемся серьезными делами. Мне нужен твой мозг, а не твои карты, понимаешь?

Мозг? А, может, он и прав. Если не считать символы, которые несут за собой карты, стоит задуматься о чем то другом. Что они могут сказать?

– Девяносто третий…

– Чего? – Костя вскинул бровь.

– Девять и три, это может… – Не договорив, она сорвалась с места и побежала вдоль стеллажей. Константин следил за ней в недоумении.

Тонкие пальцы пробегали по буквам на желтых папках. Надписи были давно стерты, и что-то прочесть было уже невозможно. Но она искала вовсе не буквы.

На мгновение лампочка мигнула, а затем перестала. Меделин остановилась. Рука стала скользить по бумагам в другую сторону. И снова в помещении замерцало.

– Она.

Девушка вытащила безымянную папку и вернулась к столу.

– Что это? – Удивился Костя.

– Я сама еще не знаю.

Развязав тесемки, она стала рыться в бумагах. Константин замер, наблюдая за ее поисками.

– «Сообщение поступило от гражданина… Услышал подозрительные звуки и обнаружил тело девушки… Лицо сильно повреждено: множественные удары в область носа, скул, челюсти. На левом запястье – тонкий металлический браслет в виде плетенки. Бижутерия… Документов, удостоверяющих личность, при потерпевшей не обнаружено. Фотосъемка для опознания признана нецелесообразной. Составлены словестный портрет и фоторобот…»

В приложении лежала сама картинка фоторобота: светловолосая девушка с тонкими чертами лица. Точная копия той, что на портрете. Даже выражение лица.

– Это ни о чем не говорит… – пробросил Костя.

– Это еще не все. Смотри, дополнение к делу. Тут пишут, что по этому же адресу, буквально через неделю, обнаружено три тела мужчин. В том же месте. И их не просто убили – каждому отсекли левую кисть руки. «Примечания: Тела принадлежат лицам, предположительно причастным к совершению преступления 14.08.93. При них обнаружены вещи, сходные с оставленными на месте преступления. Отсечение кистей свидетельствует о возможном ритуальном характере.»

В этот раз Костя воздержался от комментариев. Он пожирал взглядом две фотографии: картина и фоторобот. Сходство было на лицо. Он достал из кармана вырванный клочок холста из квартиры художника. Сомнений не было – это все еще один и тот же человек:

– Бред какой-то. Такое уже не подстроить… У нее что, девять жизней, как у кошки?

– Откуда она вообще взялась? Эти два дела не говорят нам ни о чем – она словно просто висит в воздухе, как призрак.

– Спроси еще раз у… Них.

Меделин вытаращила глаза на коллегу. Костя стал отворачиваться. Девушка расхохоталась:

– Как же так? Тебе же нужен мой мозг? Или тебе понравились картинки?

– Ну перестань. Мы занимаемся серьезными делами.

Но девушку было не остановить. Она продолжала смеяться, даже когда мешала карты. Замолчать ее заставила свеча, язык огня которой окрасился в красный цвет и вспыхнул неестественно высоко. Карты выпали с ее рук, разлетевшись по полу. Костя кинулся тушить свечку, пока та не сожгла весь архив, а Меделин упала на колени собирать свои карты.

Лампочка над их головой мигнула и выключилась.

– Черт, – буркнул Костя, – Перегорела.

– Думаю, ты ошибаешься.

Костя уже хотел бросить очередную колкость, но как только включил фонарь на телефоне, тут же замолк. Вся колода карт была аккуратно сложена, кроме двух: Девятка мечей и туз.

– Девяносто первый. – ее шепот показался испуганным, —Иди, ищи.

– Интересно, а что именно я должен найти?

– Я сказала – иди и ищи! – команда прозвучала так, словно это говорила вовсе не Меделин. Костя решил не спорить с ней и двинулся вглубь.

Хлопья пыли закружили вокруг него, будто в архиве поднялась метель. Буквы на папках стали выстраиваться в неизвестные символы. Такие же, как тогда… За раздался хлопок. Костя обернулся – Одна из папок свалилась с полки. Затем еще одна так же рухнула впереди. И еще одна. И еще. Полки словно стали рассыпаться, гнуться под тяжестью бумаг, несущих столько смерти. В помещении запахло сырой землей.

– Меделин! Что именно я должен найти? – Кричал Костя, – Меделин?

Ответа не последовало. Только снова и снова сыпались папки. Они сами развязывались, и из них водопадом сыпалась бумага. Чернила стекали с букв, словно кровь. Она собиралась в лужи под ногами.

Константин шел вперед. Он не знал, что ищет, но доверял Меделин. Она никогда его не подводила.

Следователь остановился около одного из стеллажей. Он выделялся – с него не падали папки. Ни одна. Буквы на папках невозможно разобрать, но они хотя бы не растекались. Она была обычной. Это то, что он искал?

Внезапно все полки сорвались с места, картон разорвался, и на голову Кости высыпалась сотня листов. Желтая бумага утопила его с ног до головы. Он пытался отбиться от нее, но она словно не заканчивалась. Следователь потерял равновесие и упал на колени, пытаясь отыскать выход. Но его не было. Только сотни килограмм бумаги, тысячи воспоминаний, миллионы судеб…

***

Знойное солнце сжигало камыш. Бледная глина под ногами иссохла и потрескалась. Горячий воздух пропах полынью. Где-то за спиной еще слышался лай собак и кудахтанье кур. На горизонте мерцали золотые купола церкви. Как назло, в этот день была хорошая погода.

По глиняной колее от колес редких машин бежала босая девочка. Глина прилипает к пяткам, оставляет серый налет. Русые волосы, опаленные солнцем, сплетены в тугие косы.

Пальцы кажутся липкими. Как и руки. И ноги. Все тело липкое, словно покрыто смолой. Противно касаться, хочется вылезти из кожи, лишь бы не ощущать это.

Дыхание сбилось. Воздух обжигал горло. Глаза высохли. Через каждые метров десять она спотыкалась и падала на дорогу. Пыль на дороге прилипала к ладошкам, разбитым коленкам и заплаканному лицу. Затем снова вставала и продолжала бежать.

Она кричала во все горло, звала маму, но ни звука не доносилось из ее горла. Или же она его не слышала? Слышала только звон в ушах.

Не слышала она и тех, кто бежал за ней следом. Это и не важно. А что важно? В целом, ничего. Абсолютно. Ничего не осталось, все ушло, все ее бросили. Осталось только бежать. Нельзя останавливаться, а то будет еще хуже. Пока она бежит – ее никто не достанет. Никогда.

Скоро девочка упала в последний раз. Она споткнулась и рухнула в яму. Тонкие ручки пытались подняться, но тут же соскальзывали. Она упала рядом с дохлой вороной, размазанной по дороге машиной. Сквозь облако пыли она видела ее еще целую черную головку с окровавленным глазом, и в ее голове мелькнула мысль: вот бы и меня переехала машина.

Кто-то схватил ее за воротник и резко поднял с земли. После этого она почувствовала удары: противные, жгучие, тонкие… Бабушка держала ее одной рукой, другой размахивала тонким прутом, который со свистом врезался в ее руки и ноги. Но она не плакала. Кролик никогда не заплачет в пасти волка.

К вечеру раскаленная глина остывает. Солнце скрылось за горизонтом, но на небе не загорелось ни одной звезды. Ветер зашелестел листьями тополя. На улице стало заметно холодно.

Девочка сидела в металлическом тазике, водя пальцами по новым синякам на ребрах. Вокруг лампочки, висевшей на козырьке крыльца, слетелись комары. Она разглядывала полоски, которые они оставляют во время полета. По забору тихо прошла черная кошка, блеснув зелеными глазами.

– Изабелла! – прохрипела старуха из окна, – А ну вылазь оттуда! Заболеешь, а я лечить тебя не собираюсь, поняла?

Девочка медленно встала на ноги. Выцветшие волосы запутались. Капли воды стекали с рук и падали обратно в мутную воду. Она замерла, чтобы послушать звон металла в тазике, смешанный со стрекочущими сверчками.

– Муся, ты где? – послышалось из темноты, где-то за забором. Изабелла подняла глаза. Под яблоней, около забора, из темноты вышел мужчина. Он быстро схватил черную кошку и приобнял, – Моя ты хорошая…

Большие голубые глаза девочки впились в него. Мужчина одарил питомца лаской, чесал за ухом, целовал и улыбался. Но внезапно он словно почувствовал ее взгляд на себе. Он оторвался от кошки и посмотрел на нее. Их взгляды пересеклись. Это было лишь мгновение, потом он сразу отвернулся и ушел. Но Изабелла – нет. Она еще стояла и смотрела ему в след. Она видела, как он уходил обратно, ступил на порог и открыл дверь. И там, у самой двери, когда образ его был освящен желтоватым светом прихожей, он обернулся. Они снова увидели друг друга. На две секунды дольше.

А затем дверь захлопнулась, и свет пропал. И снова стало холодно.

– Изабелла!

Несмотря на хрипоту, крик бабушки можно было услышать везде. Девочка всю жизнь думала, что у бабушки такой голос, потому что она всю жизнь только и кричала. Громче всего кричала она на похоронах мамы. Очень сложно было что-то разобрать, Изабелла поняла только две фразы: «Не сберегла» и «сволочь».

Но Изабелла еще не поняла, про кого она это говорила. «Сволочью» бабушка называла только двух людей: ее саму и папу. Девочка никогда его не видела, но со слов бабушки она знала, что они с папой очень похожи.

На самом деле бабушка никого не любила. Кроме мамы. Она даже была готова переехать в город, чтобы быть рядом с нами… С ней. А Изабеллу бабушка всегда мечтала отдать в воскресную школу. Она считала, что только так девочка сможет избавиться от грехов, которые достались ей от отца.

Кстати, имя девочке дала именно бабушка. «Изабелла» значит «посвященная Богу».

Пока Изабелла жила в городе, она так и не попала в воскресную школу. Но когда в четырнадцать лет мамы не стало, и бабушка забрала ее к себе в деревню, девочка стала появляться в церкви каждое утро. Бабушка буквально поднимала ее с кровати и тащила в соседнее село. Запах ладана въелся в ее побелевшие волосы, а руки всегда обжигались от воска. Изабелла наизусть знала порядок молитв, особенно ту, после которой они наконец-то вернутся в дом бабушки.

Но дома легче не становилось. Все стены в коридоре, в зале, в спальне и даже на кухне плотно были увешаны крестами разных размеров. Деревянные, металлические, золотые и серебряные. Все полки были заставлены иконами, но была и одна свободная: на ней стояла маленькая фотография мамы. Эта полка была в бабушкиной спальне, куда девочке запрещалось заходить.

На самом деле, Изабелле было запрещено все: Выходить из дома без бабушки, заходить без спроса на кухню, снимать платок, смотреть в глаза бабушке и открывать рот, когда ее не спрашивают. Запрещала краситься и носить украшения. Кроме одного: дешевого браслета в виде плетенки, который носила мама.

Но бабушка не запрещала смотреть в окно. Но только в одно – из ее комнаты. Маленькое окошко выходило во внутренний двор, и оттуда никто не должен увидеть ее грязную и грешную внучку. Каждый день бабушка твердила: «твой самый страшный грех – твоя красота. Одним своим видом ты толкаешь людей на дурные мысли. Зависть, злобу, похоть… Ты не должна показываться людям, пока не излечишься от этого.»

Папа погубил маму, потому что был очень красивый. Бабушка не хотела позволить Изабелле повторить его страшный грех.

Целыми днями напролет Изабелла смотрела в окно, наблюдая за птицами в небе, за бабочками в саду, за черной кошкой на заборе…

И за ним. За тем, как он выходит из дома, снимает белую футболку и делает зарядку. За тем, как он поднимает импровизированные гантели, и по его мощной груди бежит пот. За тем, как он идет в уличный душ и выходит в одном полотенце на бедрах. Даже зимой. Она впивалась ногтями в подоконник, когда видела его сильные руки, черную бородку и крепкую спину. Каждое лето он любил повязывать гамак между яблонями, прямо около забора. Он ложился с книгой, пока к нему не прибежит Муся. Она ложилась к нему на грудь, а он ласкал ее.

Изабелла смотрела на кошку с завистью. Она хотела быть ей. Хотела, чтобы он так же легко снимал ее с забора, усаживал на колени и гладил. Чтобы она точно так же могла заснуть на его груди, водя пальцами по бороде, а он держал бы свою большую ладонь на ее затылке…

Шли годы. Она уже привыкла и к запаху ладана, и к молитвам. Она знала их наизусть. Каждое утро просила прощение у Бога за свои грехи, а затем спешила домой, чтобы вновь прильнуть к окну и увидеть его. Чем дольше она наблюдала за ним, тем больше теряла контроль над своими руками. Они скользили по ее телу, точно так же, как она водила пальцами по синякам.

Она не знала, как это называется. В воскресной школе не рассказывали.

Однажды рук ей стало мало. Изабелла увидела, как после тренировки он снял не только майку. Он лег на гамак, скрестив мускулистые ноги, и на его серых трусах показался очень заметный бугорок. Девушка схватилась за стену и процарапала пять полос на зеленых обоях.

Со стены свалился крест. Он упал рядом с ней, заставив ее отвлечься. Стоит повесить обратно, пока бабушка не заметила. Она подняла с пола крест и замерла. Интересно, а у него… Нет. Это безумие. Нужно перестать. Только если…

Она вернулась к окну. Он все еще лежал. Казалось, бугорок между ног стал еще больше. Изабелла тихо взвизгнула. В глазах потемнело.

Она не помнила ничего из того, что случилось дальше. Это было очень тихо, и обжигающе приятно. До боли приятно. Она не могла думать ни о ком, кроме него. Она хотела стать кошкой прямо сейчас. Самой ласковой и послушной.

Когда все кончилось, она обессиленно заползла на кровать. Изабелла горела от стыда. Губы шевелились, произнося молитву о покоянии в подушку, а мысли были только об одном: «Это он демон, или все же я?»

Через месяц ей исполнилось девятнадцать. Она сама ходила в церковь, а бабушка уже еле выходила во двор. Она совсем перестала кричать. Только тихо хрипела о том, что стоит купить в магазине. Изабелла послушно выполняла каждый ее приказ.

Но после этой службы в ее дом она больше не зашла. Изабелла вернулась из храма по тому же маршруту, подошла к той же калитке, собираясь все так же зайти домой, накормить бабушку и пойти в комнату, чтобы так же сесть у окна. Но именно сегодня ее планам не суждено было сбыться.

– Муся, ты где? – Сосед возник ровно там же, где и всегда он появлялся на тридцать минут позже. Точно так же прижал к себе чертову кошку. Изабелла прикусила губу, выронив с рук авоську продуктов.

Он отвлекся и посмотрел на нее. Их взгляды пересеклись. Как тогда. Но в этот раз он не отвел взгляд.

– Здравствуй, Изабелла.

– Здравствуйте… – сказала она, медленно снимая с белых волос платок.

Он улыбнулся ей. Его улыбка сверкала ярче купола церкви. Засмущавшись, он решил вернуться в дом. Изабелла еще какое-то время стояла на месте, затем посмотрела в свое окно. Оно показалось таким холодным. Но хуже всего – в нем она не видела тот самый крест, который висел на стене. Он снова упал. Он ждет ее.

Но не дождется.

Изабелла подбежала к забору и уверенно перепрыгнула через него. Она точно знала, сколько шагов от яблони до его крыльца. Знала эту тропинку, сколько ступенек подниматься и в какую сторону открывается дверь.

Когда она вошла, сосед стоял в прихожей, в одних трусах и с полотенцем на плече. Он удивленно посмотрел на нее. Изабелла сделала несколько неловких шагов к нему. Он не задавал вопросов: Что она здесь делает? Случилось ли что-то? Нужна ли ей помощь?

А ее интересовал только один вопрос – какая на ощупь его борода.

– Можно… – Голос сел. Она прокашлялась, – можно, я посмотрю?

Он усмехнулся. Не насмешливо – как-то по другому. Будто вспомнил что-то свое:

– Смотреть можно. А трогать?

Девушка не ответила. Просто протянула руку и коснулась его плеча. Какое твердое. Кожа была горячей. Изабелла почувствовала, как бьется жилка где-то под ключицей.

В ответ он уверенно положил руку ей на грудь. Девушка взвизгнула от неожиданности, но не отстранилась. Его ладонь оказалась больше, чем она думала.

В доме было прохладно. Пахло табаком и еще чем-то мужским, от чего кружилась голова. Он привел ее в комнату, где лежал матрас, накрытый простыней. На стене висел линявший ковер.

– Не бойся, – Сказал он, заметив, как она замерла в дверях, – если захочешь остановиться – скажи.

Она не хотела останавливаться. Нельзя останавливаться – а то поймают. Все, чего она хотела – стать кошкой.

Он подошел, взял ее лицо в ладони. В его черных глазах она увидела себя – маленькую, испуганную, но не такую, какой она была час назад.

– Ты красивая. – Эти слова стали иглой в сердце. Она вспомнила слова бабушки, от которых защемило в груди.

– Я погублю тебя.

Он снова улыбнулся. Теперь совсем по-другому:

– Попробуй.

Он прильнул к ее губам, резко и уверенно. Она не знала, как делать это правильно. Куда девать руки, как дышать. Он вел, мягко, терпеливо, и через минуту она уже отвечала, жадно, но неумело.

Он двигался медленно, не отрывая зрительного контакта. Она не знала, сколько это длилось. Может, минуту. Может, час. Время перестало существовать. Только его дыхание, его запах, впивающийся в каждую клетку.

Когда все кончилось, она лежала, глядя в потолок. Тело ломило. Внутри было странное, пугающее спокойствие.

– Ты как? – спросил он, переворачиваясь на спину. Она не ответила. Тога он продолжил, – Я сегодня уеду отсюда. Хватит сидеть в этой дыре. Той страны больше нет. Нужно хвататься за новые возможности, пока это не сделали другие. Ты со мной?