Слишком поздно для богов

Впереди показалось почти пересохшее озеро — точнее, то, что могло им быть когда-то. Грязные лужи, похожие на запёкшуюся кровь, источали удушающий смрад, так что Теину пришлось натянуть на лицо ткань, чтобы хоть как-то унять тошнотворные позывы.

Небо нависло низко, плотное, свинцовое, и хотя был день, вокруг стояла странная, глухая темнота, будто мир уже сдался, а солнце просто забыло, что должно светить.

Теин поправил лямку дорожного мешка и начал спускаться вниз — туда, где за серыми валунами прятался тот, кто навсегда изменит этот привычный для него порядок вещей.

Глава 5

Мерно отсчитывая шаги, Теин шел вперед. Каждый шаг отзывался глухим хрустом: под слоем пепла прятались острые осколки застывшей лавы, резавшие подошвы сапог.

Вокруг не было ничего живого, лишь огромные, изломанные зубья черных скал. Солнце здесь не светило — оно висело над головой размытым, грязно-желтым пятном сквозь пелену дыма, который сочился из глубоких трещин в камне. Ни следов когтей на камнях, ни оплавленных хребтов, ни запаха серы и старой чешуи. Если в этом проклятом ущелье и спал великий дракон, он не оставил после себя даже тени.

Рыцарь остановился. Рука сама опустилась на перевязь меча. Чужой, неотрывный взгляд в спину.

Это чувство не покидало его последние два часа. Теин медленно повернул голову, не делая резких движений. Взгляд опытного дозорного привычно прошелся по секторам: острый гребень скалы справа, нагромождение черных валунов слева, полоса мертвого оврага позади. Пусто. Только струйки белесого пара лениво поднимались из расщелин. Но ощущение не исчезло. За ним следили.

Теин не стал выслеживать тень. Он подошел к широкому плоскому валуну, смахнул с него серый налет перчаткой и тяжело опустился на камень.

Достав свиток, он развернул его на коленях. Карта ведьмы едва теплилась: багровая жилка словно уперлась в невидимую стену, свернулась на месте Дремгора в тусклое, застывшее пятно и замерла, обозначая тупик и конец дороги. Других троп пергамент не давал.

Теин нахмурился, убрал свиток и снял с пояса флягу. Откупорил пробку. Запах колодезной воды, чуть отдающей железной окалиной, показался в этом мертвом пекле почти сладким. Один медленный глоток, затем второй. Нарочито неторопливо, позволяя воде смочить пересохший рот.

Шорох раздался слева. Почти беззвучный, на грани слышимости.

В то же мгновение карта под поясом резко обожгла бок сухим жаром, требуя внимания. Теин не шелохнулся, не стал резко оборачиваться, лишь медленно повел подбородком, сканируя взглядом нагромождение серых глыб, где тени казались чуть гуще.

Из зазубренной трещины в скале, прижимаясь к самой пыли, выползала тень.

Это был мальчишка. Худой до прозрачности, с руками, похожими на сухие сучья, и ввалившимися щеками, густо измазанными сажей. На нем висела бесформенная, рваная холщовая рубаха без рукавов, державшаяся на честном слове и куске бечевки. Но главное — глаза. Огромные, черные, с воспаленными красными веками, они были прикованы не к мечу за спиной рыцаря. Они смотрели на флягу. Почти физически ощущалось, как у мальчишки ссохся язык и дерет горло от пепла.

Кожа свитка на поясе пульсировала всё сильнее. Скосив взгляд вниз, Теин увидел, как под тонким слоем пергамента застывшее пятно ожило: багровая нить дрогнула и потянулась дальше — на северо-восток, огибая мертвые скалы Дремгора.

Сделав полшага, мальчик тут же отпрянул, сжавшись в комок за выступом камня. Вся его поза кричала о готовности бежать в темноту расщелины.

— Не... не подходи, — прохрипел он. Голос звучал как трение сухих веток, сипло и надсадно.

— Не подхожу, — спокойно ответил Теин.

Он не стал подниматься. Медленно, держа руки на виду, он наклонился и поставил открытую флягу на плоский камень в паре шагов от себя. Затем отстранился назад, глядя в сторону мутной панорамы Дремгора.

— Пей. Чистая.

Мальчик замер. Он недоверчиво переводил взгляд с фляги на неподвижную фигуру рыцаря, будто ожидая, что железо сейчас оживет и захлопнет ловушку. Секунда, другая. Жажда переломила страх, и мальчишка метнулся вперед.

Резко, по-звериному низко припадая к земле, схватил флягу обеими грязными руками и припал к горлышку. Он пил взахлеб, давясь, капли текли по его подбородку, оставляя светлые дорожки на черной от копоти коже.

Тем временем рыцарь полез в сумку на поясе, достал кусок черствого серого хлеба — твердого, покрытого белым налетом соли, отломил половину и положил на край камня рядом с собой.

Мальчик оторвался от фляги, шумно выдохнул, рукавом вытер мокрый рот и только сейчас заметил хлеб. Он дернулся было назад, в тень, но запах зерна удержал его на месте. Настороженно, не сводя с рыцаря дикого, колючего взгляда из-под спутанных черных волос, он протянул худую руку, сцапал кусок и тут же впился в него зубами.

— Ешь, — негромко сказал Теин, глядя в серую мглу перед собой. — Не торопись, подавишься.

Мальчишка жевал жадно, торопливо, но уже не убегал. Он присел на корточки у соседнего валуна, поджав босые, покрытые ссадинами и слоем золы ноги. Пальцы с обломанными черными ногтями цепко держали корку. По мере того как голод отступал, в его взгляде из-под насупленных бровей проступало любопытство. Он внимательно, дюйм за дюймом, разглядывал помятые латы Теина, зазубрины на наручах, перетертые ремни и тяжелый шрам на шее воина.

— Ты пришел за камнем, — вдруг глухо произнес мальчик.

Это не было вопросом. В его севшем детском голосе прозвучала такая пугающая, взрослая уверенность, что пальцы Теина на колене непроизвольно сжались.

Рыцарь медленно повернул голову:

— Каким камнем?

Мальчишка горько усмехнулся. В глубине его темных зрачков на долю секунды плеснуло тяжелое янтарное золото — вертикальный, нечеловеческий отблеск, от которого по спине воина прошел мороз.

— Тем, который в легендах зовут кровью дракона. Думаешь, я не знаю?

Он сунул в рот последний кусок хлеба, с трудом проглотил и поднял глаза на рыцаря. В этом взгляде не было ни капли детской наивности — только вековая, разъедающая душу усталость.

— Я — это то, что остаётся, когда все легенды рассыпаются в пыль, — тихо сказал мальчик. И в голосе его зазвенела такая лютая, въевшаяся в кости ненависть, что воздух вокруг них словно стал еще суше. — Я дракон. И я ненавижу это. Ненавижу каждую каплю своей крови, каждый сон, в котором чешуя покрывает всё моё тело. Ненавижу…

Слова мальчика падали в неподвижный воздух, как тяжелые свинцовые гири. Теин сидел неподвижно. В груди под кольчугой что-то с глухим хрустом оборвалось.

Идя в Дремгор по указанию живой карты, он готовился к схватке. Он ждал древнего крылатого ящера, огнедышащее чудовище из казарменных сказок, исполина, в битве с которым можно было честно сложить голову или вырвать кусок первородного пламени. А перед ним сидел оборванный, истощенный мальчишка с грязными пятками, который только что давился черствой коркой.

Было видно, что мальчик вот-вот расплачется, но что-то не давало ему этого сделать. В его взгляде было что-то жёсткое, нечеловеческое. Теин слушал, и с каждым словом мальчика в груди становилось тяжелее. Он вдруг понял, что перед ним не просто ребёнок, а живое напоминание о том, что ему необходимо сделать.

И древние свитки Грейфорта, и слова ведьмы Йерваэль теперь встали перед глазами с безжалостной, ледяной ясностью. Печать не закроется без драконьего камня. Чтобы спасти мир от падения в бездну Разлома, этого ребенка нужно было убить.

Прямо здесь. На этом безымянном валуне.

Где-то в голове билась мысль, от которой становилось по-настоящему холодно: по всем законам этого мира, по всем древним правилам Печати, кровь дракона можно взять только с жизнью потомка. Без этого артефакт не сработает. Без этого мир рухнет.

Один короткий выпад. Меч даже не успеет нагреться. Сталь рассечет тощую шею быстрее, чем мальчик успеет почувствовать страх. Быстрая, милосердная солдатская смерть, которая избавит сироту от кошмара, а миру подарит запечатанный свод. Орден назвал бы это великой жертвой во имя долга. Дед, возможно, молча отвел бы глаза, но не осудил бы.

Теин посмотрел на свои руки в вытертых кожаных перчатках. Пальцы лежали на коленях, неподвижные и тяжелые. Рядом мальчишка подобрал с камня последнюю упавшую крошку хлеба, аккуратно слизнул ее с пальца и просто сидел, глядя на свои босые ноги. Он не просил пощады. Он даже не пытался встать и убежать, словно в глубине души уже давно смирился с тем, что любой человек из внешнего мира — это палач.

Внутри рыцаря разверзлась пустота, страшнее любого Разлома. Долг требовал обнажить клинок. Долг Хранителя, вбитый в кровь и кости на тренировочных плацах Грейфорта, кричал, что гибель одного выродка пепла — ничто по сравнению с миллионами жизней за перевалом.

Но честь... Та глухая, упрямая рыцарская честь. Он не станет палачом, даже если мир рухнет. Но и позволить миру рухнуть тоже не мог. Теин просто сидел, опустив плечи, и смотрел на свои руки — на руки человека, который столько раз держал меч, но сейчас не мог поднять его против того, кто слабее.

Убить ребенка, пусть трижды несущего в себе драконью кровь, ради спасения чего?

Он шел сюда на бой, готовил щит к пламени, ждал клыков размером с копье, а нашел просто мальчишку. В голове не укладывалось, как это тощее, испуганное существо вообще связано с древней бедой. Бросить его здесь — сдохнет от голода или разорвут. Выбор был паршивый, но единственный: забрать пацана с собой, а разбираться со всем остальным — уже по дороге.

Теин потянулся к поясу, собираясь застегнуть пряжку, но виски вдруг сдавило ледяным обручем. Воздух вокруг загустел, повеяло горьковатой ночной свежестью.

«Что ты делаешь, рыцарь?» — голос Йерваэль прозвучал прямо под черепом, сухой и шелестящий, словно пересыпающаяся зола. — «Ты забыл про Печать? Убей мальчишку. Его кровь — ключ. Без нее ты не закроешь разлом».

Теин замер, опешив от внезапного холода в мыслях. Рука сама легла на рукоять меча, пальцы побелели от напряжения. Он шумно выдохнул сквозь зубы и, глядя в темноту перед собой, бросил жестко и тихо:

— Найду другой способ.

Давление в висках мгновенно отпустило. Шум в ушах стих, оставив лишь тяжесть принятого решения.

Теин повернулся к съежившемуся в углу пацану и мотнул головой:

— Пошли.

Мальчик замер. Он не шевелился, ошарашенно глядя на широкую спину воина, затянутую в пыльное железо.

— Ты... ты не убьешь меня? — прошептал он, будто не веря собственным ушам.

Теин даже не обернулся. Он сделал первый тяжелый шаг по серой базальтовой осыпи.

— Ноги переставляй, — бросил рыцарь. — До перевала еще топать и топать по камням.

Мальчик помедлил еще долю секунды, торопливо вскочил на ноги, поправил веревку на холщовой рубахе и припустил следом. Держась на полшага позади, попадая след в след в глубокие отпечатки тяжелых сапог Теина, он шел и не оглядывался. Здесь, за спиной этого молчаливого, пахнущего железом и старой кожей человека, было все еще страшно — но уже не так, как в одиночестве среди пепла.

Живая карта под курткой рыцаря толкнулась в ребра ровным, глубоким теплом. Багровая жилка вытянулась в тонкую стрелу, разворачиваясь в сторону моря.

***

За сотни лиг от Дремгора, в полумраке корней и каменных сводов, рябь на темной воде фонтана медленно разгладилась.

Йерваэль стояла над каменной чашей, глядя, как гаснет багровый отблеск на глади. На бледных губах ведьмы промелькнула едва заметная кривая усмешка.

Трус поднял бы меч. Слепец убил бы испуганного ребенка, думая, что спасает мир — и оборвал бы последнюю драконью нить, так ничего и не поняв. Жертве нужна была ярость древнего зверя, а не кровь забитого ребенка.

Рыцарь оказался упрямее, чем казался. Игра продолжалась.

Глава 6

Кусок плоти ведьмы слегка пульсировал под пальцами, отдавая сытым, ровным жаром. Тонкая багровая жилка на коже вытянулась в четкую стрелу и вела их к северу, сквозь зубчатые хребты в сторону далекого побережья. Рыцарь спрятал карту обратно под железо и зашагал вперед.

Мальчик тащился позади. Они шли молча уже несколько часов. Спуск из Дремгора не принес прохлады. Под ногами монотонно хрустел сухой базальт, солнце висело в белесом мареве, а тяжелый шаг воина отмерял путь.

Теин не оглядывался. Он не сбавлял ход и не произносил ни слова. Дракон ступал неуверенно, вздрагивая от каждого стука камня под своими босыми ногами. В какой-то момент мальчишке показалось, что рыцарь вообще забыл о его существовании. Спросить или подать голос мальчик не смел.

Среди острых базальтовых камней показались первые пятна жесткого, седого мха, жадно вцепившегося в расщелины. Когда солнце начало клониться к горизонту, они спустились в широкую лощину, где пахло не серой и горечью, а влажной землей, прелыми листьями и ветром.

Теин остановился. По-хорошему, пацан босиком и в рванье должен был выбиться из сил и стереть ноги до костей к третьему дню, но он шагал рядом как ни в чем не бывало. Это не укладывалось в голове. Разумнее всего было дойти до ближайшего крупного села за перевалом, отдать пару серебряных какому-нибудь крепкому кузнецу или бездетному мельнику и оставить его там. Сыт, в тепле, при деле.

Воин отломил треть черствого сухаря из сумки, дал мальчику и налил глоток воды. Сам только ополоснул рот и исподлобья наблюдал за ним. Тот сидел на корточках, поджав ноги к подбородку, и жадно следил за каждым движением ложки в руках воина, пока тот делал свое варево из крупы.

— Как тебя звали-то? — вдруг спросил Теин, не отрываясь от варника.

Мальчик напрягся. Спина выпрямилась, подбородок гордо вздернулся. В его взгляде вспыхнула застарелая, древняя искра.

— Мое имя не называют люди, — с жестким, гортанным присвистом произнес он, чеканя звуки, будто читал текст заклинания. — На языке первородного пламени я — Кха-иссс-шшааргат-вор-дэйл.

Звук прозвучал резко, со скрежетом и шипением, от которого в костре суховато щелкнул уголек.

— И что это значит? — спросил рыцарь, даже не подняв брови.

— Тот, чье пламя выжжет последнюю тьму. Великий воин скал Дремгора, — гордо ответил мальчик, сверкнув глазами. Он явно ждал, что рыцарь впечатлится или хотя бы удивится.

Теин снял варник с углей, поставил его на плоский камень и протянул мальчишке деревянную ложку.

— Будешь Киш.

Мальчик опешил. Зрачки его хищно схлопнулись в янтарные щели, а по скулам мгновенно проступила мелкая черная чешуя.

— Что?! — он вскочил на ноги, чуть не шлепнувшись в золу. — Какой еще Киш?! Это... это не имя! Это кличка для паршивого варна! Я сказал тебе мое имя! Кха-иссс...

— Язык сломаешь, — отрезал Теин, зачерпывая кашу своей ложкой прямо из котелка. — Ложкой шевели, Киш. Остынет.

— Не буду я есть твою кашу! — зашипел Киш, сжимая кулаки. Из ноздрей вырвалась тонкая струйка сизого дыма. — И звать меня так не смей! Я дракон! Я...

— Сядь, — спокойно, но с такой тяжелой солдатской интонацией произнес рыцарь, что мальчишка осекся на полуслове. — И ешь. Мне плевать. На тракте ты Киш. Не нравится — можешь топать обратно.

Киш злобно сплюнул под ноги, шумно засопел, но сел обратно на камень. Ложку он сгреб в кулак с таким видом, будто делал одолжение всему свету. Пацан прекрасно знал, что это такое и зачем люди тычут палочками в миски, но человеческие пальцы слушались скверно. Он дважды неловко черпанул гущу, заляпал подбородок, пролив кашу обратно, и запыхтел от ярости. Терпеть унижение мелкой деревяшкой ради капли варева древняя гордость отказалась.

Со злобным рыком швырнув ложку в кусты, Киш обеими руками схватил варник. Внешние стенки посудины оставались холодными, но внутри бурлил сущий кипяток. Мальчишка запрокинул котелок и припал ртом прямо к краю.

— Стой, дурак, сожжешь!.. — Теин дернулся вперед, выбросив руку, чтобы выбить посудину, но замер на полудвижении.

Кипящая жижа с густым паром лилась мальчишке прямо в открытую глотку. Обычный человек забился бы в судорогах от ожогов, содрав себе все нутро до мяса, но Киш только шумно сопел, жадно сглатывая кипяток огромными глотками. Он даже глазом не моргнул — лишь сверкал янтарем поверх закопченного обода, зло и торжествующе глядя на опешившего рыцаря.

Теин медленно опустил руку и снова сел к огню, тупо глядя, как варник пустеет на глазах. Таскать его за собой через полмира — чистое безумие.

Звереныш еще попытался упрямо посидеть прямо, насупившись на огонь, но плечи обмякли, голова дважды клюнула носом. Веки мальчишки начали слипаться. Не выдержав, Киш неловко завалился набок, подтянул колени к животу и прямо на пыльной земле провалился в тяжелый, беспробудный сон.

Стало тихо. Лишь потрескивал сухой валежник в костре да далеко в овраге шуршал сухой бурьян. Теин сидел неподвижно и слушал мерное сопение пацана.

Наступила глубокая ночь, и мальчик глухо застонал сквозь зубы. Теин не шелохнулся, но взгляд его впился в ребенка. В свете тлеющих углей было видно, как по шее и щекам мальчика, прорывая тонкую кожу, проступают мелкие черные чешуйки — тусклые, шершавые, похожие на запекшуюся кровь. Из полуоткрытого рта с тяжелым хрипом вырывался горячий, удушливый пар с запахом серы. Мальчик отчаянно метался в пыли, сжимая кулаки.

Внезапно он распахнул глаза и сел, шумно глотая воздух. Чешуя на коже тут же поблекла и втянулась обратно, оставив лишь липкий пот и багровые разводы.

Теин молчал. Мальчик сжался, испуганно глядя на свои руки, а потом покосился на воина, ожидая удара.

Теин скрипнул зубами и вернулся к ножу. Какая, к чертям, семья? Первая же вспышка гнева у чужой печи — и в деревне останется только пепелище. А если крестьяне заметят чешую раньше, чем он научится этим управлять, пацана просто забьют вилами в сарае.

Рыцарь лишь протянул ему флягу. Дракон жадно сделал глоток и забился обратно в угол, боясь издать хоть один звук.

***

Следующий день принес перемены. Чернота отступила. Земля вокруг стала просто сухой, появились заросли терновника, жесткая серая трава, из-под ног брызгали песчаные ящерицы и юркие шестилапые жуки. Мальчик смотрел на все это во все глаза — он знал эти вещи из своих древних снов, но никогда не видел их наяву. Однако все еще молчал, боясь разозлить воина.

Трава под ногами стала гуще, хотя все еще оставалась блеклой и сухой от долгого зноя. Теин постоянно сканировал взглядом местность: фляга на поясе почти опустела, а в таком пекле без воды далеко не уйдешь.

У сухого русла рыцарь заметил кусты дикого терна с мелкими сизыми ягодами. Теин подошел, сорвал горсть, потер о ладонь и протянул мальчику:

— Ешь. Вяжут, но от жажды помогают.

Мальчик замер. Осторожно взял пару ягод, понюхал и положил в рот. Лицо его вытянулось от кислой терпкости, но он быстро сжевал и взял остальные.

— Я видел их, — негромко, почти шепотом сказал он, впервые заговорив сам. — Во снах.

В скором времени они вышли к ручью. Вода с тихим шелестом бежала по круглой гальке, прозрачная до самого дна, где шевелились длинные зеленые нити водорослей. В Дремгоре вода была мутной жижей в запёкшихся лужах, пахнущей тухлятиной. Здесь она искрилась на редком солнце, которое наконец пробилось сквозь редеющие серые тучи.

Теин сбросил мешок, снял тяжелые наручи и стянул через голову пропыленный кожаный поддоспешник. На теле воина темнели старые узловатые шрамы от мечей и наконечников стрел.

— Раздевайся, — скомандовал рыцарь, зачерпывая ладонями теплую воду и смывая въевшуюся в лицо дорожную грязь.

Мальчик, который никогда в жизни не мылся и не видел столько воды, сжался от ужаса. Он вцепился в свои лохмотья обеими руками, отступив на шаг к кустам. Теин без лишних слов затащил упирающегося дракона по колено в воду и окатил из пригоршни. Дракон взвизгнул, замахал руками, оскалился, блеснув на мгновение янтарными вертикальными зрачками, пока не понял, что вода не жжет.

Через минуту он уже развязал бечевку на поясе и стянул холщовое рубище. Под ним оказалось сухое, ребристое тельце с выступающими ключицами и синими полосами застарелых ссадин на боках. Киш сам яростно оттирал ладонями многолетнюю золу с худых ребер, изумленно глядя, как вокруг расходятся мутные серые круги.

Когда мокрый пацан выбрался на берег, Теин молча бросил ему свою запасную рубаху из грубого льна и шерстяные обмотки. Рубаха висела на нем почти до щиколоток, а широкие рукава пришлось подвернуть втрое, но это было лучше, чем гнилой холщовый мешок.

Рыцарь достал из сумки кусок просмоленной нити с кованым крючком, привязал к гибкому пруту и насадил жирного жука. Через полчаса на углях уже шипели две большие рыбины. Поужинав, они заночевали у воды. И снова ночью Киш стонал от драконьего кошмара, сбрасывая морок лишь под утро.

***

К вечеру следующего дня мир вокруг изменился окончательно. Скалистые холмы сменились мягкими перелесками. Воздух звенел от птичьего щебета и стрекота невидимых цикад. Карта вела их на северо-восток, и с каждым шагом земля становилась все живее.

Для Киша этот путь превратился в бесконечную череду потрясений. Рыцарь срывал терпкие ягоды терна и дикой смородины, выкапывал ножом мясистые корни полевого лопуха и срезал пучки пахучего зверобоя — в аптекарских лавках портового города за сушеные травы всегда давали монету. Мальчик, глядя на воина, тоже стал приглядываться к земле.

— Теин, вон там... у камней, корень с синими прожилками. Во снах его сушили от лихорадки.

Рыцарь подошел, поддел ножом землю и одобрительно хмыкнул:

— Дельный корень. Копай, только не обломай.

Киш с жаром принялся за дело, пачкая пальцы в земле. Обида на имя и страх окончательно оттаяли. Мальчик сам начал рассказывать о том, что видел в своих кошмарах: о старых городах, о небе, затянутом огнем. Теин слушал молча, изредка задавая короткие вопросы.

— Трава... В памяти она ярко-зеленая, а эта желтая... Она умирает, да? А деревья почему с кривыми стволами? Они тоже мучаются? Теин! А ты когда-нибудь видел, как горит целая дубрава?

Рыцарь тяжело вздыхал, но шага не сбавлял. Привычная тишина трещала по швам. Киш то и дело дергал его за край ремня, пугался прыгающих из-под ног саранчуков и засыпал вопросами, в которых древняя память странно переплеталась с мальчишеской глупостью.

Но Теин думал о другом. Одежда на Кише висела мешком, сапог не было. До города оставалось немного, а в карманах не звенело ни медяка.

В перелеске, поросшем сухостоем, что-то зашевелилось. Теин придержал шаг, сняв с пояса охотничий нож. Впереди, в сухой траве у ручья, кормились чуры — пугливая степная дичь с плотной роговой пластиной на лбу и густым подшерстком. Рыцарь хотел жестом приказать мальчишке стоять на месте, но Киша за спиной уже не было.

Теин замер, скользнув взглядом по камням, и не сразу нашел его глазами. Пацан лежал в десяти шагах впереди, буквально вжавшись телом в серую осыпь. Он не двигался. Ни один мускул не вздрагивал под пыльной рубахой, дыхание замерло, а застывший силуэт казался естественным продолжением излома базальтовой плиты. Ни шороха, ни пылинки из-под пальцев — он словно растворился в тени, слившись с мертвой породой.

Крупный чур шевельнул ухом и сделал два шажка по тропе, подбираясь ближе к выступу.

Тело мальчишки сорвалось с места в пугающе стремительном, бесшумном рывке. Расстояние в несколько локтей он перечеркнул в одно нечеловечески слитное движение — тяжелое, хищное и безупречно точное, будто воздух сам подтолкнул его вперед. Пальцы Киша с глухим щелчком сомкнулись на загривке зверя, вбивая добычу в щебень. Короткий, сокрушительный излом — и тушка обмякла, даже не успев издать писк.

Стайка чуров в панике шарахнулась из кустов ровно туда, где стоял Теин. Клинок сорвался с пальцев рыцаря с коротким свистом. Тяжелая сталь вошла крупному чуру под ребро, пригвоздив тушку к земле.

В промоине снова повисла глухая тишина.

Киш медленно поднялся с колен, держа неподвижного чура за задние лапы. Его грудь тяжело вздымалась, а из-под растрепанных волос на Теина смотрели абсолютно пустые черные глаза.

Внутри у Теина против воли похолодело. Рыцарь повидал на войнах немало смертей и рубил людей в строю, но сейчас перед ним стоял не забитый сирота. За худыми плечами пацана стояла древняя, тяжелая сила, которой было плевать на людские законы и жалость.

Теин молча смотрел на него и медленно разжал пальцы на рукояти ножа, чувствуя, как липкий холод уходит из-под нагрудника.

— Годится, — глухо сказал рыцарь, не спуская с мальчишки глаз.

К вечеру у них была богатая добыча: десяток жирных чуров, несколько пучков лекарственных трав, ягоды и удачно найденные соары. Двух зверьков рыцарь быстро ошкурил и выпотрошил на ужин — мясо запекли на углях с диким луком и съели до костей, а плотные шкурки Теин свернул и стянул бечевкой. Оставшихся чуров воин связал за задние лапы. Выручки за добычу как раз хватит на крепкие башмаки и свой отдельный варник для Киша.