Слишком поздно для богов

Крис Паул

Слишком поздно для богов

Глава 1

***

На заре времён, когда мир был ещё юн и хрупок, не было ни законов, ни милосердия — лишь дыхание Хаоса.

Воды морей кипели, и пена их была цвета пепла. Тени больше не подчинялись солнцу: они жили по иному закону — тянулись не от света, а к безмолвному притяжению Разлома, словно сама тьма звала их домой.

И всё же в этом мраке, как искры в дыму, начали зарождаться народы. Жить бок о бок с Хаосом было невозможно: он выжигал земли, сводил с ума и глумился над самой жизнью.

И тогда, когда казалось, что мир шепчет своё последнее «прости», правители четырёх рас собрались на краю земли, у чёрного зева Разлома — там, где обрывалась твердь, а небо истончалось, готовое порваться, как ветхая ткань.

И принесли они не плоть свою в жертву, а самое дорогое — чистую частицу бессмертной души. Не от отчаяния, а от любви к миру, который хотел жить.

Четыре начала сплелись в великое пламя, и из него родилась Великая Печать. Священным знамением легла она на чёрные врата погибели. Хаос отступил, и земля обрела покой.

Но время безжалостно: оно стирает даже память. Эпохи сменяли друг друга, новые королевства вырастали на костях древних героев, а подвиг четырёх стал детской сказкой, которую шепчут у очага. Лишь замкнутый орден рыцарей — тихий и незаметный — из поколения в поколение передавал полузабытые слова легенды.

***

Замок Грейфорт, когда-то неприступный оплот южных рубежей, умирал на глазах.

Всего несколько зим назад здесь звенели кубки в пиршественной зале, сотни мечей блестели на плацу, а в конюшнях били копытами породистые скакуны. Теперь же в Грейфорте не осталось жизни. Не было и надежды: она покинула эти стены, когда герцог сбежал в более безопасное место. Правда, насколько хоть какое-то место могло быть безопасным в нынешнее время, до сих пор оставалось загадкой.

Вслед за ним потянулись слуги, стража, торговцы. Замок пустел комната за комнатой, пока в казармах не осталась лишь гулкая пыль, а в оружейной — ржавые остатки клинков.

Высокие своды тянулись вверх, строгие и безжизненные, будто выстроенные не для людей, а для ветра, который теперь был единственным хозяином этих залов. Время здесь будто остановилось: в казармах — тишина, в оружейной едва ли наберётся десяток мечей, тени старых знамён покорно несут службу на холодных стенах, и только слабый свет, пробивающийся тонкой, едва живой полосой, напоминает о том, что в замке ещё кто-то есть... кто-то живой... кто-то, кто ещё не сдался.

В Грейфорте остался только один человек.

На полу библиотеки под давящим полумраком ночи, прислонившись спиной к дубовому сундуку, сидел рыцарь. Перед ним лежали стопки манускриптов, страницы которых уже сливались в одно серое пятно. Теин не был тем воином, о котором слагают баллады. В нём не было ни ослепительной доблести, ни холодной надменности, ни той особой осанки, по которой сразу видно: «этот человек рождён, чтобы вести за собой».

Он был просто… здесь. И этого оказалось достаточно.

Печать трещала медленно, отравляя землю невидимой гнилью. Это чувствовалось не в грохоте падающих башен, а в липком, удушающем отчаянии, которое день за днём заполняло города и деревни. Огни в очагах коптили и гасли без причины. Дикие звери уходили глубоко в чащи или сходили с ума, бросаясь на скалы. Ночи стали длиннее и холоднее, а рассветы больше не приносили тепла — лишь тусклую, свинцовую мглу. В воздухе стоял тяжёлый привкус железа и застарелого пепла, давящий на виски, сводящий людей с ума тихим, непрекращающимся страхом.

Мир терял опору, и Теин вместе с ним.

Когда он уже собирался сдаться и просто посидеть в тишине, взгляд зацепился за строчку в самом старом манускрипте — том, что лежал внизу стопки, забытый и неприметный:

*«Когда Печать треснет и свет померкнет,*

*ступай в место, где прошлого нет, и дай нерушимый обет.*

*Она — голоса минувших лет, там же ждёт тебя ответ».*

Теин замер, и сердце, казалось, подкатило к самому горлу.

Вот оно — то, ради чего он остался в Грейфорте, то, что держало его здесь, когда все остальные ушли. Не план, не заклинание, не готовая инструкция… но всё же — решение. Крошечный, едва заметный ключ к тому, что он так отчаянно искал.

Он знал: в этой библиотеке должна быть подсказка. Просто обязана быть. Ещё в детстве дед шептал ему про эти стены, про старые свитки, про ведьму, что старше самого мира, — но никогда не говорил, где её искать. И теперь Теин понимал: дед и не мог сказать. Потому что путь к ответу должен был найти он сам.

Рука невольно потянулась к груди, туда, где под слоями ткани и металла на тонкой цепочке висел фамильный перстень с чёрным камнем — старый, потемневший от времени, но с до сих пор чётко различимым гербом рода в виде песочных часов с трещинами.

Дед надел его ему на палец, когда Теин впервые взял в руки меч, и тихо сказал:

— Он не спасёт тебя от удара. Но напомнит, ради чего ты стоишь.

Теперь перстень казался не просто памятью, а обещанием, которое он не смел нарушить.

Теин поднялся и на мгновение замер, прислушиваясь к тишине библиотеки. Она больше не казалась мёртвой — скорее выжидающей, будто сама знала, что сейчас произойдёт.

Он снял со стены факел; пламя дрогнуло, поймав отсвет на металле перстня, и этот крошечный серебряный блик вдруг придал ему смелости.

Глава 2

Древние руины, поросшие странным светящимся мхом, вырастали впереди словно из ниоткуда. Между ними, среди каменных обломков, виднелась фигура — словно сотканная из теней и лунного света.

Теин достиг места, отмеченного в манускрипте. Среди расколотых базальтовых камней, у старого фонтана, сидела она — Йерваэль.

Её облик поражал: кожа цвета полночи, испещрённая светящимися рунами, которые пульсировали в такт её дыханию. Древняя ведьма, чья красота казалась высеченной из звёздного света.

— Ты пришёл, — произнесла она не вопросом, а утверждением.

Её голос звучал как эхо древних ветров, как шёпот самой земли. Теин склонил голову в уважительном поклоне — не из показного почтения, а из привычки уважать силу, какой бы формы она ни принимала: будь то клинок врага, приказ командира или магия, которую он понимал лишь наполовину.

— Я искал тебя, — ответил он спокойно.

Ведьма медленно обвела взглядом рыцаря, словно пытаясь прочесть его душу. Лицо Теина выглядело старше своих тридцати лет — на это работали и бессонные ночи, и шрамы, и глубокая складка между бровями, будто он годами не мог до конца расслабить мышцы. Тёмные волосы падали на лоб, придавая ему вид не столько благородного воина, сколько усталого ремесленника. Доспехи рыцаря когда-то были добротными, но теперь металл потускнел и покрылся сетью мелких царапин. На нагруднике виднелось старое, неаккуратно залатанное пробитие — напоминание о дне, когда удача едва не отвернулась от него.

— Ты из рода, который веками хранил память о Печати, — начала ведьма едва слышно, так что Теину пришлось наклониться к ней, чтобы разобрать слова. — Твой дед был последним, кто по-настоящему верил, что эта легенда — не просто сказка для детей. Он учил тебя не столько сражаться, сколько помнить: имена, даты, клятвы, которые другие давно забыли... Я помню... Я видела эти события и то, как зарождались легенды, которые все позабыли.

Её взгляд был спокоен, но в нём чувствовалась древняя глубина, видевшая сотни таких историй — историй о людях, которые не искали величия, но оказывались в центре бурь.

— Твой род — хранители, — произнесла она наконец. — Вы те, кто помнит, когда другие забывают. Но память — это не только знание. Это ещё и ответственность.

Вокруг них пространство словно замерло. Руины прислушивались к их разговору. Светящийся мох пульсировал в такт словам ведьмы, отбрасывая на камни призрачные тени. Фонтан тихо шептал что-то на забытом языке, и в его неподвижной воде отражались звёзды, которых не было видно на небе.

— Расскажи мне, — попросил Теин. — Кто ты на самом деле?

Йерваэль улыбнулась, и в этой улыбке было больше веков, чем мог представить человек.

— Я — хранительница знаний, страж забытых тайн. Я видела рождение и гибель миров, я знаю то, что давно забыто. А ты тот, кто остался, когда все сбежали, — проговорила она тихо, почти без интонаций, будто ей уже не было дела ни до людей, ни до окружающего мира. — Тот, кто не оставил надежды.

— Если знаешь, как удержать Печать — скажи. Других попыток у этого мира не будет.

Ведьма медленно поднялась, опираясь на холодный камень.

— Я знаю кое-что. Но ничего не отдаю просто так. У всего есть своя цена... Чем ты готов пожертвовать ради мира?

— Чего ты хочешь?

— У тебя есть перстень деда. Тот, с чёрным камнем и треснувшими часами. Отдай мне его. Это память, это опора — и это плата.

Теин замер.

В полумраке руин повисла густая тишина, нарушаемая лишь мерным шёпотом воды в старом фонтане. Теин колебался. Пальцы в грубой перчатке невольно коснулись железа на груди. Там, глубоко под латаным доспехом, на простом кожаном шнурке висел тёплый от тела металл. Единственное осязаемое напоминание о доме, которого больше не было. Отдать его значило предать не вещь, а память.

Слова деда всплыли сами собой: «Он напомнит, ради чего ты стоишь».

И теперь он стоял здесь, перед лицом гибели мира. Отдать перстень было единственным способом выполнить истинный обет.

Теин медленно расстегнул верхний ремень нагрудника. Кожа скрипнула. Он запустил руку под металл, нащупал заскорузлый шнурок и пальцами сжал камень. Чёрная грань слабо грела ладонь. Без карты дорога к Печати обрывалась здесь, у этого фонтана.

Он сжал зубы и потянул. Шнурок с глухим треском лопнул.

Теин вытащил перстень на свет. Камень тускло блеснул в сиянии светящегося мха. Несколько секунд рыцарь просто смотрел на него, не разжимая кулака, словно надеялся удержать уходящее время, а затем шагнул вперёд и положил реликвию на замшелый базальтовый парапет перед ведьмой.

— Пусть он послужит делу, ради которого был создан, — произнёс он наконец.

Металл был тёплым от его кожи, и на мгновение Теину показалось, что он отдаёт не просто вещь, а часть себя.

Йерваэль не спеша накрыла перстень узкой чёрной ладонью. Серебряные жилы на её запястье вспыхнули ярче, отвечая мерцанию в глубине камня. На бледных губах ведьмы промелькнула едва уловимая, ленивая улыбка — будто ребёнок нашёл забытую игрушку. Она повертела кольцо в пальцах, любуясь, как трещина на часах ловит свет, и спрятала его в широкий рукав.

А на раскрытой ладони Теина остался свёрток. Пергамент менялся на глазах: бумага истончалась, превращаясь в лоскут живой чёрной плоти, пронизанной сетью мелких пульсирующих вен.

— Это не просто карта, — объяснила Йерваэль. — Это часть моей сущности, наделённая силой вести тебя. Она живая, как твоё сердце, и изменчивая, как судьба.

Она провела рукой над картой, и багровые прожилки пришли в движение, формируя образ местности. Они то утолщались, наливаясь цветом, то истончались почти до прозрачности, словно угасающая нить.

Теин невольно задержал дыхание, наблюдая, как под этой странной игрой линий постепенно проступает рельеф чужих земель — не застывший, а живой, изменчивый, словно карта сама искала верный облик, примеряя разные варианты судьбы. В нижнем левом углу лоскута тусклым серебром проступила выжженная руническая роза ветров.

— Видишь эти линии? Они не просто показывают путь. Каждая прожилка — это след твоего предназначения, каждый изгиб — выбор, который тебе предстоит сделать. Чтобы использовать её, тебе нужно научиться слушать. Карта говорит на языке крови и судьбы. Она покажет тебе путь, но только если ты будешь достоин его увидеть.

Теин принял дар, чувствуя, как карта теплеет в его руках. Она была тяжёлой, словно несла в себе груз времён.

— Теперь ты знаешь путь, — произнесла ведьма. — Но помни: карта покажет дорогу, а выбор всегда остаётся за тобой.

Когда Теин повернулся, чтобы уйти, ведьма добавила:

— Путь будет нелёгким. И помни: артефакты не спасут мир сами по себе. Его должен удержать тот, кто готов заплатить настоящую цену.

Теин ушёл, держа в руках карту, что шепчет тропы. Он знал, что это только начало его пути, но теперь у него был шанс изменить судьбу мира.

Глава 3

Город встретил Теина пустыми улицами и запахом талого снега. Конец зимы — самое мерзкое время. Кое-где еще лежал снег: грязный, серый, больше похожий на мокрую пыль. После того как глава сбежал, бросив управу на произвол судьбы, городок окончательно осел и захирел.

Рыцарь шёл знакомыми переулками, не глядя по сторонам. Он и так знал каждый камень, каждую выбоину, каждый покосившийся фонарь. Редкие прохожие спешили мимо, не глядя друг на друга и втянув головы в плечи.

Над мостовой, в ладони от камней, неторопливо проплывала платформа — обычная плоская дощатая плита. На ней стояли ящики с репой и грузный мужик в кожаном фартуке, который рулил ею, придерживая рукой за край. Из-под плиты шло ровное, натужное гудение, как от перетянутой струны. В пазу тускло тлел дешевый соар — мутный, мелкий осколок, которого хватало от силы на пару часов ходу под тяжелым грузом, после чего камень приходилось менять. На таких скрипучих деревяшках и держался весь бедный пригород.

Теин вышел на рынок, занимавший половину площади. Из полутора десятков лавок работала едва ли треть. Вяленое мясо тонкими полосками висело на верёвке под навесом, как бельё. Рыцарь остановился, прикидывая, хватит ли денег. В кошельке звякнуло скупо.

И тут его вниманием завладело нечто иное.

Прямо у ног прилавка, в грязи между камнями, маленький зверёк — рикка, местный охотник — застыл в стойке, прижав уши к голове. Пушистая зверюшка с мягкой серой шерстью, большими ушами и двумя короткими рожками, закрученными, как винт. Морда круглая, глаза — бусинки, и в целом существо выглядело так, будто рождено для того, чтобы его гладили. Но сейчас этот зверь был напряжен, а рожки чуть дрогнули, словно настраиваясь на цель.

Теин перевел взгляд в сторону, куда навострился рикка. В темном углу лежала веревка. Или нет... Это хвост шерша. Он извивался сам по себе, будто искал путь к отступлению, пока сама тварь, лысая, серая, размером с ладонь, с кожей, похожей на мокрый пергамент, застыла, не шевелясь. Шерш сидел между камнями, прижавшись к грязи, и делал вид, что его здесь нет.

Бросок был молниеносным. Рикка прыгнула — и промахнулась.

Шерш метнулся в сторону, но его хвост зацепился за край камня, и тварь кувыркнулась, смешно растопырив лапки. Рикка уже развернулась, прижала уши, снова прыгнула. Шерш юркнул под камень, но не весь. Рикка цапнула его зубами и потянула. Шерш вылез, как пробка из бутылки, отчаянно дёргаясь, и рикка, довольная собой, понесла добычу прочь, а хвост трепался следом, как вымпел на ветру.

Теин смотрел на это с едва заметной тенью улыбки. Он и не заметил, как застыл, забыв про мясо.

— Эй, рыцарь, ты покупать будешь или так, прогуляться вышел?

Голос принадлежал женщине за прилавком. Она стояла, скрестив руки, и смотрела на него с насмешливым нетерпением.

Теин моргнул:

— Буду. Вяленое, вот это, — он кивнул на кусок, который выбрал раньше.

Женщина назвала цену. Рыцарь молча отсчитал несколько медяков — самых темных и потертых, оставив себе лишь пару монет на непредвиденный случай.

Торговка даже не потянулась к товару: она лишь слегка повела сухими пальцами, и заветренный кусок мяса сам сорвался с крюка, плавно спланировав прямо в холщовый мешок Теина. Бытовая магия, дешевая и привычная, как дыхание.

— Ещё что?

— Хлеб. И, может, травы какие. От боли.

— От какой боли?

— От любой.

Женщина усмехнулась, но промолчала.

***

Дом Теина стоял на окраине, там, где мощёная улица превращалась в утоптанную грунтовку. Маленький, приземистый, из серого камня, с потемневшей от времени деревянной дверью. Соседние дома выглядели так же — одинаковые, будто вырубленные из одного карьера. Никаких украшений, никаких цветов на окнах.

Теин толкнул дверь плечом — замок давно не запирался, потому что запирать было нечего.

Внутри пахло сыростью и холодом. Одна комната, узкая и низкая. Слева — койка, застеленная грубым одеялом, справа — стол, табурет и полка с тремя мисками и кружкой. У стены — очаг с закопченным котелком. На гвозде у двери висел пустой мешок.

Всё. Больше здесь ничего не было. Ни картин, ни книг, ни безделушек. Дом человека, который приходит сюда только спать, а иногда и того реже.

Вернувшись, Теин привычным движением снял доспехи. Сначала поножи, потом наручи и кирасу. Каждую часть он аккуратно складывал у стены, протирал тряпкой, проверял на трещины. Руки делали всё сами, голова в это время была где-то далеко. Он не думал о доспехах так же, как не думает о дыхании. Ремешки протёрлись — подойдёт любой крепкий шнурок, найдётся на рынке. Вмятина на нагруднике — не критично, металл держит. Он работал методично, без спешки и без задержек, как делал это сотни раз.

Когда доспехи были сложены, Теин переоделся в простое платье простолюдина и глянул в мутное оконце. Небо висело низко, серое и тяжёлое, как мокрое одеяло. Время к ночи.

Рыцарь разложил припасы на столе, сложил в очаг сухие ветки, кинул жарлит. Огонь вспыхнул мгновенно, котелок, висевший над ним, тут же забулькал, наполняя комнату паром. Он бросил в воду горсть крупы, не солил — соль была роскошью, которую он себе не позволял. Каша получилась жидкая, серая, безвкусная, как мокрая бумага. Налил себе в кружку немного кисловатого вина из фляги — последнего, что оставалось.

Сел за стол и достал карту.

Она лежала перед ним — тёплая, живая. Цвет ее напоминал загорелую кожу, потемневшую от солнца и времени, на которой проступали рельефы, как татуировки: линии гор, пятна лесов, изгибы рек. Где-то они были чёткими, цветными, будто только что нанесёнными; где-то — бледными, почти невидимыми. Прожилки шли под поверхностью карты, как вены под кожей.

Сейчас, при тусклом свете очага, Теин заметил: одна из жилок, едва заметная раньше, начинала подрагивать. Слабо, едва уловимо.

Он наклонился ближе, прищурился. Жилка пульсировала чуть сильнее. Карта будто откликнулась на его внимание. Рельеф вокруг жилки проступил резче, линии стали чётче, и кусок карты, на который смотрел Теин, словно увеличился, будто он приблизил лицо к окну и разглядел то, что раньше было размытым пятном.

Горы стали круче, ущелья глубже, а багровая вена протянулась далеко на запад — туда, где на карте чернели изломанные, скалистые пики Дремгора. Земли мертвых вулканов, выжженных пустошей и древних драконьих гнезд. И жилка, теперь уже не тонкая, а тёмная, налитая, вела прямо туда, в самое сердце хребта.

Теин откинулся на табурете, потёр переносицу. Он знал это место. Все знали это место. Земли драконов. Шрам на теле мира, место, где сама природа носит следы древних битв. И всё же... что-то притягивает сюда отважных — или, быть может, безрассудных. Что-то шепчет в ночи, манит в туманные долины, зовёт к древним пещерам, где спят драконы.

Он допил вино, поставил кружку и снова посмотрел на карту. Жилка пульсировала ровно, будто подтверждая: да, именно туда. И никак иначе.

— Дремгор, — глухо проговорил он в пустую комнату. — Кто бы сомневался. Прямиком в пекло.

Глава 4

Рассвет. Ворота были распахнуты настежь, караулка пустовала. За спиной остался умирающий Грейфорт, впереди лежали мили тракта.

Для Теина в этой дороге не было ничего необычного. Привал у ручья, где вода пахнет болотной тиной. Снова дорога — глина сменяется жестким гравием. Ночевка под навесом брошенной кузни. Маленький безымянный городок на развилке: покосившийся колодец, две горсти дешевой крупы в лавке, полная фляга свежей воды. И снова за ворота, пока солнце не скрылось за тучами. Привал в перелеске. Мерный стук топорика по сухим веткам, щепотка жарлита, закопченный варник с кипятком.

Шаг за шагом земля высыхала. Трава уступила место мертвому бурьяну, деревья превратились в голые черные колья. Земля под подошвами пошла трещинами, а воздух стал сухим и пыльным.

Живая карта под курткой грела грудь ровным, тяжелым теплом. Багровая жилка вела его строго на запад. Для Теина в этой бесконечной дороге не было тоски. Он всегда был один: на постах, в казарме, в доме. Немая пустота вокруг казалась единственно нормальным порядком вещей.

К вечеру очередного перехода Теин остановился у руин старой сторожевой башни. Каменная кладка закрывала от ветра. Рыцарь не стал разводить большой костер: наломал сухих колючих веток, бросил крупицу жарлита и поставил варник.

Шорох гравия за стеной раздался почти беззвучно. Теин не дернулся, лишь ладонь привычно легла на рукоять обнаженного меча у бедра.

Из темноты вышли трое.

Оборванцы. Тощие, с ввалившимися щеками, в грязных овчинах. У одного в руках был ржавый тесак, у второго — заостренная железная пика, третий сжимал тяжелый суковатый дубец. Разбойники из тех несчастных, кого голод выгнал на большую дорогу, когда в брошенных деревнях кончилась еда. Они сразу разошлись полукругом, перекрывая выходы.

— Брось железо, путник, — хрипло выдавил тот, что с пикой. Руки у него мелко дрожали, а глаза лихорадочно блестели в свете углей. — Мешок с едой отдай. Сам видишь — нас трое. Не доводи до греха, живой уйдешь.

Теин даже не встал. Он сидел у крошечного огонька, глядя на них снизу вверх тяжелым, немигающим взглядом.

— Уходите.

Тот, что с дубцом, отчаянно выругался и бросился первым, занося дубину над головой.

Рыцарь резко качнулся в сторону, пропуская удар мимо, и с короткого выпада впечатал тяжелый кованый налокотник прямо мужику в челюсть. Тот с глухим стоном рухнул в пыль.

Двое остальных с перепугу бросились на Теина разом. Копейщик ткнул в грудь, надеясь достать стык лат, а парень с тесаком метил сбоку.

Теин сработал на автомате. Шаг скруткой вправо — острие пики со скрежетом соскользнуло по округлому наплечнику. Рыцарь перехватил древко левой рукой, дернул нападавшего на себя и коротко врезал кованым сапогом в колено. Раздался сухой треск, мужик взвыл и выронил оружие.

В то же мгновение Теин крутанулся навстречу парню с тесаком: жесткий блок наручем, выбивающий клинок, и короткий удар массивным навершием эфеса в лоб. Парень обмяк и ткнулся лицом в камни.

Раненый копейщик, подвывая и волоча ногу, кое-как перевалился через каменный парапет и уполз в темноту.

Первый, получивший налокотником, очухался, но встать не решился. Он посмотрел на валяющегося без памяти товарища, затем перевел взгляд на Теина. Рыцарь стоял ровно, опустив обнаженный клинок к земле. Дыхание его даже не сбилось.

— Беги, — негромко сказал Теин.

Мужик выронил дубец, неуклюже вскочил и бросился в темноту, спотыкаясь на каждом шаге. Тишина вернулась мгновенно.

Теин подобрал пику, ногой сломал сухое древко пополам и бросил обломки в костер — сухое дерево хорошо разгорелось, дав немного света и тепла. Тот, что получил эфесом в лоб, все еще лежал без движения. Рыцарь перевернул его на спину — жив. Просто оглушен.

Теин вернулся к костру, снова налил в варник воды, бросил щепотку крупы и поставил на угли. Каша закипела — серая, жидкая и пресная.

Минут через десять парень застонал, открыл глаза и, нащупав разбитый лоб, в ужасе дернулся отползти к стене.

— Тихо, — негромко сказал Теин, не глядя на него.

Рыцарь щепкой зачерпнул половину каши в плоское деревянное подобие миски и протянул парню:

— Ешь.

Тот ошарашенно переводил взгляд с миски на тяжелый меч у колена воина. Руки дрожали. Он осторожно взял дерево пальцами и начал жадно хлебать горячую бурду, обжигая губы.

Теин молча ел прямо из варника. Никаких расспросов, никаких нотаций. Двое чужих людей сидели у крошечного костра посреди мертвой земли и молча делили скудную еду.

Доев, парень поставил миску на землю, поднялся, держась за стену, неловко замер и, тихо шмыгнув носом, растворился в ночи.

Теин, даже не повернув головы, допил воду, подложил мешок под голову и закрыл глаза. Завтра снова был путь.

***

К концу следующего дня земля окончательно умерла. Исчезли даже высохшие кустарники — равнина превратилась в сплошной серый монолит, растрескавшийся под слоем пепла. На горизонте, закрывая полнеба, выросли черные, изломанные зубья хребта Дремгор. Острые скалы казались обугленными клыками мертвого чудовища, вросшего в землю.

Теин вышел на край пологого спуска и замер. Впереди, на мили вокруг, лежали земли, которые будто кто-то выжал досуха. Почва пошла трещинами, как старая кожа, и при каждом шаге из-под сапог поднималась серая пыль. Воздух был густым и горячим, пах серой и горелым деревом.