До Пасхи

— Стипендия — это часть. А остальное?

Мисс Пенроуз промолчала.

— В сентябре Джордж едет в приготовительную. Туда, где папа учился. Мама каждый вечер считает, сколько это стоит. Я видела.

— Видела, — повторила она. Не спросила, а просто повторила, будто записала.

— На Джорджа есть. А на двоих…

Договаривать Мод не стала. Мисс Пенроуз и так поняла.

За окном Хоскинс провёл по двору лошадь. Внизу хлопнула дверь, и Тедди на всю лестницу объявил, что Джордж сказал «восемью семь — пятьдесят четыре» и пирог надо отдать. Мод положила вырезку в синюю тетрадь, на последнюю страницу, к датам.

— Латынь бесплатная? — спросила она.

— Латынь — да.

— Тогда начнём с неё. Остальное дороже.

Мисс Фрай выходит замуж

Церковь Святого Михаила. Февраль 1925 года

— Наконец-то.

— А кто же теперь?

На этих двух фразах Минтон-Кросс и разошёлся, когда стало известно, что мисс Фрай выходит за Колвина из Лоуэр-Минтона. Одна половина прихода считала годы, другая — детей.

Годы считать было нетрудно. Колвин ухаживал за мисс Фрай четыре года, и все четыре года одинаково. Каждое воскресенье он приезжал к утренней службе на тележке с пегой лошадью, садился через две скамьи позади неё и всю службу смотрел ей в затылок так внимательно, будто там написано, когда кончится проповедь. После службы провожал её до калитки дома, где она снимала комнату, приподнимал шляпу и уезжал. Однажды, позапрошлым летом, он дошёл с ней до самой двери, и это обсуждали до Михайлова дня. Так что, когда в январе Колвин наконец спросил, а она наконец ответила, «наконец» сказали все, у кого не было детей младше десяти лет.

У кого были, говорили другое.

Мисс Фрай пять лет учила младших в церковной школе: буквам, счёту до ста, молитве перед обедом и тому, что нос вытирают платком, а не рукавом. Голос у неё был такой, что по её «Тише!» в половине десятого на Чёрч-лейн можно было ставить часы. Пекла она лучше всех в приходе, а печку в классе, которая дымила, умела успокоить одним ударом ноги. Дети её любили и боялись в правильной пропорции, а матери считали, что лучше пропорции не бывает.

— Ну а остаться? — спрашивала булочница, у которой младший с сентября ходил в школу и всё ещё путал, в какую сторону смотрят буквы. — Почему ей не остаться?

— Пришлют теперь из Хартфорда какую-нибудь, — говорила жена мясника. — А та и печку пнуть не сумеет.

— Колвин что, против?

Колвин был не против. Против было графство. Это знали все, а вот почему — уже не все.

В пятницу, накануне свадьбы, мисс Фрай в последний раз крикнула своё «Тише!» в половине десятого, и на Чёрч-лейн по привычке сверили часы. Потом она весь день говорила вполголоса, и хозяйки, которые слышали её пять лет, решили, что у неё простуда. В половине четвёртого она отпустила класс, вымыла доску, хотя по пятницам доску мыли мальчишки, и долго стояла у печки. Печка в тот день не дымила, и пнуть её было не за что.

* * *

Венчались в субботу, в два часа. Торт невеста испекла сама, потому что никому не доверяла, и ещё два противня булочек для класса, потому что никому не доверяла и классу. Колвин стоял у алтаря в костюме, которого в Минтон-Кроссе раньше не видели, и, судя по тому, как он в нём стоял, сам тоже видел его впервые.

Церковь была полна. Пришли те, кого звали, и те, кого не звали, но кто считал, что свадьба учительницы — дело всего прихода, как крыша и колокол. Мисс Тиббс пришла в своей единственной чёрной шляпе. Лента на ней в этот раз была сиреневая: у мисс Тиббс для свадеб сиреневая, для похорон чёрная, а на крестины она не ходила, потому что там всё равно никто не смотрит на шляпы.

Дети из класса мисс Фрай сидели на трёх задних скамьях, умытые до красноты, и вели себя так хорошо, что викарий дважды сбился, не веря своим глазам. Когда невеста пошла по проходу, кто-то из маленьких громко сказал «мисс Фрай!» и помахал. Невеста обернулась: за пять лет она привыкла оборачиваться. Жених тоже обернулся, потому что пока ещё не привык ни к чему. Своё «беру» он сказал так громко, что с задних скамей ему ответили «Тише!», хором и голосом мисс Фрай, и викарий сбился в третий раз.

Из «Холлиз» на свадьбу никого не звали, но гувернантка привела Мод и Тедди посмотреть, и они стояли сбоку, у колонны. Тедди хотелось видеть торт, Мод — как произносят клятвы. Клятвы оказались короче, чем в книгах, и Мод осталась недовольна: в книгах перед этим кто-нибудь непременно скакал всю ночь. Гувернантка, судя по всему, пришла посмотреть на класс. Весь обряд она смотрела не на невесту, а на три задние скамьи, где сидели её будущие, как потом выяснилось, ученики, и все разом болтали ногами.

* * *

После венчания всех выпустили во двор, к воротам. Ветер был с поля, холодный, и булочки раздавали прямо из корзины, пока не остыли. Колвин подсаживал жену в тележку так медленно и бережно, будто грузил на рынок корзину яиц.

Молодой Прюитт стоял у ворот, без шляпы, потому что держал её в руке, а руку — за спиной, совсем как викарий. Мальчишки, проходя мимо, по привычке переставали толкаться и начинали снова уже за воротами. Учитель этого будто не замечал.

Гувернантка подошла к нему сама. Тедди дожёвывал булочку, Мод стояла рядом и слушала, глядя при этом на чужую лошадь, как и положено слушать взрослых.

— Мистер Прюитт. Почему она должна уйти?

Он подумал.

— Так в бумаге. Когда её брали на место, она подписала: выйдет замуж — уйдёт.

— Это закон?

— Закона нет. — Он переложил шляпу из одной руки в другую. — Правило. У графства. А управляющие школы с графством не спорят.

— А кто управляющие?

— Викарий. Председатель.

Оба посмотрели на викария. Тот стоял у ворот, руки за спиной, и объяснял жене мясника, что колокол сегодня звонил лучше, чем на Рождество.

— А если бы она не подписала?

— Её бы не взяли. — Сэм помолчал. — В Уэльсе пробовали спорить. Два года назад совет уволил шестьдесят замужних учительниц разом. Одна пошла в суд. Суд сказал, что совет в своём праве.

— А учителя-мужчину за женитьбу увольняют?

— Нет. Считается, что жена ему не помешает.

Мод оторвалась от лошади и взглянула на него. Гувернантка не засмеялась.

— А если не выходить замуж? — спросила Мод, снова повернувшись к лошади.

— Тогда до самой пенсии. — Он подумал ещё. — Пенсия, говорят, неплохая.

— Я не выйду, — сообщила Мод лошади.

Гувернантка смотрела на тележку.

— А она хотела уходить?

— Это у неё спросите. — Он кивнул на тележку. — Вчера после уроков оставила на столе мел. Целую коробку. Чтобы не пропал.

Тележка тронулась. Дети с задних скамей побежали следом до самого поворота, крича «мисс Фрай!», и она махала им, пока было видно, а Колвин правил и не оборачивался, потому что смотреть одновременно на дорогу и на жену ещё не научился.

Дольше всех вслед им смотрела гувернантка. Потом взяла Тедди за руку и сказала учителю «спасибо». Он ответил «не за что» и, как всегда, после паузы добавил «мисс». На том и разошлись.

* * *

Минтон-Кроссу этого хватило до вечера.

Жена мясника стояла у ворот ближе всех и расслышала из разговора половину: «Выйдет замуж — уйдёт?» Вторую половину она восстановила сама, по смыслу, и смысл получился такой, что гувернантка из «Холлиз» расспрашивает про замужество. А кто расспрашивает, у той есть про кого. А у кого есть про кого, та уйдёт, и, может быть, раньше Пасхи.

К вечернему чаю перебрали всех холостяков прихода. Племянника булочницы, которому было девятнадцать и который краснел, когда с ним здоровались. Двух сыновей фермера Лэма из Лоуэр-Минтона: одному было шестнадцать, а другой собирался в Канаду. Вдовца-аптекаря, который вдовел так давно, что сам, кажется, об этом забыл. Нэнси вычеркнула Берта Гейджа, сама и сразу. И даже Хоскинса, но Хоскинса вычеркнули все: женат он был давно и прочно, на лошади.

Молодого Прюитта в списке не было. Учитель и есть учитель, какой из него жених.

В «Колоколе» парень с фабрики, тот самый, у которого сгорел сочельник, попробовал положить в жестянку бумажку «свадьба».

Доббс развернул её и вернул.

— Это не число.

— А если она замуж выйдет, это как — уехала или нет?

— Замуж — это не уехала, — сказал Гейдж. — Замужние никуда не уезжают. Моя вон двадцать лет как вышла, и всё здесь.

— Твоя в «Холлиз» живёт, — сказал кто-то. — А не у тебя.

Гейдж хотел ответить, что по воскресеньям у него, но в «Колоколе» уже смеялись, и он решил, что ответит в следующую субботу.

Правило у Доббса было собственное, и портить его он не хотел.

— Будет за кого — тогда и решу.

Одолжить гувернантку

«Холлиз», гостиная. Февраль 1925 года

Когда Нэнси доложила, что приехал викарий, Клара первым делом подумала не о викарии, а о том, где его посадить.

В малой гостиной горел огонь, но на столе лежала раскрытая хозяйственная книга, а под ней счёт угольщика, а рядом корзинка со штопкой, и всё это можно было, конечно, убрать за минуту, но викарий сидел бы как раз напротив кресла, у которого протёрся подлокотник, и смотрел бы на подлокотник всё время, пока говорит, а викарий говорил долго. Большая гостиная была лицом дома. Лицо, правда, не топили с Рождества.

— В гостиную. И, Нэнси… нет. Ничего. В гостиную.

Камин она решила не разжигать. Один визит стоил ведра угля, а ведро она откладывала на следующее Рождество. Викарий был человек добрый и пальто снимать не стал. Руки он, как всегда, держал за спиной, и Клара впервые подумала, что, может быть, он держит их там не по привычке, а чтобы согреть.

— Миссис Хэтерли, я, собственно, с просьбой. С просьбой, которую мне неловко произносить, и я её всю дорогу репетировал, отчего она, знаете ли, стала только неловчее. Вы ведь слышали, что мисс Фрай нас покинула?

— Я слышала, что она вышла замуж. Мы все так рады…

— Рады, рады. — Викарий закивал. — «Двоим лучше, нежели одному», сказано у Екклесиаста. Но школе, увы, наоборот: школе одному хуже, чем двоим. Мистер Прюитт остался на всех. Графство обещает прислать замену, но вы знаете графство. Пока они там найдут, пока утвердят, пока она приедет… к апрелю, говорят. А у мисс Фрай по списку сорок два, все младшие, и они уже неделю сидят у мистера Прюитта на головах. Вернее, сидят его старшие, а младшие у старших на головах. Мистер Прюитт держится, но он не железный.

Клара сказала, что это ужасно, и подождала. К чему идёт дело, она уже понимала и надеялась, что ошибается.

— И я подумал о вашей мисс Пенроуз.

Она не ошиблась.

— Одолжить её нам, миссис Хэтерли. На несколько недель. С девяти до половины четвёртого. Я понимаю, как это звучит. Как будто у соседей просят двуколку. Но я сам нёс её сундук, когда она вернулась, и я вам скажу: я давно не держал в руках такой тяжести. Книги, миссис Хэтерли. Это, знаете ли, показательно.

Клара подумала о том, что скажет Минтон-Кросс. Она всегда сначала думала, что скажет Минтон-Кросс, а потом уже всё остальное, и так быстро, что сама не замечала. Минтон-Кросс скажет, что Хэтерли сдают гувернантку внаём. Как сдают комнаты. Как сдают выгон под чужих коров. А если не сказать «внаём», а сказать «помогают приходу», то это уже совсем другое: это благотворительность, а благотворительность прилична всегда, даже когда больше ничего не прилично.

Жалованье за эти недели, добавил викарий, гувернантке будет платить графство. Жить она будет, где жила, и есть, что ела, а «Холлиз» не заплатит ей ни пенса. Сколько это в вёдрах угля, Клара сосчитала раньше, чем успела себе запретить. Вышло много. Думать об этом дальше она не стала.