До Пасхи

Под кроватью стояла коробка со школьными книгами. Мама ничего не выбросила: грамматику Кеннеди, хрестоматию, задачник с ответами, вписанными на полях карандашом. Нора вытащила коробку и стала перекладывать книги в сундук, на дно, под летнее платье.

— Опять книги, — сказала мама. — Сундук не закроется.

— Закроется.

— А кто его потащит?

— Носильщик.

— Бедный носильщик.

Мама снова наклонилась к подолу. Лампа горела ровно, и мамина тень лежала на чужом свадебном платье, как ещё одна заплата.

— Это место у тебя надолго?

Нора опустила крышку сундука. Крышка закрылась не сразу, пришлось сесть сверху.

— Посмотрим.

— Ты так в четыре года отвечала, — сказала мама, не поднимая головы. — Когда тебя спрашивали, будешь ли ты спать.

Один гимн

«Холлиз». 25 декабря 1924 года

Рождество в «Холлиз» шло по порядку, и порядок этот Мод могла бы записать заранее и не ошибиться ни в одном пункте. Утром церковь, где викарий читал ту же проповедь, что и в прошлом году, только начинал с другого конца. Потом подарки в малой гостиной. Потом обед, к которому миссис Гейдж готовила так, будто денег в доме вдвое больше, чем на самом деле. Потом мама открывала пианино. Потом папа выходил из кабинета на один гимн. Потом все расходились, и Тедди тошнило от орехов.

Так всё и вышло. Викарий в самом деле начал проповедь с волхвов и кончил пастухами, а в прошлом году было наоборот. Мод сверила по памяти: ни одного нового слова, только порядок другой. Не хватало в этом году одного пункта, которого раньше в списке и не было: уроков.

Мисс Пенроуз уехала к матери двадцать третьего и обещала вернуться в субботу после Нового года. Классную без неё не топили. Утром, до церкви, Мод всё-таки поднялась туда в пальто, села за стол и сделала два упражнения из синей тетради, а потом третье, которого ей никто не задавал. Чернила загустели от холода, и перо царапало.

Потом она достала из-под матраса справочник по болезням лошадей, тот, что взяла у Хоскинса и не вернула, и нашла нужную страницу. Лошадь, которую долго не запрягают, писал справочник, делается вялой, теряет аппетит и грызёт кормушку. Аппетит у Мод был. Стол она не грызла. Не то.

Что тогда, справочник не говорил: он был про лошадей.

Она захлопнула справочник и решила, что скучать по урокам было бы глупо. Уроки у неё были с октября, всего два месяца, а до того двенадцать лет прекрасно обходилась без настоящих уроков. Значит, она и не скучала. До субботы после Нового года оставалось девять дней.

* * *

Подарки разбирали в малой гостиной, у огня.

Из «Ред-Холла» шофёр ещё накануне привёз свёртки в серебряной бумаге, перевязанные красной лентой, точь-в-точь как банки с джемом. Тедди достался сборник стихов, новый, этой осени, который в тот год дарили к Рождеству чуть ли не всем детям подряд. Читать Тедди ещё не умел, но, когда Мод прочла ему одно стихотворение, объявил, что книжка про него, раз там медведь, которого зовут так же. Олдриджи прислали Джорджу ножик с тремя лезвиями. Мод — коробку лент для волос от Сильвии. Одну ленту она тут же заложила в «Айвенго», остальные убрала.

Мама подарила Мод перчатки, которые связала сама, вечерами. Пальцы у перчаток вышли разной длины, зато перчатки были тёплые. Джорджу — новый крикетный мяч, тяжёлый и красный, и Джордж тут же отправился с ним в холл, проверить, как мяч отскакивает от пола. Тедди — коробку красок.

Мяч отскакивал хорошо. На четвёртый раз он отскочил выше, чем Джордж рассчитывал, и ударил в потолок над лестницей, в самую середину пятна. С потолка посыпалась белая крошка. Мама вышла в холл, подняла голову и долго её не опускала, а потом сказала «Джордж» так тихо, что Джордж сам отдал ей мяч. Нэнси вымела крошку до обеда. Пятно стало чуть больше, но этого, кроме мамы и Мод, никто не заметил.

Подарки в «Холлиз» всегда выбирала мама, а папа их только подписывал. Но в этом году один свёрток папа принёс сам, из кабинета, в коричневой бумаге с ярлыком лондонского книжного магазина, и сам положил Мод на колени.

В свёртке оказалась книга с длинным названием и восклицательным знаком на конце. На обложке четверо юношей в мантиях стояли на фоне башен, а внизу мелко напечатано: «Повесть о жизни оксфордского колледжа. Для мальчиков от двенадцати лет».

Нижнюю строчку Мод прочла ещё раз.

— Мне кажется… — начала мама. — Или это скорее для Джорджа? Джордж, конечно, читает мало, но если подумать…

— Для Мод, — сказал полковник.

И ушёл к себе. Мама посмотрела ему вслед с таким лицом, будто он сказал за обедом что-то о выборах, и стала собирать серебряную бумагу, чтобы сложить на будущий год.

За обедом полковник сидел во главе стола, как всегда, и говорил, как всегда, о погоде. Но за сладким Джордж спросил:

— Папа. А в первую команду берут с первого года?

— Не берут.

Джордж опустил ложку. Полковник отрезал себе сыра.

— Меня взяли со второго.

Больше он ничего не прибавил, но Джордж до конца обеда сидел так прямо, будто его уже взяли. Мод доела сладкое и сосчитала: папа сказал Джорджу четыре слова, не считая «не берут». Ей за весь день — два. Зато книгу.

* * *

После чая в гостиной развели огонь.

Раз в году в «Холлиз» топили третий камин, и этот камин стоил маме всей осени: она начинала откладывать на него уголь в ноябре, по ведру, так что третий огонь, если сосчитать, складывался из двух первых.

Пианино приехало в «Холлиз» вместе с мамой, в десятом году, когда мама вышла замуж. Весь год оно стояло закрытое, под вязаной дорожкой, а на Рождество мама снимала дорожку, вытирала клавиши носовым платком, садилась и играла гимны. Играла она хорошо, только немного позже, чем гимны пели в церкви. Каждую следующую ноту мама брала так, будто сначала проверяла, точно ли это она.

Тедди сел на ковёр у самой педали. Джордж стоял у окна и, шевеля губами, вспоминал составы прошлогодних матчей графства. В дверях стояли миссис Гейдж и Нэнси: на Рождество кухне разрешалось слушать. Кухарка сложила руки на переднике, Нэнси подпевала, не зная слов.

Первый гимн. Второй.

На третьем открылась дверь кабинета.

Полковник прошёл через холл, остановился в дверях гостиной, рядом с кухаркой, и запел. Пел он басом и чуть раньше, чем мама играла. Мама играла чуть позже, чем он пел. Где-то посередине между ними, если не придираться, и выходил гимн.

Он пропел все куплеты. Мама сняла руки с клавиш. Полковник посмотрел в окно, за которым было темно и мутно.

— К ночи туман.

Он уже повернулся уходить, когда Тедди спросил с ковра:

— Папа, а на будущее Рождество ты тоже выйдешь?

Нэнси перестала подпевать.

Полковник постоял в дверях.

— Если не будет сыро, — сказал он и ушёл в кабинет.

Мама сыграла ещё два гимна, уже для одной кухни, закрыла крышку и постелила сверху дорожку, до будущего года. Лёг ли к ночи туман, Мод так и не посмотрела.

* * *

Книгу Мод начала читать в постели, при свече. Свечу она унесла из столовой, огарок длиной в палец, и рассчитала, что его хватит часа на два, если не тратить свет на то, чтобы смотреть по сторонам.

Повесть оказалась про мальчика из семьи сельского священника. У мальчика не было денег, зато были способности, и он поступал в оксфордский колледж на стипендию. Что такое стипендия, повесть объясняла прямо на четвёртой странице: за мальчика платил колледж, потому что мальчик лучше всех сдал экзамен. Мод перечла это место два раза. Потом мальчик грёб в лодке, ссорился с другом, мирился с другом, писал латинские стихи, которые все хвалили, и спасал из реки собаку декана.

Латинские стихи в книге не приводились. Мод проверила. Это показалось ей подозрительным.

Девочки в повести появлялись один раз: сёстры героя приезжали на лодочные гонки в белых платьях и махали ему с берега платками. Мод прочла и решила, что махать с берега не станет.

Огарка хватило до середины предпоследней главы. Остальное она дочитала у окна, когда рассвело, в маминых новых перчатках, потому что в комнате к утру было холодно. Мальчик, разумеется, получил награду. Ясно было ещё с четвёртой страницы.

Мод закрыла книгу и открыла синюю тетрадь на последней странице. С октября она записывала туда даты, по одной, когда узнавала новую. Гастингс — 1066. Пороховой заговор — 1605. Ганнибал — до Цезаря, без числа, но мисс Пенроуз обещала.

Мальчику в книге, когда он поступал, было восемнадцать. Мод было двенадцать. Она посчитала на пальцах в маминой перчатке, где один палец был длиннее остальных, и записала внизу, под Ганнибалом:

«Оксфорд — 1930».

Такой даты, которая ещё не случилась, в тетради до сих пор не было. Мод посмотрела на запись и поставила рядом вопросительный знак. Потом стёрла его. Карандаш стирался плохо, и знак всё равно остался, только бледнее.

Вернулась

Станция — Хай-стрит. Декабрь 1924 — январь 1925 года

Двадцать второго декабря, в понедельник, Доббс принял у гувернантки из «Холлиз» сундук. Сдала она его заранее, с ярлыком на Кентиш-Таун, а сама уехала назавтра, налегке. В тот же вечер в «Колоколе» чуть не открыли жестянку.

У Пайка в жестянке лежало двадцатое декабря, у кого-то с фабрики — двадцать четвёртое, у Нэнси из «Холлиз», через кого-то, кого она так и не назвала, — Рождество. Все трое считали, что выиграли, и полвечера спорили, кто больше. Доббс выслушал всех, достал жестянку, подержал на ладони и спрятал во внутренний карман.

— Уехала — это когда не вернулась. А пока это сундук.

— Сундук-то уехал!

— Пустой. С пустым сундуком насовсем не уезжают. Насовсем уезжают с полным.

В октябре, когда сундук был полный, Доббс говорил ровно противоположное, и кто-то в зале ему это припомнил. Он ответил, что тогда был октябрь. Все согласились, что это разные вещи.

Сам он поставил на второе февраля, и, если бы гувернантка не вернулась, второе февраля пропало бы вместе с ней, а жестянка ушла бы парню с фабрики, у которого стояло двадцать четвёртое. Так что держался Доббс за правило не только из любви к правилам. Но и из любви тоже: правило он придумал сам.

* * *

Третьего января, в субботу, лондонский поезд пришёл вовремя. На памяти Доббса такого давно не случалось, и он даже сверил часы.

Ещё удивительнее было другое. У ворот станции стояла двуколка из «Холлиз», а при ней Хоскинс. В первый раз за все годы, что Доббс помнил гувернанток, Хоскинс приехал встречать.

— Лошадь здорова? — спросил Доббс.

— Здорова.

— А спина?

— Велели.

С людьми Хоскинс разговаривал, только когда они стояли рядом с лошадью. Доббс стоял рядом с лошадью, и Хоскинс сказал ему целых два слова, а это для января было много.

Гувернантка вышла из третьего класса в той же зелёной шляпке, а из соседнего купе, первого класса, — викарий. Он ездил после Рождества на неделю в Лондон, к сестре, и назад, как выяснилось, всю дорогу ехал через стенку от гувернантки и не знал.

Сундук Доббс вынул из багажного вагона сам и сразу понял, что дело плохо. Тяжелее, чем в октябре. Не намного. На мешок угля, не больше.

— Книги, — сказал Доббс, ни к кому не обращаясь.

— Книги, — подтвердила она и взялась за вторую ручку.

Тут подошёл викарий и сказал, что не может позволить, а Хоскинс от ворот сказал «спина». Так и вышло, что один сундук через перрон несли трое, а четвёртый командовал. За ручки взялись Доббс и она, викарий — снизу, за угол, отчего мешал больше всех, а Хоскинс кричал от двуколки «левее». У двуколки сундук поставили на землю, и викарий выпрямился с таким видом, будто сам донёс его из Лондона.

Она поблагодарила всех. Доббсу дала на чай. Он взял: что положено, то положено. Но жестянка в кармане у него при этом звякнула, и гувернантка посмотрела на карман.

— Это ведь вы говорили на костре «шесть пенсов до Рождества»?

Доббс снял фуражку, хотя было холодно, и надел снова.

— Это я про билеты, мисс. Про железнодорожные. До Рождества, говорю, дешевле.

— А после?

— А после — как положено.

Она кивнула, будто такой ответ её устраивал, и села в двуколку. Хоскинс тронул. Доббс стоял у ворот, пока двуколка не скрылась за поворотом, и думал, что врать он, оказывается, не умеет совсем, а за пятьдесят четыре года мог бы и научиться.

* * *

Викарий в тот день впервые в жизни узнал новость первым.

Со станции он пошёл не домой, а на почту, за марками, которые ему были не нужны, потому что дома лежала целая книжечка. В субботу за почтовым концом прилавка стоял Сэм, а у весов — мать.

— Миссис Прюитт. — Викарий, как всегда, держал руки за спиной. — Гувернантка у Хэтерли вернулась. Только что. Я сам нёс сундук.

Миссис Прюитт сняла с весов фунт изюма.

— Знаю. С утра.

Викарий удивился, как это можно знать с утра то, что случилось в полдень, но возражать не стал. Человек он был добрый и решил, что почтмейстерше, видимо, сообщили по телеграфу. Марку он купил, и Сэм её продал, а потом нагнулся за упавшей монетой и поднимал её так долго, что мать успела взвесить ещё полфунта.

К вечеру в «Колоколе» в жестянку пошли новые билеты. Сгорело Рождество, сгорели двадцатое с двадцать четвёртым, и больше на Рождество никто не ставил. Теперь все писали Пасху. Писали «двенадцатое апреля». Писали «Страстная пятница», и Доббс требовал число. Один написал «Пасха, после обеда», и это носильщик принял, объяснив, что «после обеда» — почти что число.

— А она знает? — спросил кто-то от двери.

— Про что?

— Про жестянку.

Доббс вспомнил, как звякнуло у него в кармане на перроне.

— Не знает. А узнает — нарочно не уедет. Такая.

— Это почему?

— Потому что за вторую ручку берётся.

Никто ничего не понял, но и спорить никто не стал.

— Гейдж, — сказал хозяин. — А тот твой билет, далеко за Пасху. Теперь-то скажешь чей?

— Не скажу. Скажу одно: не мой. И не епископа.

Своё второе февраля Доббс трогать не стал. Но в тот вечер он два раза доставал жестянку и смотрел на китайца без лица, будто тот знал больше.

* * *

Во вторник миссис Хэтерли привела в мастерскую Тедди и принесла шляпку, ту самую, осеннюю.

Мастерская мисс Тиббс помещалась на Хай-стрит, между аптекой и скобяной лавкой, и в окне у неё на деревянных болванках стояли шляпы: с вишнями, с перьями, с бархатными анютиными глазками и одна с птичкой, которую никто не покупал третий год, но все приходили на неё посмотреть. Шила она половине прихода, а вторая половина ходила в том, что она шила раньше.

— Я подумала, мисс Тиббс, может быть, её немного… освежить? Убрать вот это… то есть, я хочу сказать, что бахрома, кажется, не к зиме, а может быть, и вообще не к шляпке, я сама не знаю, зачем…

— Уберу, мэм.

Мисс Тиббс взяла шляпку и не стала смотреть на бахрому. На бахрому она насмотрелась ещё в ноябре, в церкви, и тогда же поняла, с какой портьеры эта бахрома: такой бахромой обшивают тяжёлые занавеси, где-нибудь в бильярдной. Сказать об этом она не сказала ни в ноябре, ни сейчас. За работу назвала цену меньше той, какую стоила нитка, и заказчица не заметила, потому что не знала, сколько стоит нитка.

У окна жена мясника примеряла шляпу с вишнями. Тедди стоял посреди мастерской, задрав голову, и смотрел на шляпы.

— У вас все шляпы какие-то слишком.

— Тедди!

Жена мясника сняла вишни с головы.

Шляпница вынула изо рта булавки.

— Слишком. Прав мастер Тедди.

Булавки в рот она возвращать не стала, а воткнула в подушечку. На людях с ней такого не случалось лет двадцать. Миссис Хэтерли не знала, куда деть руки. Жена мясника купила вишни, хотя уже не хотела, просто чтобы поскорее выйти и рассказать.

* * *

Слишком. Тридцать лет мисс Тиббс шила приходу то, что приход просил: вишни, перья, цветы на три сезона вперёд. Приход любил, чтобы на шляпе что-нибудь росло. Сама она носила одну шляпу, чёрную, на похороны и на свадьбы, и меняла на ней только ленту.

О лондонской моде она говорила так, что всем было ясно её отношение. Ясно было — и неверно. Ругала она лондонскую моду потому, что похвали она её хоть раз, и приход захотел бы лондонских шляпок, простых, а простая шляпка — самая трудная работа на свете. Под вишнями можно спрятать что угодно. В простой шляпке каждый стежок на виду.

В тот четверг в октябре она стояла у окна, когда мальчишка из бакалеи пробежал мимо и крикнул, что гувернантка идёт к Хэтерли пешком. Шляпку она разглядела сразу. Фетр хороший, но не новый, тщательно вычищенный щёткой. Ни перьев, ни цветов. Сбоку одна пуговица.

Остальное она разглядела в воскресенье, в церкви, со скамьи позади гувернантки — там же, где потом насмотрелась и на бахрому. Пуговицу пришивали не на машине, а рукой, и не один раз: под новой ниткой виднелись следы старой. Стежки мелкие, нитка подобрана в цвет, а узелок спрятан под фетр так, что найти его могла только мисс Тиббс. Кто так пришивает пуговицу, тот не уезжает к Пасхе. Тот вообще никуда не уезжает, пока держится пуговица, а держаться такая пуговица будет лет десять.

Поэтому на бумажке она написала: «16 октября 1934 года». День в день.

В «Колокол» она, конечно, не пошла. Порядочная женщина в общий зал одна не ходит. Бумажку и шесть пенсов она завернула вместе и отдала Гейджу, садовнику, у задней калитки. Он подстригал ей шиповник, а в тот субботний вечер, когда Доббс завёл жестянку, сходил из «Колокола» домой за табаком и по дороге завернул к ней рассказать. Гейдж всегда прибавлял. Зато не выдавал: к «не скажу» прибавить нечего.

Модистка отпорола бахрому одним движением, свернула и положила заказчице в сумочку, чтобы не пропала. Миссис Хэтерли поблагодарила длинно, с тремя «то есть», и пообещала зайти в пятницу.

— Без бахромы вам лучше, мэм.

Больше она ничего не сказала, и гостья до самой двери держалась так, будто несла на голове шляпку, которая ещё не готова.

— А мисс Пенроуз вернулась, — сообщил Тедди уже с порога. — С книгами. Доббс говорит, на мешок угля тяжелее.

Мисс Тиббс как раз вдевала новую ленту. Что гувернантка вернулась, она знала с субботы. Про мешок угля слышала впервые — и заторопилась, и, конечно, уколола палец.

— Вам больно? — спросил Тедди.

— Нет.

Объявление

Из «Таймс». Февраль 1925 года

ШКОЛА МИСС ЭЙВЕРИ ДЛЯ ДЕВОЧЕК, ХАЙГЕЙТ

Дневная школа и пансион. Подготовка к школьному аттестату и к поступлению в университет.

Стипендиальный экзамен состоится во вторник, 5 мая 1925 года, в здании школы. Предлагаются две стипендии, покрывающие часть платы за обучение, для девочек, получивших хорошую подготовку дома или в другой школе. Заявления принимаются до 14 февраля включительно.

Экзамен проводится ежегодно. Проспект и условия на следующий учебный год высылаются в сентябре по письменному запросу на имя секретаря.

Опоздали

«Холлиз», классная. Февраль 1925 года

Растопку в классную Нэнси приносила по утрам вместе с углём: щепки, сухие шишки из сада и старые газеты полковника. «Таймс» уходила на растопку недели через две после того, как полковник её дочитывал. Раньше он газету не отдавал: вдруг понадобится погода.

Пока огонь разгорался, Нора читала растопку. Привычка была кентиш-таунская. Дома газету покупали не каждый день и читали до последней строчки, вплоть до объявлений о продаже подержанного катка для белья и о пропаже мопса, отзывающегося на кличку Генерал. В «Таймс» мопсы пропадали реже, зато объявления были длиннее.

В четверг, девятнадцатого, ей попался номер от начала месяца. Нора скомкала первый лист, сунула под щепки и разгладила второй. Объявление стояло в самом низу, между частной лечебницей в Брайтоне и пансионом для мальчиков в Кенте.

Прочла она его два раза. Потом ещё раз, медленно, по строчке, будто проверяла упражнение.

Хайгейт. Экзамен пятого мая. Две стипендии. Заявления до четырнадцатого февраля.

Сегодня было девятнадцатое.

Огонь занялся, и щепки затрещали. Нора отодвинула газету от решётки.

Пять дней. Пять дней назад можно было ещё написать письмо, и оно успело бы. Хотя кто бы его подписал? Нора представила себе, как идёт в кабинет к полковнику с газетой в руке, и дальше двери представить не смогла. Сколько стоит такая школа, она не знала. Знала зато, сколько стоил учительский колледж. Стипендия покрывает часть. А другую часть пришлось бы платить дому, где уголь откладывают на Рождество по ведру с ноября.

Свой экзамен на стипендию Нора помнила до сих пор. Ей было одиннадцать, класс был чужой, и на второй задаче у неё сломалось перо. Вторую половину она писала пером соседки по парте, рыжей девочки, имени которой Нора так и не узнала. Стипендию дали обеим.

И вообще это было не её дело. Она гувернантка, а не мать. Чужие деньги в чужом доме гувернантке считать не полагается, даже если сосчитать их нетрудно.

Нора взяла со стола ножницы Мод, аккуратно вырезала объявление, сложила вдвое и убрала в грамматику Кеннеди, между вторым склонением и третьим. Остаток страницы отправила в огонь.

В половине девятого она всё-таки спустилась в малую гостиную, сама не зная, что скажет. Миссис Хэтерли сидела у стола над хозяйственной книгой. Рядом лежал счёт угольщика, длинный, со столбиком мешков, и, когда Нора постучала, миссис Хэтерли накрыла его ладонью.

— Мисс Пенроуз! Что-нибудь случилось? Дети? Я не хочу сказать, что обязательно что-то случилось, но в такой час…

— Нет. Я хотела спросить… мел кончается.

— Мел. Конечно. Я скажу Нэнси… или нет, лучше сама напишу, чтобы в субботу… Мел. Да.

Ладонь со счёта она так и не убрала. Нора поблагодарила и поднялась наверх. Мела в классной было на месяц.

Когда пришли дети, в классной было тепло. Нора задала Джорджу деление, Тедди — палочки, Мод — перевод. Про газету — ни слова.

Перевод Мод получила труднее обычного: полстраницы, и первые полчаса без словаря.

— Это нечестно.

— Это экзамен, — сказала Нора. Слово вышло само. — Упражнение.

Мод сделала его за сорок минут, с двумя ошибками. В октябре ошибок было бы двадцать, и все из соседней таблицы. Нора исправила обе и ничего не написала на полях, хотя хотелось написать «хорошо». Писать «хорошо» она себе не позволяла до тех пор, пока не будет «отлично».

* * *

После обеда мальчиков позвали вниз: Джордж сдавал миссис Гейдж таблицу умножения на восемь в обмен на кусок пирога, а Тедди пошёл следить, чтобы обмен был честный. Мод осталась в классной с переводом и с окончанием, в котором сомневалась.

Кеннеди ей ещё с Нового года разрешили брать без спросу. Мод вынула грамматику из стопки и раскрыла на втором склонении.

Из грамматики выпала сложенная вырезка.

Мод подняла её, развернула и прочла. «Школа мисс Эйвери для девочек, Хайгейт». Стипендиальный экзамен. Заявления до четырнадцатого.

Что такое стипендия, Мод знала с Рождества, с четвёртой страницы: за тебя платят, потому что ты лучше всех сдала экзамен. Стипендии «покрывали часть платы», и она представила себе плату, укрытую стипендией, как одеялом, из-под которого торчат ноги. Давали их девочкам, «получившим хорошую подготовку дома». Дома у Мод было четыре месяца мисс Пенроуз и двенадцать лет отцовских полок, читанных подряд.

Мисс Пенроуз стояла у окна. Она, конечно, слышала, как что-то упало.

— Это для меня?

— Для тебя.

Она отошла от окна и села напротив, за стол с инициалами Джорджа.

— Только мы опоздали.

— Четырнадцатое февраля. Сегодня девятнадцатое. Пять дней.

С октября Мод знала даты. Теперь оказалось, что от дат бывает и вред.

— Если написать сегодня? И объяснить?

— А кто подпишет?

Мод посмотрела на дверь, которая вела в коридор, к лестнице, а с лестницы — к кабинету.

— Папа скажет, что сыро.

Мисс Пенроуз не засмеялась, хотя могла бы. Она взяла вырезку и показала пальцем на последнюю строчку: экзамен проводится ежегодно, проспект на следующий год высылают в сентябре.

— В сентябре?

— В сентябре проспект. Экзамен весной.

— Ещё год.

— Год.

— А вы? Вы учились на стипендию?

— На стипендию.

— А потом?

— Потом был учительский колледж. На него платить было нечем.

Ответила она так, как говорят, сколько стоит фунт сахару. Мод запомнила.

— А что там будет? На экзамене?

— Узнаем из проспекта. Наверное, латынь. Арифметика. Сочинение.

— Сочинение о чём?

— О чём велят.

— Обо всём сразу?

— Немного обо всём.

— Немного — это сколько? — спросила Мод и сама услышала, что спрашивает, как Джордж.

— Сколько нужно.

Мод сложила вырезку по старому сгибу. Год — это двенадцать месяцев латыни, если каждый день, и ещё сколько-то, если и по воскресеньям. Это она сосчитала сразу. Остальное тоже сходилось, только хуже. Мама по вечерам считала в хозяйственной книге и думала, что никто не видит.