До Пасхи

В половине одиннадцатого Клара, как всякое утро, спустилась на кухню отдать распоряжения на день. Миссис Гейдж стояла у стола и резала лук, и резать не перестала.

— Суп, миссис Гейдж. Я подумала, может быть, сегодня… не такой густой? Я не говорю, что жидкий, я только хочу сказать, что полковник в последнее время…

— Не такой густой, мэм.

— Не то чтобы жидкий.

— Я поняла, мэм.

— И баранина. Я знаю, что она с воскресенья, но, может быть, если…

— Баранину я назову по-другому, мэм.

Клара поблагодарила её и поднялась наверх так быстро, будто только что попросила у кухарки взаймы, хотя никто ни у кого ничего не просил.

Потом она перевернула письмо Лилиан и написала ответ. Она придёт с удовольствием. Машину присылать не нужно, Хоскинс отвезёт и привезёт.

Над последней фразой она задержалась. Потом переписала письмо набело, чтобы «не нужно» не выглядело так, будто над ним долго думали, и запечатала конверт.

* * *

К ужину Клара спустилась первой и проверила стол. Суп, баранина, которая с воскресенья выходила к столу в третий раз и каждый раз под новым названием (миссис Гейдж была в этом художница), картофель и яблоки из сада. Лампу над столом прикрутили на полфитиля. Она прибавила огня, посмотрела и снова прикрутила.

Полковник вышел из кабинета, когда все уже сидели, и сел во главе стола. Высокий, прямой, с седыми усами, он и садился так, будто где-то рядом ещё играл полковой оркестр. Клара каждый вечер ждала, что он скажет что-нибудь о детях, или о выборах, которые на прошлой неделе выиграла его партия, или хотя бы о гувернантке.

— Ветер переменился, — сказал полковник.

— Да. Я тоже заметила. То есть я не заметила, но раз ты говоришь…

— С юго-запада. К дождю.

Мисс Пенроуз сидела напротив, между Мод и Тедди, и резала Тедди мясо. Держалась она прямо и ела всё, что ей клали, медленно и аккуратно — так едят, когда знают, что добавки не будет, и просить её не собираются. Мод читала под столом. Джордж ногой отбивал мяч, которого не было.

Тедди долго смотрел на отца. Он вообще умел смотреть долго.

— Папа. Почему ты никуда не выходишь?

Джордж перестал бить ногой. Мод подняла глаза от книги. Клара взялась за ложку.

Полковник посмотрел на Тедди. Потом на окно, за которым было темно.

— Сыро, — сказал он.

— А в кабинете не сыро?

— Тедди. Ешь, пожалуйста. Мисс Пенроуз, может быть, ещё картофеля? Или… Тедди, ешь!

— Спасибо. Очень вкусный суп, миссис Хэтерли.

Суп был жидкий. Уж кто-кто, а Клара это знала: сама утром просила. Она посмотрела на гувернантку. Гувернантка смотрела в тарелку Тедди: мясо она нарезала ему мелко, по-детски, ровными кусочками, хотя Тедди в шесть лет уже прекрасно резал сам и этим гордился, а сейчас почему-то не возражал.

Полковник доел, сложил салфетку и встал.

— Ночью будет дождь, — сказал он и ушёл к себе.

Ночью и правда пошёл дождь. В этом полковник никогда не ошибался.

* * *

Мисс Пенроуз всё заметила. Клара была в этом уверена, и уверена твёрдо, а не так, как утром насчёт бараньей ноги. Девушка видела пятно над лестницей, потому что в первый же вечер стояла под ним. Видела бильярдную, где не играли с войны, и большую столовую, где не обедали с тех пор, как полковник вышел в отставку: Тедди водил её по дому и открывал все двери подряд, а из каждой тянуло холодом и лавандой, и мебель под чехлами стояла белая, без углов. Видела, наверное, и бахрому. И ни о чём не спросила.

Хорошо это или плохо, Клара не знала.

Сначала она решила, что хорошо. Девушка воспитанная, не болтает, а прежняя мисс за первую неделю успела спросить, почему в доме так холодно, а за вторую — почему полковник не выходит к гостям, и к гостям ли он не выходит или вообще. Потом решила, что плохо: кто молчит, тот, значит, думает. А о чём думает гувернантка, которая всё видит и хвалит жидкий суп, Клара представить не могла и поэтому представляла самое худшее: что девушка их жалеет.

А если она напишет матери? На Хай-стрит говорили, что она уже написала, на восьми листах, Нэнси сама слышала от булочницы. О чём можно написать матери на восьми листах, если не о пятне и не о супе? А мать — знакомым? А знакомые — в агентство? И что тогда скажут в агентстве, где письмо самой Клары про жалованье лежит в папке и выглядит там, наверное, ещё меньше, чем выглядело у неё на столе?

К часу ночи она так ничего и не решила и уснула. Во сне пришёл угольщик, сел на ступеньку под пятном и стал вслух считать мешки.

Немного

«Холлиз», лужайка. Ноябрь 1924 года

«Немного» у взрослых, как давно заметил Джордж, ничего не значило.

Викарий в воскресенье «немного затянул» проповедь, и Джордж за это время насчитал у мистера Гейджа сорок один зевок. Мама «немного устала», когда не хотела ехать к Олдриджам. Папа «немного занят» был с весны. А прежняя мисс «немного боялась мяча» и, когда Джордж в первый раз ей бросил, закрыла лицо руками и села на клумбу.

Поэтому, когда новая мисс в первый же день на вопрос про крикет сказала «немного», Джордж решил проверить сам. Ждать было нельзя. Через год, а может, и раньше, его отправят в школу, туда, где учился папа, в приготовительную, а там есть первая команда, и в неё берут не всех, а только тех, кто умеет отбивать. А чтобы уметь отбивать, нужно, чтобы кто-нибудь тебе подавал. Хоскинс не мог из-за спины, мистер Гейдж из-за роз, папа из-за полка, Мод бросала, как девчонка, а Тедди до калитки не добрасывал. Оставалась мисс.

Во вторник маму отвезли к Олдриджам на какой-то комитет, и Хоскинс, вернувшись, распрягал в конюшне лошадь. Уроки кончились в три. В четверть четвёртого Джордж уже стоял на теннисной лужайке с битой.

Бита была папина, старая, с трещиной, перевязанной бечёвкой, и на полголовы длиннее, чем нужно. Мяч он достал из угольного ящика в классной. Там мяч пролежал всё лето, а с первого ноября, как стали топить, лежал прямо на угле и из красного сделался почти чёрным. Вместо калитки Джордж поставил вверх дном ведро, которое утащил от конюшни, пока Хоскинс не видел. Двадцать два ярда отмерил шагами, и вышел тридцать один шаг, потому что шаги были его.

Лужайка была мокрая, в палых листьях, и под ногами чавкало.

Мод сидела на скамейке с книгой, будто пришла читать. Рядом сидел Тедди — он был за судью.

— Не придёт, — сказала Мод, не поднимая глаз.

— Придёт!

— Тогда в туфлях. В туфлях по такому не подают.

— Значит, в туфлях подаст.

— Спорим?

— На что?

Спорить с Джорджем было не на что: у него не было ничего, кроме биты, а Мод до биты не было никакого дела.

— На то, кто первый замолчит, — сказала она и замолчала первой.

Новая мисс вышла из дома последней, в пальто и зелёной шляпке, и первым делом подошла к ведру.

— Это ведро Хоскинса.

— Он не узнает.

— Узнает.

— Тогда я скажу, что это вы.

Новая мисс кивнула, будто уговор был честный. Потом взяла мяч, взвесила на ладони и пошла по мокрой траве отмерять свои двадцать два ярда, не шагами, а на глаз.

Первый мяч Джордж пропустил. Он ждал, что мяч подскочит высоко и мимо, как у Мод, а мяч не подскочил: ударился о траву раньше, чем он думал, проехал по мокрому, как по мылу, и остановился в дюйме от ведра.

— Повезло, — сказал Джордж.

— Кому?

Второй он отбил. Отбил хорошо, звонко, и мяч улетел в остролист у ограды, и Тедди полез за ним на четвереньках и вылез весь в колючках, но с мячом.

— Видели? — крикнул Джордж. — Видели!

— Видели. — Мод перевернула страницу.

Джордж перехватил биту поудобнее. Теперь он знал, как всё будет. Он будет стоять в белом на настоящем поле, с настоящей калиткой, а не с ведром, и папа приедет на матч, в первый раз за всё время приедет, и будет стоять у ограды в своём пальто, и кто-нибудь рядом скажет: «Это младший Хэтерли», а папа ничего не скажет, только кивнёт, а мяч уйдёт за ограду, через всю площадку, и все будут смотреть, как он летит, и даже судья…

Третий мяч пошёл так же низко, как первый, только быстрее. Джордж опустил биту, но бита была длинная, а мяч, низкий, проскочил под ней. Ведро загремело на всю лужайку. В конюшне заржала лошадь.

— Аут! — объявил Тедди.

Из конюшни вышел Хоскинс с упряжью в руках и посмотрел на ведро.

— Ведро-то…

И ушёл к себе в конюшню.

* * *

— Ещё, — сказал Джордж.

Нора подала ещё. И ещё. Из следующих девяти мячей Джордж отбил шесть, два пропустил и один раз опять уронил ведро, и тогда сказал, что оно стоит криво, а Нора спорить не стала и поставила его прямо. Земля под ногами раскисла совсем. Подол у неё был мокрый до колен, туфли, которые она высушила после станции только к воскресенью, опять промокли, и пальцы правой руки, которой она подавала, перестали слушаться. Туфель у неё было две пары, эти и воскресные. Она прикинула: если сушить эти у камина в классной и не надевать, к четвергу высохнут. Но воскресные были для воскресенья, так что завтра придётся надеть эти. Темнело.

— Где вы научились? — спросил Джордж, когда они шли искать мяч в остролисте.

— В Кентиш-Тауне. Там школа на улице. Бросает тот, кто не успел убежать.

Джордж запомнил, как запоминают правила игры.

— Вы не успевали?

— А зачем убегать?

Мяч лежал под остролистом, мокрый и тяжёлый, и Джордж обтёр его о свитер, отчего свитер не стал чище, а мяч не стал суше.

— В приготовительной есть первая команда. Туда берут, если умеешь отбивать. Не всех. Я хочу туда. Только мне никто не подаёт, а сам себе не подашь.

Выпалил он всё это одним духом и сердито, глядя на мяч, будто сознавался в краже. Нора не стала обещать, что возьмут. Она не знала, возьмут ли. Ей в шестнадцать лет тоже все обещали учительский колледж, и, наверное, не зря. Платить было нечем.

— Такие, как сегодня, ты отбиваешь через раз.

— Такие никто не отбивает.

— Значит, будешь первым.

— А если дождь?

— После дождя.

Джордж посмотрел на неё снизу вверх, совсем как Тедди, только быстрее, и сунул мяч в карман. Карман оттопырился. В угольный ящик мяч больше не вернулся.

С лужайки они ушли в темноте. Мод захлопнула книгу, которую уже полчаса не видела, и сказала, что ничего не видела. У крыльца она отстала от мальчиков и подождала Нору.

— Как вы держите мяч?

Нора показала: два пальца сверху, большой снизу. Мод внимательно посмотрела на её руку, как смотрела на таблицы склонений, и сложила пальцы так же — в воздухе, без мяча.

— Это не для крикета.

Нора поняла, для чего: чтобы Джордж больше не говорил «как девчонка». Мод ушла в дом первой. Тедди нёс ведро. Ведро Хоскинсу вернули на конюшне, с поклоном от Тедди, и Хоскинс молча повесил его на гвоздь.

* * *

В «Колоколе» в тот вечер разбирали два слова: «гувернантка» и «ведро». Больше Хоскинс у ворот Гейджу не сказал, потому что больше говорить не любил, а садовник, чего за ним никогда не водилось, ничего от себя не прибавил: он и сам не понял, что это значит. Объяснять взялись все. Одни решили, что гувернантку у Хэтерли заставляют мыть крыльцо. Другие — что она надела ведро на голову мастеру Джорджу и правильно сделала. Доббс достал из-за уха карандаш, повертел и сказал, что ведро, если его перевернуть, — это калитка, а раз калитка, значит, крикет.

Мисс Тиббс, когда ей пересказали про крикет, сказала только, что в шляпке на крикет не выходят. Но в тот вечер, пришивая ленту к чужой шляпке, она два раза уколола палец: торопилась, а торопилась мисс Тиббс, только когда что-нибудь шло так, как ей хотелось.

Кто-то в «Колоколе» попросил у Доббса свою бумажку из жестянки назад, чтобы поставить число попозже. Доббс не отдал.

— Что положено, то положено, — сказал он и застегнул куртку на жестянке.

Кухня

«Холлиз», кухня. Ноябрь 1924 года

Миссис Гейдж кормила этот дом двадцать один год. Пришла она в «Холлиз» в девятьсот третьем, когда в доме ещё не было ни миссис Хэтерли, ни детей, ни пятна над лестницей, и с тех пор не опоздала с обедом ни разу, если не считать дня, когда в трубе плиты застряла галка.

Она знала, сколько стоит каждый обед, хотя цен вслух не называла никогда. Знала, на сколько дней хватает курицы, если её правильно разделить, и на сколько, если неправильно. Знала, что полковнику первый кусок, что Тедди не ест жир, но ест, если не сказать ему, что это жир, что Джорджу всё равно, что есть, лишь бы много и быстро, и что Мод съест что угодно, если рядом лежит книга. И ещё знала, что поднос с чаем из классной возвращается на кухню пустой, до крошки. Так в этом доме не возвращался ни один поднос.

В среду, в одиннадцать, она стояла у плиты и мешала соус. Нэнси чистила серебро. Младшая, которая роняла подносы, сидела в судомойне над картошкой и, судя по тишине, картошку не чистила, а смотрела в окно.

— Миссис Гейдж, а правда, что мисс вчера выбила мастера Джорджа с одного мяча? — спросила Нэнси.

— С третьего.

— Молочник говорит, она мастеру Джорджу ведро на голову надела.

— Молочник много чего говорит.

— Правда, что у неё в Лондоне жених?

— Кто сказал?

— Никто. Я так подумала. Она каждый вечер пишет.

— Матери.

— Каждый вечер — матери? — Нэнси даже перестала тереть ложку. — Про что можно каждый вечер писать матери?

— Про то же, про что ты каждый вечер болтаешь. Только складнее.

Нэнси обиделась, но ненадолго, потому что вопросов у неё было больше, чем обид.

— Можно мне сегодня на костёр? Все идут. Мисс поведёт детей, я слышала.

— Посуду перемоешь — пойдёшь.

— А если не успею?

— Значит, успеешь.

— Говорят, на неё в «Колоколе» ставят. На то, когда уедет.

— Глупости.

— Я бы поставила на Рождество.

— Тебе в «Колокол» нельзя.

— Через кого-нибудь можно, — сказала Нэнси и покраснела, хотя никакого «кого-нибудь» не называла.

Миссис Гейдж посолила соус.

В дверь чёрного хода постучали, и, не дожидаясь ответа, вошёл Берт.

В восемнадцать лет он уже работал на джемовой фабрике Олдриджа, при котле и при моторах. Котёл как раз остановили на чистку, и Берта отпустили до обеда. От него всегда пахло машинным маслом и немного клубникой, даже в ноябре. Руки он вытирал о штаны, хотя мать, сколько он себя помнил, учила вытирать их о тряпку. В руках у него был утюг.

— Починил! Задвижка теперь держит. Я пружину сменил. Смотри, мам, вот так…

— Положи на стол.

Берт положил утюг, но не ушёл. Показал, как держит задвижка, сначала матери, потом Нэнси, хотя та гладила реже всех в доме, и объяснил, почему ослабла старая пружина. Объяснение вышло длиннее пружины.

Миссис Гейдж налила чаю в Бертову кружку. Кружка стояла на верхней полке с тех пор, как Берт мальчишкой забегал к ней на кухню по субботам, когда приходил с отцом, и никто, кроме него, из неё не пил. Берт сел. Сахару положил три ложки. Она посмотрела на три ложки и посолила соус.

— У вас на фабрике правда мотор, как у паровоза? — спросила Нэнси.

— Как у паровоза — это котёл. А мотор — другое. Мотор — это когда… вот смотри.

Он стал объяснять ей мотор на пальцах, на ложках и на солонке, и солонка в этом моторе оказалась самой важной деталью. Нэнси слушала, приоткрыв рот, а недочищенная ложка так и осталась у неё в кулаке.

— Скоро у Олдриджа будет грузовик. Свой. Тогда лошадей на фабрике вообще не надо будет.

Тут Хоскинс зашёл за чаем и застал как раз последние слова. Посмотрел на Берта, на солонку, на свою кружку: до неё у Нэнси сегодня руки не дошли.

— Лошадей…

Взял кружку, налил себе сам и ушёл пить чай на конюшню, к тем, кого ещё не отменили.

— Я же не про его лошадь.

— Ешь. — Мать поставила перед ним хлеб с сыром.

— Я ел.

— Ещё раз поешь.

Берт поел ещё раз. Потом рассказал, что купил в Хартфорде фейерверков на сегодня, для костра: мальчишкам младше тринадцати не продают, а ему продали и даже не спросили. Нэнси спросила, будут ли ракеты. Берт сказал, что будут две, и одна — его собственного изобретения, то есть обыкновенная, но он её усовершенствовал. Нэнси сказала, что тогда она, пожалуй, встанет подальше. Берт сказал, что подальше будет плохо видно. Нэнси сказала, что тогда, пожалуй, поближе.

Миссис Гейдж об этом ничего не думала.

Она стояла у плиты спиной к ним и мешала соус. Утюг чинится за десять минут. Берт сидел на кухне сорок. Часы ей были ни к чему: за двадцать один год она научилась узнавать время по соусу. Она ничего не думала о том, что Берт, когда объясняет мотор, смотрит не на солонку. И о том, что Нэнси, которая перебивала на кухне всех, и её первую, ни разу не перебила Берта. И о том, что ей самой было восемнадцать в тот год, когда мистер Гейдж в первый раз принёс на кухню, где она тогда служила, починенный утюг, хотя утюг тот был вовсе не сломан. Ничего этого миссис Гейдж не думала. Она мешала соус.

Часы в холле пробили двенадцать, и Берт вскочил, сказал «мам», сказал «до вечера» Нэнси, сказал «до свидания» солонке, потому что всё ещё держал её в руке, поставил солонку на место и ушёл.

Нэнси вспомнила про ложку, дочистила её и положила к остальным.

— Хороший утюг.

— Иди гладь, раз хороший.

Нэнси пошла гладить.

Не успела за ней закрыться дверь, как в другую дверь, со стороны коридора, вошла гувернантка. На кухню она спустилась впервые. В руках у неё был плед, сложенный аккуратно, углом к углу, как складывают в лавке.

— Это, кажется, отсюда. Он пахнет луком. В первый вечер я уснула, а утром проснулась под ним. Я три недели не знала, кому его отдать. Нэнси говорит, что не она.

— Какой плед?

Гувернантка подержала плед на весу, чтобы его было лучше видно.

— Этот.

— Это из бельевой. Положите на стул, мисс, Нэнси отнесёт.

— А кто же тогда?

— Нэнси, наверное.

Из гладильной донеслось «я?», но кухарка как раз открыла заслонку плиты, и ничего не стало слышно.

Гувернантка положила плед на стул, сказала «спасибо» неизвестно кому и ушла. Туфли у неё были те самые, со станции, и до сих пор не просохли, а на перчатке, которую она держала в руке, указательный палец был заштопан так мелко, что штопку разглядел бы только хороший глаз. У миссис Гейдж глаз был хороший.

* * *

К обеду наверх ушёл соус. Через полчаса Нэнси принесла посуду. Полковник, по её словам, говорил только о том, что к вечеру прояснится, а мисс сказала, что всё было вкусно.

Миссис Гейдж попробовала, что осталось на дне соусника.

Пересолила. Впервые за двадцать один год.

Гувернантка, выходит, либо вежливая не в меру, либо голодная не в меру. Миссис Гейдж решила, что и то и другое. На ужин положила ей на две картофелины больше, чем остальным, и сверху прикрыла так, чтобы никто, кроме самой кухарки, не сосчитал.

Костёр

Минтон-Кросс, луг за церковью. 5 ноября 1924 года

Костёр мальчишки складывали две недели. Тащили всё, что горит и что плохо лежит: сучья, ящики, старую калитку, половину курятника, хозяин которого узнал об этом только сегодня, и стул, про который никто не мог сказать, откуда он взялся. Чучело Гая Фокса они неделю возили в тачке по Хай-стрит и у каждой двери просили денег на Гая. К пятому ноября Гай успел побывать везде, где бывает приличный человек, и в нескольких местах, где не бывает. На нём было чьё-то старое пальто и чей-то котелок. Пальто и котелок все узнали, но никто не признал.

Теперь Гай сидел на самом верху, на стуле, и смотрел на Минтон-Кросс пуговицами вместо глаз.

Была среда, завтра детям в школу, но на луг за церковью пришли все. Полковник предсказал за обедом, что к вечеру прояснится, и прояснилось: небо было чистое и холодное, и звёзды стояли над колокольней так ясно, что Нора, у которой в Лондоне звёзд не было, сначала посмотрела на них, а уже потом на костёр.

Хоскинс привёз их на двуколке и остался у калитки кладбища, но встал так, чтобы ему было видно лучше, чем всем на лугу.

Детей было трое, рук у Норы было две. Тедди она держала за руку, Мод держалась сама, а Джордж исчез, едва увидел мальчишек у костра, и Нора решила, что в этот вечер его можно считать за взрослого.

На неё смотрели. Она это видела так же ясно, как звёзды. Миссис Прюитт смотрела из-за стола, где продавали горячий чай. Мисс Тиббс смотрела на шляпку. Носильщик со станции, тот самый, что нёс её сундук, смотрел и что-то говорил двум мужчинам рядом, и до Норы долетело «шесть пенсов» и «до Рождества», и мужчины засмеялись. Что значат эти «шесть пенсов до Рождества», она не поняла. В Кентиш-Тауне тоже на всех смотрели, но там смотрели быстро, потому что впереди был следующий, а здесь следующего не было. Здесь была она.

— Это они на вас, — сказала Мод.

— Вижу. — Нора покрепче взяла Тедди за руку.

— И на Гая. Но на вас больше.

Мод помолчала и посмотрела на Гая: тот сидел прямо, как сидят в гостях.

— Я про него всё читала. Про порох, и про подвал, и про то, как его поймали с фонарём. Всё, кроме одного.

— Чего?

— Когда.

— В тысяча шестьсот пятом.

Мод кивнула, будто сверилась с тетрадью и всё сошлось.

— Я знала. Я просто не думала, что это важно.

Костёр подожгли в семь. Сначала занялся низ, и долго ничего не было, кроме дыма, и все кашляли и говорили, что в прошлом году было лучше. Потом огонь нашёл ящики, нашёл курятник, нашёл калитку и полез вверх так быстро, что первые ряды отступили на два шага, а мальчишки придвинулись на шаг вперёд. Гай загорелся с котелка.

— Горит! — закричали мальчишки. — Гай горит!

Кто-то захлопал, будто Гай удачно выступил. Тедди тоже захлопал, а потом спросил у Норы, больно ли Гаю, и Нора сказала, что он набит соломой и газетами, и Тедди спросил, какими газетами, и она ответила, что, наверное, вчерашними, и Тедди успокоился, потому что вчерашних газет ему было не жалко.

Потом начались фейерверки. Пускал их Берт Гейдж, сын кухарки, со стороны пруда, и Нэнси стояла к нему не далеко и не близко, а ровно так, чтобы было видно. Две огненные вертушки крутились на столбе. Римская свеча выпустила пять зелёных шаров и один синий. Потом Берт объявил, что сейчас будет его ракета, та самая, усовершенствованная, и поджёг.

Ракета ушла вверх, постояла в воздухе, подумала, повернула и пошла низко над лугом, прямо над головами, через ограду, на кладбище, где и упала в тис, шипя и разбрасывая искры. Все пригнулись. Потом все засмеялись. Викарий у ограды снял шляпу, посмотрел на тис и снова её надел.

Когда Нора выпрямилась, рука у неё была пустая.

Мод стояла рядом. Джордж был у костра: его было лучше слышно, чем видно. Тедди не было.

Нора сказала Мод: «Стой здесь». Мод осталась. А Нора обошла костёр с одной стороны, потом с другой. Лица в свете огня были красные и одинаковые, и все на голову выше, чем нужно. Громко звать она не стала: тогда весь луг узнал бы, что новая гувернантка из «Холлиз» на третьей неделе потеряла ребёнка. Звала тихо, и от этого было только хуже. Письмо маме, которое придётся написать, если Тедди не найдётся, уже начиналось у неё в голове, и дальше «Дорогая мама» не шло.

Она нашла его у кладбищенской ограды.

Тедди сидел на каменной ограде, болтал ногами и ел печёную картофелину, чёрную снаружи. Рядом стоял высокий сутулый человек и держал его сзади за пальто, крепко и спокойно, а сам смотрел на костёр. Тот самый, с почты.

— Ваш?

— Мой.

Думал он так долго, что Нора успела отдышаться и заметить, что у Тедди развязался шнурок.

— Говорит, что ничей, — выговорил он наконец. — Что пошёл за ракетой.

— Я не потерялся, — сказал Тедди с набитым ртом. — Это вы потерялись.

Человек с почты отпустил пальто не сразу: сначала посмотрел, крепко ли Нора держит Тедди за руку.

— Сэм Прюитт. Я в школе учу. При церкви.

— Пенроуз.

— Я знаю.

Конечно, знал. Тут все знали. Нора уже собиралась уйти, но учитель, видимо, ещё не договорил, хотя по нему трудно было понять, договорил человек или только собирается.

— В субботу. Вам пришла бандероль. Из Лондона.

— Пришла.

— Обёртка с угла порвалась. — Он помолчал. — Я не читал. Только одно слово было видно.

— Какое?

— «Уильям».

Это был «Just William», подержанный. Нора в первом же письме попросила мать купить его у букиниста, потому что мальчику, который знает про крикет всё, а про книги ничего, нужно с чего-нибудь начать.

— И что вы подумали?

Он опять замолчал. Огонь трещал. Где-то за спиной Джордж кричал, что первым увидел, куда упала ракета. Нора ждала и не подсказывала, хотя конец фразы, кажется, был уже виден.

— Подумал, что для мальчика. Но первой прочтёте вы.

Нора засмеялась, хотя смеяться не собиралась. Вышло как с ракетой: подумала, повернула и пошла не туда.

— А вы его читали?

— Мне по должности положено. У меня в классе их четверо.