Слишком поздно для богов

Таща в охапке связку выкопанных трав, мальчик шел рядом с рыцарем и без умолку болтал, тыкая пальцем в верхушки растрепанных ветром ив:

— Теин, а в том городе, у моря... Там торгуют чурами? А железо там продают? А эльфы... они правда такие красивые, как боги?

Теин поправил за плечами тяжелый мешок с добычей и впервые за весь переход чуть заметно усмехнулся:

— Дойдем — сам увидишь. Шевели ногами, Киш.

Глава 7

— Оружие в городе не обнажать. За вход — по две меди с пешего, — буркнул стражник, окинув взглядом побитые латы Теина.

Лениво шевельнув пальцами с медным кольцом, в которое был вправлен крошечный мутный соар, он привычным щелчком подтянул к Теину по воздуху жестяную плошку для пошлины. Рыцарь бросил в плошку две медные монеты.

Стражник скосил глаз на Киша:

— А этот оборвыш с тобой?

— Со мной, — сухо отрезал Теин.

Киш при этих словах мгновенно надул щеки, попытался расправить худые плечи и гордо задрал чумазый подбородок.

Стражник лишь хрипло заржал:

— Гляди в оба, нашему варну такой заморыш на один укус.

Рядом с караульной будкой на тяжелой кованой цепи сидел приземистый костистый зверь. Серую плотную шкуру вдоль всего его хребта усеивали острые роговые иглы, с сухим шорохом встававшие дыбом при каждом движении толпы. Зверь тяжело и хрипло сопел сквозь узкую пасть с кривыми желтыми клыками, не сводя с людей немигающих белесых глаз.

Заметив новоприбывших, варн утробно зарычал и натянул цепь так, что заскрипели железные кольца. Киш от неожиданности споткнулся и намертво вцепился обеими руками в поясную перевязь Теина. Теин лишь скользнул по варну привычным холодным взглядом и спокойно прошел ворота. Мальчик позади мелко семенил, испуганно втягивая голову в плечи.

Рынок шумел в самом центре города, растекаясь по широкой площади. Под ногами чавкало сплошное месиво из черной грязи и давленых овощей.

Не успел Теин сделать и десяти шагов, как костлявая рука пацана молниеносно метнулась к крайнему лотку, сдернув заветренный кусок соленого сала прямо из-под носа зевавшего торговца. Рыцарь лишь молча сгреб Киша за шиворот, не давая тому зарычать на окрик сзади, и втолкнул мальчишку глубже в толпу.

Вокруг галдели бабы, в переулках жались к стенам грязные оборванцы, а у помоста с глашатаем королевские стражники переписывали в свитки имена подростков для шахт Багхара.

Торговцы и грузчики толкали перед собой широкие дощатые настилы на дешевом соаре. Подбитые снизу серыми осколками, платформы лениво парили над грязью, покачиваясь от каждого толчка. Стоило навалить лишний мешок репы, как осколки начинали выдыхаться, настил с хлюпаньем плюхался в жижу, и хозяин принимался яростно пинать его сапогом.

Дорогие помосты на чистом соаре, не терявшие высоту и ровно сиявшие голубым светом, стояли только у каменных лавок богатых купцов. Торговцы не утруждали себя лишними движениями: взмахом руки со вшитым в перчатку камешком подтягивали к себе гирьки для весов, сдвигали по воздуху тяжелые кувшины или лениво приманивали глиняные кружки с брагой прямо со стола соседа.

На прилавках лежала одна и та же скудная еда. Мяса почти не было — лишь на двух столах вялились бараньи ребра, облепленные жирными мухами.

— С дороги, заморыш! — рявкнул грузчик, с размаху толкнув Киша плечом.

Мальчик отлетел в сторону, шлепнулся босыми ногами прямо в лужу и выронил связку синих корней. Пацан оскалился, в его темных глазах яростно вспыхнуло золото, а из ноздрей со свистом вырвался сизый дымок.

— Я тебя в пепел сожгу! — прошипел Киш, сжимая кулаки.

Теин среагировал без замаха: тяжелая рука рыцаря в железной перчатке опустилась на затылок мальчика, грубо и надежно прижав его к ноге.

— Заткнись, — негромко бросил воин. — И корни подбери.

Мужик с настилом даже не обернулся, растворившись в гомонящей толпе. Киш сердито засопел, вытер мокрый нос грязным рукавом, подобрал испачканные корешки и снова прижался к бедру воина, прячась от людского водоворота.

Сквозь базарный крик со всех сторон долетали злые, приглушенные разговоры:

— ...опять налог подняли. За каждый куль соли теперь дерут серебром. Говорят, королю на войну надо...

— Какая война? Он себе дворец в Осверне стеклом кроет, а нам рыбу солить нечем, весь улов тухнет!

— Тише ты! Вон стража у помоста, услышат — живо на рудники пойдешь...

— Да хоть на рудники, там хоть кашу варят, а дома трое детей солому жуют...

Теин молча шагал вперед, рассекая плечом людскую волну, но эти обрывки фраз падали на плечи тяжелее дорожного мешка. Мысль оставить Киша в первом попавшемся селе или отдать чужим людям окончательно рассыпалась в прах. В такой голодный год лишний рот в семье — это либо батрак на убой, либо легкая монета. Стоило отвернуться, и пацана за три медяка сдали бы тем же королевским вербовщикам. А в шахтах с его огненной кровью он не прожил бы и недели: взорвал бы пласт соара вместе с десятком людей.

Теин крепче перехватил ремень меча и повернул к мясному ряду.

У широкой колоды стоял кряжистый торговец с сальными залысинами. Он лениво отгонял мух от сала. Рыцарь подошел к прилавку и сбросил из мешка добычу: связанных чуров, плотно свернутые шкурки и два серых скола соара из оврага.

Мясник оживился. Он пощупал роговые пластины на лбах зверьков, проверил жир на хвостах, потом повертел в пальцах осколки камня.

— Мясо свежее, шкурки целые, — забормотал торговец. — Но соар твой — дрянь, выдохнется быстро. За всё дам двадцать пять медных монет.

Киш вдруг высунулся из-за плаща и звонко, на весь ряд крикнул:

— Ты врешь, толстый! Это драконьи камни! Они стоят тысячу золотых и целый замок!

Мясник опешил. Соседние торговцы покатились со смеху.

Теин даже не шелохнулся. Он просто залепил Кишу рот широкой ладонью и спокойно посмотрел на мясника:

— Сорок пять медяков за дичь и шкуры. Камни забирай даром. Сам знаешь, в городе с мясом пусто, к вечеру у тебя всё с руками оторвут втрое дороже.

Торговец посмотрел на меч за спиной воина, выругался, щелкнул пальцами, притянув из-под прилавка жестяную коробку, и со стуком выложил столбик монет:

— Сорок меди.

Теин сгреб монеты в кошель и потащил сопящего Киша прочь.

— Я же помочь хотел! — зашептал мальчик. — Во снах камни сияли так ярко, что на них корабли парили!

— Меньше болтай, — сухо ответил рыцарь. — Здесь за лишнее слово горло перережут быстрее, чем ты дым пустишь.

В аптечную лавку на углу площади Теин протиснулся один, оставив мальчика у двери.

Внутри пахло сухой травой и уксусом. Сгорбленный старик в пыльном колпаке лениво помахивал рукой над столом, заставляя мелкие сушеные корешки самим перелетать из общей кучи в холщовый мешок. Рыцарь выложил перед ним связку полевых трав и выкопанные Кишем корни.

Аптекарь подслеповато прищурился, взял один корень костлявыми пальцами, надломил его ногтем и поднес к носу.

— Корень синежилки... — скрипуче протянул дед. — Степной, соку в нём полно. От грудной жабы и хрипоты первейшее средство. Зверобой тоже чистый, без плесени. Взял бы с охотой, да вот беда: серебра у меня в лавке отродясь не водилось, а всю медь королевские сборщики вчера выгребли под ноль.

Теин обвел взглядом темные полки лавки. Деньги ему были не нужны — их и так выручили за дичь.

— Вон тот варник отдашь? — кивнул рыцарь на закопченный чугунный котелок с литой дужкой, стоявший под лавкой среди горшков.

Старик глянул на посудину, пощупал еще раз пахучие корни, взвесил в руке пучки зверобоя и быстро кивнул:

— Забирай. Чугун гномий из Багхара, старый, правда, но трещин нет. Воду держит намертво. Травы твои того стоят.

Выйдя из лавки с котелком, Теин повел мальчика к рядам старой одежды. Там на вырученную медь он подобрал Кишу серые штаны, простую рубаху и пару ботинок на толстой сыромятной подошве.

Киш стоял посреди торгового ряда, боясь шевельнуться. Когда Теин туго затянул сыромятные ремешки вокруг щиколоток, мальчишка сделал один неловкий шаг, высоко задирая колени, словно цапля в болоте.

— Они... они не сгибаются, — растерянно прошептал Киш, глядя на свои ноги. — И земля через них не чувствуется. Как на камнях стою.

— Привыкай, — буркнул Теин, завязывая узел на шнурке его новых штанов.

Киш попробовал пройтись. Штаны были ему слегка велики в поясе, но подпоясанные веревкой сидели крепко. Пацан оглядел себя, погладил грубую сухую ткань рубахи и вдруг расплылся в широкой, совершенно счастливой улыбке, потрогав пальцем носок нового башмака. Первые полсотни шагов по мостовой пацан ковылял на цыпочках, нелепо задирая колени и с любопытством глядя на свои ноги.

Ночлег нашли на самой окраине, у портовых складов, в полутемной двухэтажной таверне. В ней было душно и подозрительно тихо для полудня.

Когда Теин толкнул низкую скрипучую дверь, разговоры за липкими столами оборвались разом. Старик у очага поперхнулся брагой, а баба с засаленным передником, убиравшая кружки, резко метнулась к мальчишке лет двенадцати, нарезавшему репу в углу. Она не сказала ни слова — просто схватила пацана за шкирку, как рикку, и втолкнула в дверной проем кухни, захлопнув за собой тяжелый засов.

Лишь когда разглядели дорожный плащ Теина и отсутствие королевских нашивок, мужики у стойки шумно выдохнули.

— Не те, — глухо сплюнул на пол одноглазый сапожник.

— Сегодня не те, завтра те, — огрызнулся трактирщик, наливая мутную похлебку и даже не поднимая глаз на Киша. — До заката еще три платформы на тракте пройдут. Багхарским шахтам железо нужно, а королю — рабочие руки. Прячь не прячь, а к зиме треть улицы опустеет.

За пару медных монет трактирщик сдал им крошечную конуру под самой крышей. В комнатушке стояли пара соломенных тюфяков на полу, стол да колченогая табуретка. Пахло мышиным пометом и старой пылью, но окно выходило на глухой задний двор.

Едва войдя, Теин задвинул засов, снял с пояса тяжелый охотничий нож и точилом в три движения подправил лезвие.

— Садись на табурет, — приказал он мальчику.

Киш насторожился. Он попятился к стене, испуганно глядя на блеснувшую сталь:

— Зачем? Ты... ты чего делать будешь?

— Гриву твою срезать, — Теин схватил мальчишку за плечо и силой усадил на табурет. — В твоих колтунах скоро шерши гнезда вить начнут. Сиди смирно, а то ухо отхвачу.

Рыцарь наступил сапогом на край табурета, зажал макушку Киша широкой ладонью и принялся методично срезать свалявшиеся пряди. Черные, пропыленные пеплом волосы падали на грязные доски пола густыми клочьями. Киш сидел неподвижно, зажмурив глаза и втянув голову в плечи. От него слабо пахло гарью, а кое-где проступили чешуйки.

Через пять минут все было кончено. Теин обкорнал пацана по-солдатски коротко, оставив лишь пару пальцев жесткого черного ежика. Открылись худая белая шея, острые ключицы и торчащие, чуть заостренные кверху уши.

Мальчик осторожно открыл глаза, поднял руку и провел ладонью по колючему, непривычно легкому затылку. Потрогал уши. Моргнул.

— Голове холодно, — тихо сказал он, уставившись на гору своих волос на полу.

— Ничего, проветрится, — Теин вытер лезвие ножа о штанину и убрал в ножны. — Пошли вниз.

***

— Две медных за миску, — трактирщик шлепнул деревянную плошку на доски.

Теин молча опустил на стойку две монеты:

— На прошлой неделе здесь брали одну.

Трактирщик сгреб медяки узловатыми, потрескавшимися пальцами, воровски огляделся и наклонился через стойку, понизив голос до сиплого шепота:

— На прошлой неделе королевские сборщики еще не стояли у моста. Либо плати, путник, либо жри солому. И пацана своего под лавку спрячь. Утром разъезд проезжал, выгребают всех, кто выше рукояти плуга. Скажут, что на стройку укреплений, а сами в шахты по шею в породу зароют.

Теин втолкнул Киша в самый темный угол под лестницей. Мальчишка попытался было взгромоздиться на лавку с ногами, на манер дикого зверька, но тяжелая ладонь рыцаря мгновенно припечатала его за плечо к доскам:

— Сядь как человек.

За столами сидели угрюмые возницы, рыбаки и ремесленники, говоря вполголоса. В воздухе пахло прогорклым жиром и чужим страхом. Никто не орал песен, не стучал кружками.

За соседним столом двое плотников говорили, почти не разжимая губ, уставившись в свои тарелки:

— ...у Малкома обоих увели на рассвете. Младший даже башмаки не успел натянуть.

— Заткнись, дурак. Стены слушают.

— Да плевать мне на стены! Чем налог платить, если сеять некому? Земля пустая, зерно выгребли, теперь за пацанов взялись...

Второй плотник резко пнул товарища ногой под столом и кивнул на вошедшего стражника с медной бляхой на поясе. Разговор захлебнулся мгновенно. Оба мужика уткнулись носами в остывшую кашу, будто и не сидели рядом секунду назад.

Киш замер, прижимая заляпанную миску к груди. В его темных глазах на миг блеснула янтарная искра. Он повернулся к рыцарю и тихо спросил:

— Теин... А король — он чудовище? Он ест детей?

Рыцарь отломил кусок хлеба и негромко ответил:

— Нет. Король — просто человек, у которого слишком много золота и слишком мало страха.

Теин посмотрел на темную стену, где над очагом висел засиженный мухами герб — разинутая львиная пасть с золотой короной. Мысль пристроить мальчишку здесь окончательно сдохла.

Когда миски опустели, рыцарь подозвал трактирщика, лениво вытиравшего соседний стол засаленной тряпкой. Теин положил на щербатые доски темный медный грош:

— В земли эльфов как нынче надежнее добраться?

Трактирщик сгреб монету в кулак, огляделся по сторонам и сбавил голос:

— В Аэлинар-то? По суше ходу нет, рыцарь, скалы одни да гнилая топь. Только морем. Народ сейчас весь к северному причалу тянется, во владения герцога Норгена.

Мужик кивнул в сторону затянутого мутной слюдой окна:

— У Норгена свои когги на линии ходят — крепкие, с охраной. Контрабандисты на плоскодонках тоже берут, но у них через раз то днище выбьет, то на первой волне смоет. Хочешь дойти целым — иди к людям герцога.

Теин чуть заметно усмехнулся уголком рта и поднялся из-за стола:

— Доедай. Завтра на рассвете выходим.

Мальчик торопливо доскреб миску и побежал следом за Теином по лестнице. Новенькие кожаные ботинки глухо и уверенно стучали по ступеням.

Глава 8

Корабль вышел в море на рассвете, взяв курс к землям герцога Норгена — в порт близ эльфийского Аэлинара.

Мальчишка пребывал в чистом, ошалелом восторге. Выросший среди безжизненного, мертвого пепла Дремгора, он никогда не видел столько воды. Киш готов был часами стоять на ветру, подставляя лицо соленым брызгам.

«Северный вепрь» вез переселенцев — тех, кто бежал из центральных земель королевства от поборов, королевских наборов и голода. Люди сидели прямо на палубе, на тюках с прелой шерстью, мешках с сухарями и связках домашнего скарба. Женщины кутали младенцев в драные платки, хмурые мужики в подпоясанных веревками кафтанах бережно прижимали к груди завернутые в тряпье топоры и пилы. Бежали семьями, навсегда бросая родные деревни ради сурового, но сытого и безопасного Севера.

Надеяться на «тихую гавань» для драконьего выродка было глупостью с самого начала. Мир вокруг трещал по швам, люди зверели от страха перед Разломом, и в этом мире Кишу не светила ни крыша над головой, ни спокойная старость у чужого очага. Он либо погибнет от руки тех, кто боится огня, либо сожжет всех сам, если его некому будет остановить. Выходило так, что из всех возможных опекунов у пацана остался только один — уставший рыцарь с мечом за спиной.

Теин с Кишем заняли крошечный угол на носу, у самого якорного ворота. Из-за дешевой платы спать приходилось прямо на досках, завернувшись в шерстяной плащ Теина и подложив под головы свои мешки. Грелись при помощи слабого жарлита и овчины.

На палубе тяжелые бочки с пресной водой и солониной команда перекатывала на парящих поддонах, а боцман ленивым взмахом руки с соаровым перстнем подтягивал к себе тяжелые шкоты.

Когда берег исчез в серой дымке, Киш вцепился в деревянные перила так, что на побелевших костяшках пальцев проступили крошечные чешуйки.

— Ого-о-о! — мальчишка задыхался от ледяного ветра, но оторвать взгляда от воды не мог.

Оставив Теина, Киш шмыгнул на середину палубы. Из темной глубины, вздымая пенные буруны, показались морские звери. Мальчишка замер, раскрыв рот: в двух десятках шагов от борта лениво выгнула массивную спину исполинская костяная панцирница. Ее зубчатый гребень мерцал тусклым фосфорным блеском, а следом за ней из волн с шелестом выметнулась стая серебряных иглобрюхов. Рыбы расправляли широкие перепончатые плавники и парили над самой водой добрую сотню шагов, сверкая на холодном солнце, как россыпь брошенных кинжалов.

— Они летят! Сами летят! — Киш подпрыгивал на месте, тыча пальцем в воду. Глаза мальчика сияли чистым золотом, а из ноздрей от переполнявшего восторга выбивался тонкий дымок. — Они прямо по воздуху бегут!

Сияя счастливой улыбкой, он даже не заметил, как к нему вплотную подошли трое крестьянских мальчишек постарше — сыновья переселенцев в одинаковых овчинных безрукавках.

— Вы видели?! — Киш обернулся к ним, все еще захлебываясь восторгом. — Там огромная рыба с костяным панцирем!

Мальчишки переглянулись, воровато озираясь по сторонам — так, чтобы взрослые у мачты не увидели их затеи.

— Че ты заливаешь, — конопатый шмыгнул носом и толкнул Киша плечом к фальшборту. — Где? Покажи.

Они навалились скопом — не со зла, а с той тупой пацанской грубостью ради гогота.

— Ну? Куда смотреть-то? Давай, ныряй, доставай свою рыбу!

Киш задохнулся.

Под ним с ревом провалилась в пену черная ледяная глубина. Брызги ударили в лицо, мокрые доски ушли из-под ног, чужие пальцы больно впились в шею. В глазах потемнело от мгновенной, душной паники.

Из глубины горла Киша вырвался странный, сухой треск — звук, похожий на скрежет камня о камень. Кожа на его скулах натянулась, став похожей на жесткую темную чешую. Пальцы свело судорогой: ногти с коротким щелчком прорвали ткань рукава, вытянувшись в черные костяные иглы.

Он дернулся всем телом с силой, которой у худого мальчишки быть просто не могло. Пацанов отшвырнуло на мокрую палубу. Тот, что держал за ворот, больно приложился локтем о настил, поднял глаза — и осекся.

В упор на него смотрели круглые, мертвые зрачки без единой человеческой мысли, в которых яростным пламенем вспыхнуло золото.

Конопатый попятился, белея лицом и глядя на змеиные глаза Киша с неприкрытым ужасом:

— Пошли от него. Бешеный какой-то.

Они поднялись и торопливо ушли к тюкам на корме, оглядываясь без насмешек, с мутной, животной настороженностью.

Киш резко побежал обратно на нос корабля, к якорному вороту, где стоял рыцарь. Там он забился в угол и сполз по деревянному брусу. Он спрятал дрожащие пальцы глубоко под мышки, вдавился затылком в сырую смоленую древесину и закрыл глаза, пытаясь выровнять дыхание.

Теин, не двигаясь с места, глянул на него сверху вниз.

— Что случилось? — ровно спросил рыцарь.

Мальчишка сжался в комок еще сильнее, пряча лицо, и выдавил едва слышно, давясь слезами:

— Я чудовище... Я дракон. Я их всех сожгу.

Со стороны прохода послышался скрип сапог. Один из переселенцев — мужик в мокром овчинном тулупе — остановился в двух шагах, глядя на Теина исподлобья:

— Твой малый? — хрипло бросил он. — Моему пацану рубаху порвал. Шипит сидит, как змея подколодная.

Рыцарь поднял тяжелый, немигающий взгляд из-под мокрой челки.

— Дети играли, — ровно сказал Теин. — Не уследил за своими — твоя беда.

Мужик уперся взглядом в шрам на лице Теина, покосился на рукоять меча за спиной. Сплюнул на доски и молча развернулся к семейству.

— Остыл? — тихо спросил рыцарь.

Киш молча кивнул, не поднимая головы. Мальчишка все еще не разжимал рук, пряча ногти.

Теин достал из кармана кусок черствой лепешки, разломил пополам и положил половину на колени пацана:

— Сиди здесь. До берега на глаза никому не лезь.

Киш молча взял сухарь. Он медленно жевал, всхлипывая и размазывая по чумазым щекам слезы вперемешку с крошками. Ветер трепал просмоленные снасти, волны мерно били в форштевень, и дыхание пацана постепенно выровнялось.

— Чего сопли развесил? — насмешливо бросил Теин, дожевав свой кусок.

— Они... они дураки! — зло вытер рукавом нос Киш. — Я бы их испепелил, если бы захотел!

— Великий дракон испугался деревенских мальчишек?

— Конечно, нет! — в ярости выкрикнул Киш и резко вскочил на ноги.

Теин хмыкнул и легким, точным движением сапога подсек ему опорную ногу. Киш охнул и завалился прямо на рыцаря. Воин поймал его за плечо, крепко прижал к себе, не давая упасть на мокрые доски, и негромко сказал:

— Запомни: в этом мире каждый готов перегрызть тебе глотку — человек или тварь из чащи. Одной силы мало, сильных первыми на мясо пускают. Включай мозги и прекращай ныть.

Рыцарь отпустил пацана, нагнулся и подобрал валявшийся у фальшборта обломок швабры. Подбросил его в руке, поймал и с размаху бросил Кишу прямо под ноги:

— Вставай.

Мальчишка подозрительно покосился на деревяшку:

— Зачем?

— Только языком трепать умеешь? — протянул рыцарь, вставая напротив с пустыми руками. — Ну давай, грозный ящер, достань меня.

Киш вскипел от обиды, схватил палку обеими руками и с боевым воплем бросился на воина, целясь черенком ему в бок.

Теин даже не сдвинул ноги. Одним коротким и точным движением ладони в тяжелой перчатке он сбил летящую палку в сторону, а подставленный сапог отправил мальчишку носом прямо на мокрые доски.

— Пальцы разожми, дубина, — сухо бросил Теин, пока Киш отплевывался от горькой соленой воды. — Клинок вот так держат. Рука должна быть гибкой. Вставай.

Мальчик зарычал, вскочил и снова ринулся вперед, замахиваясь изо всех сил. Теин уклонился от выпада простым полуоборотом плеча, перехватил палку голой рукой прямо на лету, выдернул ее из детских пальцев и отвесил Кишу звонкий, не обидный, но увесистый подзатыльник, тут же швырнув деревяшку обратно:

— Еще раз!

Матросы на вантах и переселенцы у мачты с интересом поглядывали на них. До самых сумерек над носом корабля стучало дерево о железо доспехов. Теин без оружия, одними руками и блоками, раз за разом заставлял Киша двигаться. Мальчишка падал, ругался, сбивал колени, но уже через час научился удерживать баланс на качающейся палубе и уводить удар от железных перчаток воина.

***

Ночью море улеглось. Палуба под спиной мерно вздыхала на волнах, скрипели снасти, а морозный воздух пах солью, смолой и близким снегом. Киш лежал тихо, уставившись в бездонное черное небо, где среди холодных звезд плыл тонкий серп луны. Все его тело ныло от ушибов, содранные ладони горели, но дышал он ровно и не шевелился.

Мальчик поднял перед глазами свою худую руку, вглядываясь в короткие пальцы.

— Теин?.. — тихо позвал он в темноту.

— Спи, — отозвался рыцарь, не открывая глаз.

Киш помолчал, слушая, как темная вода мерно бьет о борт. Он поджал губы, пальцы его дрогнули, сжимаясь в кулак, и мальчик повернулся на бок, глядя на темный силуэт воина.

— Знаешь... Ты ведь единственный, кто не пытается меня убить.

Теин молчал. Ветер шевелил край паруса над их головами.

— Когда те мальчишки навалились... внутри меня словно огонь зажегся, — голос Киша стал совсем тихим, почти детским, и задрожал. — Все стало горячим. Мышцы свело, ногти почернели... Я сам испугался того, что во мне проснулось. Они смотрели на меня так, будто я... Будто мне вообще нельзя было рождаться на свет.

Мальчишка шмыгнул носом и уткнулся подбородком в край воротника:

— Теин... — глухо позвал он. — Внутри... Это можно как-то заглушить?

Теин медленно открыл глаза. Он посмотрел на холодное ночное небо, потом перевел тяжелый взгляд на мальчика.

— Оно все время жжет, — процедил Киш, и в его голосе прорезалась злая, бессильная обида. — Почему я не могу просто... быть как все?

— Потому что мир так устроен, пацан, — глухо ответил рыцарь. — Думаешь, мне это по душе?

Воин повернулся и посмотрел Кишу прямо в глаза:

— Твоя кровь будет давить. Но хозяин своему телу — ты. Чешуя и когти никого не делают тварью. В Дремгоре я нашел не древнего ящера, а голодного сопляка.

Теин на мгновение замолчал. Его тяжелая мозолистая ладонь легла на колючий затылок Киша, коротко и неуклюже пригнув его голову:

— Держи удар и учись отвечать. Если не научишься огрызаться по-человечески — тебя сожрут еще до того, как ты успеешь повзрослеть.

Киш шумно втянул носом воздух и торопливо вытер глаза рукавом, спрятав лицо. Теин убрал руку и грубовато натянул край жесткого плаща мальчишке до самого подбородка, закрывая от соленого ветра.