Бесчувственный

Папа тоже порывается помогать, но его зарплаты едва ли хватает на покрытие собственных расходов. Он у меня музейный работник, поэтому, сами понимаете, тут особо не разгуляешься.

Когда родители развелись, папе пришлось искать себе новое жилье, потому что в годы брака они обитали в маминой квартире, доставшейся ей по наследству. В той самой, в которой сейчас живу я.

Сбережений у отца не было, так что поначалу пришлось снимать. Потом в Сызрани умерла бабушка, и, продав ее дом, папа смог скопить на первоначальный ипотечный взнос. Теперь он живет в своей квартире, за которую ему предстоит расплачиваться ближайшие тридцать лет.

После расставания родителей я жила с мамой, а через какое-то время она неожиданно познакомилась по Интернету с мужчиной по имени Дмитрий. Пару раз летала к нему на Сахалин, пару раз приглашала его к нам, в Москву, а через год отношений, заявила, что они с Димой женятся и она переезжает к нему в Южно-Сахалинск.

На тот момент я уже поступила в институт, поэтому было принято решение, что мама уедет к будущему мужу без меня. Собственно, так я и стала единственным жильцом нашей уютной двушки.

– Ну а ты? – я вскидываю на Витю робкий взгляд. – Чем занимаешься в свободное от учебы время?

– К сожалению, свободного времени не так много, как хотелось бы, – хмыкает он. – Но я шабашу на фрилансе. Делаю сайты и лендинги для Интернет-магазинов, иногда пилю простенькие приложения.

– Ого… Звучит интересно.

– На самом деле не очень, – он проводит рукой по светло-русым волосам. – Но для меня это практика, да и копейка какая-никакая капает. Поэтому я копошусь потихоньку. Но в мечтах у меня – свой большой амбициозный проект.

– Да? И что же это будет?

– Идей много, но они пока не приняли какую-то конкретную форму. Я пробую, экспериментирую, ищу тебя. Программирование – в сущности, то же творчество. Полет фантазии практически не ограничен.

Витя много рассказывает про свою жизнь, учебу и планы на будущее. У него хорошая речь, приятная мимика и белозубая улыбка. Вот только мне никак не удается отделаться от идиотской мысли о том, что для его комплекции у него слишком маленькие руки. Я имею в виду ладони. Они довольно узкие и… совсем не мужественные. Думается, если Витя сожмет кулак, едва ли он будет больше моего…

Знаю-знаю, это полный бред! Какая разница, какого размера у него руки?! Главное, чтобы с мозгами все было в порядке, а остальное, как говорится, приложится. Но эта незначительная, казалось бы, деталь упорно цепляет мое внимание на крючок.

Руки-руки-руки…

Блин! Как перестать циклиться на этом?!

Вот у Булата, например, невероятные ладони... Крупные, широкие, с эстетичной проступью вен. Пальцы ровные, в меру длинные, с небольшими белыми шрамиками на костяшках…

Честно? Я никогда не видела более красивых мужских рук, чем у Кайсарова. Еще у моего приятеля Марка Гассена симпатичные, но он пианист, с ним все понятно.

А у Булата руки воина. При взгляде на них сразу считывается сокрушительная сила, которая подчиняет себе все вокруг. Наверное, когда эти руки сжимают твою грудь или шею, ты сразу чувствуешь себя покорной и согласной на все...

Может, именно поэтому у Булата так много женщин?..

Так, Дина, стоп! При чем тут Булат?! Ты сидишь на свидании с симпатичным парнем в хорошем кафе и опять какого-то черта размышляешь о своем недосягаемом друге и его руках!

Разве это не тупость?! Не верх безумия?!

Пора бы уже уяснить, что Кайсаров никогда, слышишь, никогда не будет твоим! Поэтому нужно сосредоточиться на более реальных вариантах!

– Хочешь попробовать мои роллы? – дружелюбно интересуется Витя, когда нам приносят заказ.

– Давай, – соглашаюсь. – А ты попробуй мои.

Еда оказывается действительно вкусной, и на сытый желудок наш разговор идет еще оживленнее.

– Не сочти за бестактность, но я давно хотел спросить, – отпив немного чая, произносит Витя, – кому ты обязана своей экзотической красотой? Маме или папе?

Этот вопрос (и менее вежливые его вариации) я слышу довольно часто. Окружающих волнует, почему у меня такая смуглая кожа и кудрявые волосы. Ведь, говоря по правде, я больше похожа на какую-нибудь мексиканку или бразильянку, чем на русскую.

– Маме, – с улыбкой отвечаю я. – А если быть совсем точной – бабушке. Она была родом из Гаваны. А мой дедушка, советский инженер, приехавший на Кубу для обмена опытом, влюбился в нее с первого взгляда.

– Вот это я понимаю: история любви, заслуживающая экранизации, – восхищенно тянет Витя.

– Вообще-то так и есть. Родители дедушки – воспитанная в суровых советских реалиях интеллигенция – крайне негативно отнеслись к его намерению жениться на темнокожей иностранке. Она ведь даже русского языка толком не знала! Но дедушка был непоколебим. Их с бабушкой любовь оказалась сильнее всех преград, и благодаря этому на свет появилась моя мама. А потом и я.

– Ты когда-нибудь была на Кубе?

– Да, однажды, – киваю. – Это была потрясающая поездка. Я привезла с собой баночку грунта из Гаваны, и теперь он занимает почетное место в моей коллекции.

– Что? – Витино лицо недоуменно вытягивается. – Я не ослышался? Ты упомянула грунт?

– У меня есть хобби, – слегка тушуясь, признаюсь я. – Я коллекционирую грунты из классных мест, в которых когда-либо бывала. Собираю землю в небольшую пластиковую колбочку и везу домой. Для меня это возможность в любой момент соприкоснуться с дорогими сердцу воспоминаниями. Знаю, это может прозвучать глупо, но…

– Нет-нет, ничуть, – спешит заверить Витя. – Это не глупо, а наоборот… Масштабно и необычно. Да и ты сама очень-очень необычная, Дина. Я смотрю на тебя и понимаю, что не ошибся. Изначально ты понравилась мне внешне, но внутри ты даже интереснее, чем снаружи.

– Правда?

Его слова ванильным сиропом растекаются по сердцу. Никто и никогда не делал мне таких приятных комплиментов.

– Чистейшая, – отзывается, пристально глядя мне в глаза. А затем вдруг загадочно улыбается чему-то своему и с надеждой добавляет. – Закажем десерт? А потом, если хочешь, можем немного прогуляться по парку…

На вечер у меня запланировано много дел: надо подготовиться к тесту по уголовному праву, выучить речь для завтрашнего рабочего мероприятия, прибраться дома. Но, несмотря на это, я вздергиваю уголки губ и совершенно уверенно отвечаю:

– С удовольствием.

Глава 11. Ты просто недоразумение.

Булат

– Какие люди в Голливуде! – насмешливо роняю я, заметив в стенах нашей випки Марка Гассена.

После того, как друг закрутил роман со своей сводной сестрой, его практически не видно в клубе. Рыжеволосая ведьма основательно охомутала парня, и теперь он проводит вечера только с ней. Но сегодня, похоже, что-то пошло не по плану.

– Чем обязаны удовольствию видеть твою бледную рожу в столь поздний час? – плюхаюсь на диван и выхватываю у Марка кальянную трубку. – Неужто Ари слегка ослабила поводок и разрешила тебе тряхнуть стариной?

– Ты не боишься, что однажды за твой длинный язык тебе крупно прилетит по щам? – лениво огрызается он.

– Уже много раз прилетало. И не только по щам, – хмыкаю. – Но, как видите, я все равно бодр, свеж и красив как Аполлон.

– Он ведь не шутит, – усмехается Демид, услышавший наш с Гассеном треп. – Реально считает себя альфа, мать его, самцом.

– Да, моя самооценка настолько высока, что вы сосете у нее, стоя, – весело отзываюсь я. – Но что в этом плохого?

– Ты в курсе, что у Аполлона был крошечный пенис? – окатив меня саркастичным взглядом, Марк показывает между большим и указательным пальцем небольшое расстояние. – Сантиметров этак пять, не больше.

– Ну тогда Булат реально Аполлон, – угорает зараза Южаков.

– Завали, – отмахиваюсь я. – Ты знаешь, что с моим пенисом все в порядке.

– Откуда мне это знать? Я ж не телка!

– Кстати о телках, – Гассен откидывает со лба черную прядь волос и слегка сощуривает глаза. – Ходят слухи, что ты, Булат, запал на здешнюю певичку?

– Ну, может, и запал, – признаюсь нехотя, наливая себе еще вискаря.

– Не дает? – спрашивает сочувственно.

– Поканет, – делаю интонационный акцент на первое слово. – Но я над этим работаю.

– А что, если я скажу, что знаю ее?

Моя рука, сжимающая щипцы для льда, замирает над столом, а взгляд капканом вгрызается в лицо Марка.

– Что значит «знаешь»? – уточняю подозрительно.

Очень надеюсь, что он ее не трахал. Потому что «донашивать» девку за другом – как-то не по понятиям.

– Знаком, – успокоив меня, поясняет Гассен. – В школьные годы мы с Глорией вместе учились в музыкалке.

– Да ну? – во мне просыпается живое любопытство. – И что ты можешь о ней поведать?

– Она неглупа и довольно амбициозна. Выросла в неполной семье. И, судя по парням, с которыми она мутила в школе, ты совершенно не в ее вкусе.

– Что, блядь?! – хмурюсь.

– И тут самооценка нашего Аполлона пала на одно колено, – ехидно вставляет Юг.

– Что ты имеешь в виду? – допытываюсь, не обращая внимания на шуточки Демида. – Почему не в ее вкусе?

– Ей нравятся типаж нервического интеллектуала, а ты, скорее, пещерный человек.

– Нервические интеллектуалы? – его слова вводят меня в ступор. – Это кто, черт возьми, такие?

– А это как наш Гассен, – отзывается Демид, с аппетитом поглощая стоящие на столе закуски. – Задумчивый, утонченный, с необъяснимой тоской во взгляде…

– Ты реально так меня видишь? – Марк переводит недоуменный взгляд на Южакова.

– Ну да, – тот перестает жевать. – А что, не так, что ли?

– Блядь, Гассен, ты несешь какую-то херню! – я начинаю злиться. – Как эта инфа поможет мне затащить Глорию в постель?

– По субботам она поет в баре «Легенда» на Цветном, – он невозмутимо подливает себе воды. – Там довольно камерная атмосфера, располагающая к общению.

– Вот так бы сразу! – вскакиваю на ноги и принимаюсь натягивать куртку. – А то типажи какие-то, интеллектуалы…

– Эй, ты куда намылился? – вскидывается Южаков. – Мы же планировали затусить до утра!

– Сори, брат, но я уже неделю не трахался. Яйца скоро лопнут.

Салютую друзьям на прощанье и, сбежав по длинной винтовой лестнице, покидаю «Vanilla Bull».

Дорога до «Легенды» занимает чуть больше тридцати минут и, выпрыгнув из такси, я придирчиво оглядываю вывеску бара. Блекло и неказисто, но это еще ни о чем не говорит. В случае с питейно-развлекательными заведениями важно не то, что снаружи, а что внутри.

Фейсер, стоящий у входа, мажет по мне быстрым оценивающим взглядом и без лишних слов распахивает дверь. Оставляю куртку в гардеробе и прохожу в основной зал, где играет приятная джазовая музыка.

Марк оказался прав, обстановка тут и впрямь камерная. Столики стоят очень близко друг к другу, а при взгляде на многочисленную публику создается впечатление, что они все давным-давно знакомы.

Внезапно мой блуждающий взор цепляется за край барной стойки, расположенной на другом конце зала. Светлые волосы, серебристое платье, бесконечно длинные ноги – Глория сидит на высоком стуле и, попивая коктейль из мартинки, о чем-то мило болтает с барменом.

Сука, какая же она сексуальная! От одного только вида ее обнаженных загорелых плеч в паху становится тяжело и тесно…

Провожу пятерней по волосам, зачесывая их назад, и направляюсь к ней. Подхожу сзади и, нависнув над ее ухом, полушепотом произношу:

– Помнишь меня?

По телу девушки пробегается дрожь. Мягкая кожа едва заметно покрывается мурашками.

– Иди к черту, – цедит, не оборачиваясь.

– По-о-омнишь, – тяну самодовольно.

А затем сажусь на соседний стул и даю команду бармену сделать мне Негрони.

– Как ты узнал, что я здесь? – спрашивает Глория, глядя исключительно в свой бокал.

– У меня очень развита интуиция, – пожираю глазами ее сочные пухлые губы.

– Лжец.

– Не веришь?

– Ни единому слову.

Я чувствую, что в моем присутствии она обернулась в плотную непроницаемую скорлупу. Пока общалась с барменом, ее ступня, обутая в элегантную босоножку, весело покачивалась, а на губах блуждала непринужденная улыбка.

Сейчас же Глория напоминает черепаху, спрятавшуюся в панцирь. Сосредоточенная, колючая, напряженная.

Неужели это я на нее так влияю? Может, Гассен снова оказался прав, и мои подкаты для нее действительно слишком примитивны?

– Зря, – хмыкаю. – Я перед тобой максимально искренен.

– Чего ты добиваешься? – Глория наконец поворачивает голову, и ее презрительный взгляд касается моего лица. – Хочешь свести меня с ума своим неподражаемым шармом?

– С ума свести не обещаю, но глазик дернется, поверь, – озорно подмигиваю ей.

Она закатывает глаза, бормоча что-то вроде «придурок».

Хотя могло быть и «красавчик», кто знает.

– Давай начистоту, – я придвигаюсь к ней чуть ближе. – Я втюрился в тебя. С первого, сука, взгляда. Увидел – и поплыл. Думал ли я, что так бывает? Нет. Хотел ли я этого? Боже упаси. Но это случилось, Глория. Я одержим тобой.

– Ты одержим мной или желанием затащить меня в койку? – недоверчиво заламывает бровь.

– Определенно, первое, – отвечаю, и глазом не моргнув. – Хотя не буду лукавить, от второго бы тоже не отказался.

– Я знаю таких, как ты, Булат, – продолжает она. – Самовлюбленные павлины, думающие, что мир лежит у их ног. Но вот тебе новость, дружок: накаченные бицепсы и перманентно стоящий член вовсе не делают тебя крутым.

– Нет?.. – изображаю удивление.

– Не-а.

– А что тогда?

– Был бы ты чуть поумнее… Чуть осознаннее и скромнее, у тебя, возможно, был бы шанс.

– Но я не тупой.

– Нет, но ты легкомысленный, – отпивает немного коктейля. – А для мужчины это крайне негативное качество.

– А если ты ошибаешься? – скрипя стулом, я снова сокращаю расстояние между нами.

– Не думаю.

– А если? – настаиваю.

– Булат, я…

Нервы не выдерживают. Желание берет верх над разумом.

Подаюсь вперед и нарываю ее губы своими. Пылко, порывисто, грубовато.

Глория дергается назад, но я не позволяю ей выскользнуть из моего плена: обхватываю рукой затылок и заставляю ее чуть шире раскрыть рот. Так, чтобы мой язык мог беспрепятственно проникнуть внутрь.

О да…

Она стонет, пытается отпихнуть меня руками, но я лишь сильнее вжимаюсь в ее грудь своей. Поедаю ее губами, слизываю пряный вкус ее кожи, путаюсь пальцами в ее густых шелковистых волосах…

Протест стихает. Она перестает биться в моих руках, словно пойманная в клетку птица, и наконец отвечает на поцелуй. Сначала несмело и осторожно, потом все более чувственно и экспрессивно.

Сосемся так, что дыхание перехватывает. Ее ладони на моих щеках, мои руки на ее спине. Ударяемся зубами. Стонем друг другу в рот. Обмениваемся слюнями с каким-то поистине зверским вожделением…

Охуенная девочка. Адски ее хочу.

– Ну все, хватит…

Глория выныривает из омута страсти и, тяжело дыша, накрывает пальцами истерзанные поцелуями губы.

– Тебе ведь понравилось, – заявляю я, ощущая как ширинка буквально лопается от сексуального напряжения.

– Да, это было неплохо, но…

– Но что?

– Но мне пора.

С этими словами она соскакивает со стула и, прихватив сумочку, спешно семенит на выход.

Что, блядь?! Какого черта?! Ведь буквально пять секунд назад все было хорошо! Я бы даже сказал, идеально!

– Эй, ты куда? – бегу за ней.

Ничего не отвечает. Припустила так, что хрен догонишь.

– Стой! – цепляю ее за запястье и разворачиваю к себе лицом. – Объясни, куда ты мчишься?!

– Я ухожу! – выдергивает руку из моих пальцев и возобновляет побег.

– Но… Почему? – ни хуя не понимая, снова ее преследую.

– Потому что меня ждут!

Подлетает к гардеробу и, стащив с вешалки кожаный плащ, суетливо просовывает в него руки.

– Кто ждет? – не отстаю я. – Почему ты такая странная?..

– Пока, Булат, – огрызается она. – Забудь о том, что было, понял? И больше мне не пиши!

– Да по-че-му?! – ору уже во всю глотку.

– Потому что у меня есть парень, и я его люблю, ясно?! – припечатывает зло. – А ты… Ты просто недоразумение, которое случилось со мной по глупости.

Застываю на месте как вкопанный. Чувствую, как ярость, кипящая внутри, потихоньку испепеляет внутренности.

Твою мать… Как же неприятно…

Еще никогда, слышите? Никогда меня так жестко не отбривали!

Всего две минуты назад я был на небесах, а сейчас барахтаюсь на зловонном затхлом дне. Униженный и жалкий.

Какой на хрен парень, сука?! Если ты его любишь, зачем же со мной лизалась?!

Пока я пытаюсь справиться с нахлынувшим разочарованием, Глория взбегает по ступенькам и пулей покидает бар. Ее не видно уже секунд сорок, и я вдруг осознаю, что если сейчас отпущу ее, то между нами проляжет огромная черная пропасть, которую я уже вряд ли преодолею…

Выбегаю на улицу и, задыхаясь от переизбытка эмоций, кручу головой по сторонам. Но ее нигде нет. Нигде, блядь!

Неужели упустил?

Внезапно боковое зрение цепляется за картинку, мелькнувшую справа. Фокусирую внимание и вижу черный Майбах, в который Глория торопливо садится. Подрываюсь с места, чтобы одернуть, обуздать, остановить…

Но уже поздно.

Белокурая шевелюра Глории скрывается за дверью, и Майбах на полной скорости растворяется в полуночной тьме.

Глава 12. Спаси меня.

Булат

Грязно выругавшись, рассекаю кулаком воздух.

Уехала. Села в тачку к какому-то богатенькому ублюдку и отчалила в ночь.

А ведь совсем недавно ее сочные мягкие губы жгли меня поцелуями…

Да, я первый набросился на нее. Да, нарушил границы и вторгся в личное пространство. Но Глория отвечала мне. Отвечала, сука! Поэтому ее внезапное заявление о том, что у нее, оказывается, есть парень, до сих пор ощущается как пощечина.

Унизительная. Обидная. Ожогом осевшая на лице.

Я не привык к отказам. Не привык играть на вторых ролях. Оттого ярость, пульсирующая во мне, приобретает все более и более темные оттенки.

Я взбешен, зол и распален до предела. Так что мне срочно нужно выпить.

Провожу пятерней по волосам и, сплюнув на асфальт, возвращаюсь в бар. Тут по-прежнему играет ненавязчивая джазовая музыка, но, в отличие от прошлого раза, она не очаровывает, а, скорее, раздражает.

Сейчас бы Раммштайн послушать, а не вот это вот все…

– Баллантайнс налей, – роняю я, хмуро глядя на бармена. – Чистый.

Тот кивает и без лишних слов придвигает мне граненый рокс, наполненный янтарной жидкостью.

Залпом опрокидываю в себя спиртное и прошу еще. Раз уж с Глорией не выгорело, у меня теперь новый план: наебениться до состояния «нестояния» и забыться.

Конечно, наутро бурное веселье неизбежно аукнется ядерной головной болью, но это все будет завтра. А сегодня – гуляем.

Пью, изредка закусываю и снова пью. Клеюсь к каким-то девчонкам, сидящим по соседству. Несу откровенную чушь, но они все равно визгливо хихикают и кидают на меня многозначительные призывные взгляды.

Дурочки…

В целом, они ничего. Даже симпатичные. Но меня почему-то все равно не тянет переводить наше знакомство в горизонтальную плоскость. Видимо, сказывается бушующий в душе минор.

Переключаю внимание на свой стакан и снова орошаю глотку крепким сорокоградусным.

Ар-р-р… Хорошо! Аж дрожь пробирает.

Постепенно становится чуть веселее. И даже тягомотный джаз перестает действовать на нервы.

Решаю выйти на танцпол и немного подрыгаться. Ну а что? Движение – это, мать вашу, жизнь!

Спрыгиваю с барного стула и, слегка пошатываясь, держу путь туда, где резвится шумная толпа. Пока пытаюсь вписаться в поворот, меня задевает плечом какой-то тип кавказской наружности.

Задевает и даже не извиняется.

– Ты охуел?! – ору я, возмутившись.

– Это ты мне?! – бычится чернявый.

– Тебе, блядь! Че как криво передвигаемся?!

– Пошли выйдем, – цедит сквозь зубы.

Черные густые брови срастаются на переносице.

– Нахер выходить? Здесь разберемся! – усмехаюсь.

А в следующую секунду замахиваюсь и первый наношу прицельный удар в челюсть.

Тип отлетает назад и сшибает несколько столиков.

Поднимается гомон и шум. Испуганные телки бросаются врассыпную, а мужики судорожно пытаются сообразить, какую позицию в назревающей драке им занять: участника или наблюдателя.

Кавказец, получивший от меня пиздюлей, поднимается на ноги и, исторгая огненный дым из ноздрей, бросается в бой.

А я лишь улыбаюсь и пошире раскрываю ему свои объятия. Дескать, иди сюда, родной, потанцуем.

Вы не подумайте, я не какой-то там маргинал, который беспричинно бросается на окружающих. Но пьяные драки в барах люблю горячо и нежно. Как по мне, это лучший способ спустить пар и приподнять упавшее настроение.

Быстро. Эффективно. И крайне красочно.

Кавказец оказывается бывалым борцом, и мы валимся на пол, стремясь как следует помять и нахлобучить друг друга. Пару раз мне нехило прилетает кулаком по почкам, но я не расстраиваюсь и продолжаю со смаком дубасить тяжело дышащего противника.

Только-только вхожу в раж и начинаю получать истинное удовольствие от процесса, когда внезапно чьи-то руки довольно грубо и бесцеремонно хватают меня за шкирняк и оттаскивают от моей жертвы.

Пытаюсь вывернуться и дать сдачи, но все тщетно: охранников размером со шкаф аж трое, и они неумолимо волокут меня на выход.

– Да погодите, чуваки! Я ж только начал! – ору я, пытаясь воззвать к их сочувствию.

Но амбалам хоть бы что. Никакой мужской солидарности.

Дотащив мое отчаянно сопротивляющееся тело до дверей, они отбрасывают всякие условности и безжалостными пинками выталкивают меня на улицу.

Лечу мордой вперед и, смачно поцеловавшись с асфальтом, на какое-то время стихаю. Все же мне немало досталось: ребра дико ноют, а с бровей прямо в глаз капает кровь.

Издав протяжный вздох, собираюсь с силами и принимаю сидячее положение. Утираю саднящее лицо рукавом куртки и, хрипло вбирая в легкие холодный весенний воздух, озираюсь по сторонам. Вокруг темно и безлюдно. Только свет автомобильных фар редкими проблесками проносится вдали.

Блядь. Походу, это конечная.

Пьяное веселье подошло к закономерному финалу.

Отхаркиваю багровые сгустки крови и лезу в карман за телефоном. Надо вызывать такси и мчать домой.

Однако мобильника в куртке не обнаруживается. Так же, как и кошелька.

Да вашу ж мать!

Обокрали, суки. Или сам выронил, пока кавказцу рожу чистил…

В любом случае ситуация вырисовывается занимательная: я на другом конце Москвы. Без денег и телефона. Побитый и бухой.

Интересно, каковы мои шансы добраться домой до наступления утра?

Подползаю к кирпичной стене и, опершись на нее, поднимаюсь на ноги. Ловлю хрупкое равновесие и, изо всех сил стараясь не наебнуться, держу путь к перекрестку, за которым, по моим предположениям, должна находиться более-менее оживленная улица.

Как и следовало ожидать, первые пять-шесть случайных прохожих отказывают мне в помощи. Точнее даже не отказывают, а просто испуганно дают деру. Удача улыбается мне в лице молодых ребят, которые небольшой компашкой стоят у входа в круглосуточную шаурмечную и курят.

– Пацаны, выручайте, – говорю я, приближаясь.

– Сори, брат, денег нет, – отмахивается один из них.

– Мне бы только позвонить. Я быстро, отвечаю.

Его взгляд – прищуренный и цепкий – оценивающе проходится по мне. Прямо с головы до ног.

Должно быть, решив, что в таком состоянии я далеко не убегу, парень стряхивает скопившийся на конце сигареты пепел и, вставив ее меж зубов, лезет в карман джинсов за мобильником.

– На, держи, – протягивает мне гаджет.

– Спасибо, – благодарно киваю.

Несколько секунд озадаченно пялюсь на горящий экран, а затем вдруг осознаю, что я не помню телефонные номера друзей. Ни Южакова, ни Гассена. В голове маячит лишь один набор из одиннадцати цифр. Выученный на спор много лет назад, в далеком беззаботном детстве.

Черт… Насколько будет уместно звонить Нечаевой во втором часу ночи?..

Неуместно ни хрена. Но какой меня выбор?

Набираю номер подруги и, приложив мобильник к уху, слушаю долгие протяжные гудки. Не возьмет, наверное. Поздно ведь уже. Динка сейчас по-любому в кроватке, спит и видит десятый сон. Так что я со своими проблемами ей на хер не упал.

Потихоньку теряю надежду на спасение и взращиваю намерение чапать до дома пешком, когда внезапно последний гудок обрывается на середине, и из динамика раздается приглушенное:

– Алло…

– Гусеничка! – сиплю я, крепче сжимая чужой мобильник. – Это Булат.

– Булат?.. – тянет растерянно.

– Да, Кайсаров, – поясняю.

Хотя, вероятно, она и так поняла.