Цена измены

Но Климов все равно не унимался. Твердил: наиграется, бросит, сбежит.

Однако Инна прижилась, пообвыклась. Хотя ей тоже было непросто.

Убогий общажный быт после профессорских хором её и правда угнетал. Она училась готовить, стирать, гладить – то, что прежде всегда делала у них домработница. Но, главное, училась выживать в общежитии, где не только Стас, но и девчонки из соседних комнат её не приняли. Пожалуй, только комендантша прониклась к ней теплом и помогала всем, чем могла.

Вот и столовую им под свадьбу предоставила бесплатно. Друзья Инны на свадьбу не пришли.

То есть на церемонии поприсутствовали, даже что-то подарили в большой красивой коробке с золотым бантом. А потом, когда все высыпали на улицу, Инна позвала их на празднество. И друзья её, все как один, состроили гримасы, как будто она предложила им нырнуть в отхожую яму. Даже лучшая подруга зашипела:

– Куда? В общагу? Инн, ты серьезно? Этот нищеброд не смог найти приличный ресторан? И ты с ним реально собираешься жить? Нет, Инн, ты прости, но в общагу мы не поедем. Брр.

Дементьев напряженно вслушивался и видел, как Инна кивнула подруге со сдержанной улыбкой:

– Понятно. Спасибо, что приехали поздравить.

Коробку с золотым бантом она оставила на бортике фонтана.

Тогда он поклялся, что будет любить её вечно.

– Ты никогда не пожалеешь, что выбрала меня, – обнимая её, стройную и изящную, шептал он, задыхаясь от собственных чувств. – Я всегда буду тебя любить. Тебя одну.

Но потом на свадьбе она и правда сидела как чужая. Кругом галдели, веселились, напивались студенты, и Инна никак не вписывалась в эту картину. И Никита сам это чувствовал, хотя всеми силами старался заглушить это неуютное ощущение.

Стас Климов опрокидывал рюмку за рюмкой, бормоча: «Друга потерял». А когда дошла очередь до тоста, встал, уже нетрезвый, и высказал:

– Ник, ты знаешь, я за тебя… что угодно… кого угодно… Ты мне как брат. Жизни бы не пожалел. Но она, – он указал в Инну пальцем, – твоя самая большая ошибка. Она уже из тебя веревки вьет, а чё потом? Эта маленькая подлая дрянь всю кровь из тебя высосет и выплюнет…

Дементьев тогда в кипучем гневе набросился на лучшего друга с кулаками и устроил в столовой их общежития сущий погром. Инна же, выслушав оскорбления Стаса, даже в лице не изменилась. Сидела за столом, уставленным тарелками с винегретом и котлетами, бесстрастная и невозмутимая, как царица, ни на кого не обращая внимания.

Что уж… Она не плакала даже в тот проклятый вечер, почти месяц назад, когда Дементьев вернулся домой и признался, что был с другой. Не поверила сначала. Смотрела, еще улыбаясь, в его глаза, искала правду и нашла…

Несколько минут она безмолвно стояла у этого же окна, на кухне. Смотрела во двор, словно закаменев. Спросила только: «Кто она?».

Дементьев ответил сдавленно: «Диана. С работы».

Он стоял в дверях, смотрел на ее спину и тоже больше не мог произнести ни слова, кроме тупого «прости».

А на кухонном столе стыл ужин, стояли незажженные свечи, бокалы, бутылка вина.

Спустя несколько бесконечных минут, Инна обернулась – на лице ни слезинки. И сказала с пугающим спокойствием:

– Ты должен уйти. Прямо сейчас. Совсем. Я больше не хочу тебя видеть.

– Прости меня. Я не хотел…

– Нет, – пресекла она его. – Ничего не говори. Не унижай ни меня, ни себя. Просто уйди. Я не могу даже находиться с тобой рядом. И если ты не уйдешь, уйду я.

7.

– Что будем делать? Нельзя же просто сидеть и ждать, – первой нарушила молчание Инна. Произнесла сдавленно, не оглядываясь на него. Будто в пространство. Она вообще избегала на него смотреть.

Ещё слишком острой была боль. Даже сейчас.

Его присутствие давило. Мешало дышать, отравляло сам воздух.

Он же, наоборот, смотрел на нее, долго и пристально. Она чувствовала его взгляд легким жжением где-то чуть выше лопаток. И ещё поэтому не хотела оглядываться. Не хотела, чтобы он видел, как ей больно. Как плохо без него.

Инна думала, что если запретит ему приходить, если не будет так часто видеть, то станет легче. Не сразу, но хотя бы постепенно. Ведь любая, самая сильная рана, затягивается.

Он согласился. Выслушал ее, кивнул и ушел.

И с того дня как отрезало: перестал звонить, писать, приходить к ним. Уже две недели.

Лишь пару раз он поднялся в дом – принес продукты и памперсы. И то – молча отдал в руки, развернулся, ах да, ещё спросил для приличия: «Как Маша? Нормально? Что-то нужно еще? Нет? Ясно».

И всё.

Он смог жить дальше. Без них.

Да, по ее просьбе. Да, она сама ему так велела. Но почему-то очень болезненным и горьким оказалось это его скорое согласие. Словно он вот так, по щелчку, разлюбил их…

– Тебе надо быть тут, – произнес наконец Никита. – Дома. Вдруг Митя вернется. А я сейчас свяжусь с этим поисковым отрядом…

Инна почувствовала, что он больше не смотрит на нее. Легкое жжение стихло. Обернулась: он и правда теперь выглядывал в окно, будто можно было что-то увидеть в такой темноте.

– Черт, да как так-то? – выпалил он вдруг с чувством. – Куда он мог пойти? Ладно, извини…

Он стал что-то набирать в телефоне.

– Может, обойдем соседей? По очереди... Я не могу просто сидеть дома. Вдруг Митя в эту самую минуту…

От этих мыслей стыла кровь.

– Не думай так, – не отрываясь от экрана, произнес он. – Всё будет хорошо, Инн. Наш сын обязательно найдется. Его уже ищут. И соседей уже обходят. Не нервничай так. Маша спит? Может, тебе принять какое-нибудь успокоительное?

Потом хмуро взглянул на нее.

– Слушай. Может, он… – Никита замялся, будто прикидывал: сказать - не сказать. – Может, Митька сбежал? Ну, типа, чтобы мы помирились.

– Нет. Нет-нет. Митя не стал бы так с нами поступать. Как ты можешь так думать?

– Мне и следак такую версию выдвинул. Хотя я тоже сказал, что это бред. Но вообще Митька мне не раз говорил… просил, чтобы я вернулся.

– Если это так… – севшим голосом промолвила Инна, но Никита жестом остановил её: – Погоди. Вот их номер.

Прижимая телефон к уху, он вышел из кухни в гостиную.

– У нас ребенок потерялся… семь лет… – доносилось из гостиной. – Пропал по дороге из школы. В начале седьмого. Да, заявление в полицию уже подали. Они нам и посоветовали обратиться к вам. Хорошо, спасибо, записывайте адрес…

Никита вернулся на кухню.

– Сейчас приедут. Инн, им нужна свежая и четкая Митькина фотография. Они её растиражируют… Он сказал, можно в электронном виде. Блин, ноута с собой сейчас нет. И телефона… Можно и распечатанную. Даже лучше. У нас же были…

Она кивнула. На деревянных ногах подошла к стеллажу. С верхней полки достала толстую пластиковую папку с документами. Туда же она как раз недавно убрала конверт с фотографиями, сделанными в салоне. Стала перебирать фотографии: вот он еще малыш, а вот они втроем, а здесь её мальчик пошел в первый класс… В черных глазах плещется солнце. Темные вихры торчком, хоть Инна тогда битый час их укладывала.

Сердце резко сжалось. В груди снова заколотилась паника. Господи, только бы он вернулся! Скорее! Только бы с ним ничего не случилось!

Руки мелко задрожали, и снимки выскользнули и рассыпались по полу. Она присела на корточки, стала собирать фотографии, дыша часто, прерывисто. И не выдержала, не сумела. Села прямо на пол обессиленно. Зажмурилась, прижала обе ладони крепко к губам, заглушая рвущийся плач. По щекам заструились слезы.

Краем глаза Инна видела, что к ней подошел Никита, но не могла ничего с собой поделать. Её будто прорвало. Пробило в ней брешь. И всё, что так долго копилось, болело, кипело внутри, хлынуло вдруг безудержным потоком.

Она не могла его даже оттолкнуть, когда он тоже присел рядом на корточки, когда снова обнял за плечи, когда его запах окутал её.

– Инна, мы найдем его. Успокойся, не плачь. Все будет хорошо.

– Верни мне Митю… – выдохнула она.

– Конечно! Он вернется. Я тебе обещаю.

Но Инна будто его не слышала, повторяя надрывно сквозь слезы:

– Верни мне Митю… Умоляю, верни мне Митю…

Никита поднялся, вышел из комнаты, но через пару минут вернулся с кружкой.

– Вот, выпей. Инна, слышишь, выпей…

Она не реагировала, тогда он сам приложил к её губам кружку. Заставил выпить почти до дна воду с мятно-горьким привкусом.

– Сейчас ты немного успокоишься… Давай… вставай…

Он поднял её на руки, усадил на диван. Потом собрал с пола фотографии.

– Как ты можешь быть таким спокойным? – Инну все еще трясло. – Наш мальчик в беде. Я это чувствую. С ним что-то случилось… Это всё ты виноват! Это всё из-за тебя! Наш сын пропал из-за тебя!

Несколько минут он стоял посреди комнаты с фотографиями в руке и смотрел на неё, ни слова не говоря. И так же молча вышел.

Съежившись, подтянув ноги к груди, Инна сидела на диване, еще всхлипывая, но реже и реже. Постепенно на неё навалилась тяжесть. Эта внезапная истерика окончательно истощила её. А, может, подействовало успокоительное.

"Митенька, где же ты", – шептала она сквозь затихающие всхлипы.

А потом в дверь позвонили. Она, тут же встрепенувшись, вскочила, кинулась в прихожую. Пришел?! Вернулся?!

Но нет, это оказался незнакомый молодой мужчина в штормовке.

Никита впустил его и проводил на кухню. Инна, покачиваясь, вошла следом. Привалившись плечом к косяку, встала в проеме.

– Здравствуйте, – поздоровался мужчина и сразу обратился к Никите. – Так понимаю, это мы с вами разговаривали по телефону? Вы – отец мальчика? А я – Роман, координатор поисково-спасательного отряда.

8.

Роман, координатор поисково-спасательного отряда, взял у Дементьева фотографии Мити, отобрал одну в свою папку. Ещё какие-то снимки Инна скинула ему на электронную почту.

– Так, отлично. Наши сейчас подготовят ориентировки, распечатают, распространят по соцсетям и сайтам. И сразу начнут обход домов, детских площадок, остановок, магазинов, в общем, проверят все места, куда он мог по пути зайти. А пока я задам вам кое-какие вопросы о вашем ребенке… Извините, можно воды?

Инна налила ему из графина в высокий стакан. Подала и опять встала у дверей, как на посту.

– Спасибо. Так, после опроса съездим с вами в отдел. Ваш опер должен получить видео с наружных камер. Посмотрим… ну и, если до того момента ничего не прояснится, скоординируем поиски, исходя из записей с камер… ну и того, что вы сможете рассказать о своем сыне. Поэтому постарайтесь сейчас предельно точно ответить на все мои вопросы.

– Хорошо, – кивнул Дементьев и оглянулся на Инну. Она так и стояла в проеме, безмолвная, оглушенная горем. Обнимала себя за плечи, словно мерзла и пыталась согреться. И с какой-то больной надеждой смотрела на этого координатора, хотя взгляд её слегка плыл – Дементьев накапал ей слоновью дозу успокоительного.

– Итак, первое: друзья Мити, – начал Роман опрос. – Имена, контакты, адреса. С кем общается, к кому ходит в гости.

– У него только один друг. Ваня… – Дементьев задумался.

– Синицын, – подсказала Инна. – Живет в соседнем подъезде, в сороковой квартире. Но я звонила его маме. Мити у них нет.

– Все равно надо поговорить с этим Ваней. Может, он что-то знает. Может, Митя ему что-то рассказывал. Например, куда собирался пойти. Ещё с кем-то ваш сын общается?

Инна качнула головой.

– Близко – нет. В классе сначала общался с некоторыми ребятами, но потом перестал.

– Почему?

– Поссорился, – пожала плечами Инна. – Наверное. Вы же знаете, как у детей бывает. Ссорятся-мирятся…

– И вы не спрашивали у него причину ссоры?

– Спрашивали. Он сказал лишь, что не хочет ни с кем там дружить.

– На продлёнке он общается с одной девочкой, – припомнил Дементьев. – Несколько раз видел их вместе, когда забирал Митьку. То ли Катя, то ли… Она из первого «Б». В сиреневой куртке ходит. Фамилию не знаю. Но это можно, наверное, узнать у учителей.

Роман кивнул, что-то пометив у себя в блокноте.

– Далее: родственники. Кто-то есть, к кому мог пойти ребенок?

– Только мои родители, но я им звонила. Митя не у них.

– Всё равно надо проверить, напишите адрес. Так-с… Своего телефона у ребенка, как я понимаю, нет?

– Он его потерял. В школе. Недели две назад. Новый пока не купили.

– Да, телефон учителя мне еще дайте, пожалуйста. Ну и расскажите, чем живет ребенок, чем интересуется, чем занимается в свободное время…

Роман расспрашивал их похлеще следователя, потом изъявил желание осмотреть Митину комнату. Сунулся во все шкафы и выдвижные ящики, осмотрел полки, даже под матрас заглянул, но ничего примечательного не обнаружил. Дементьев с Инной следили за его действиями, как зрители за манипуляциями иллюзиониста в ожидании чуда.

Затем ему позвонили на сотовый. Бросив взгляд на экран, Роман сказал:

– Прошу прощения, это инфорг поиска. Да, Егор… Соседние дома тоже обошли? И никто его не видел? … Ясно… Ориентировки готовы? … Ну, поторопитесь там. Скоро уже ночь… Оповестили? Ещё подъехали люди? … Ну, отлично… Сейчас я буду.

С хмурой сосредоточенностью он посмотрел на Дементьева.

– В общем, так. Я сейчас отправляюсь в штаб, мы его организовали в вашей школе. И оттуда сразу сюда, к вам. Все контакты, что вы дали, – он постучал ручкой по блокноту, – мы сейчас отработаем.

– А нам что делать? – спросили оба в унисон.

– Пока не вернусь, ждите здесь. Подумайте заодно, повспоминайте, может, что упустили. Ладно, не прощаюсь.

Роман быстро собрался и убежал.

Инна на цыпочках заглянула в детскую, буквально на минуту. Затем вернулась на кухню. Взяла со стола стакан, из которого пил воду координатор, и стала намывать с каким-то одержимым тщанием.

Дементьев понимал – она просто пытается себя чем-то занять, чтобы не свихнуться. Но выглядело это малость пугающе.

– Как Маша? – спросил Дементьев.

– Сейчас нормально. Спит, – безучастно ответила Инна, не оборачиваясь на него. Впрочем, даже когда она стояла к нему лицом, её взгляд все время ускользал, пробегал мимо него, даже не касаясь.

«Не хочет видеть», – понимал он.

Сам же он, наоборот, прилип взглядом к её узкой прямой спине с округлыми бугорками позвонков над воротом домашней футболки. К светлым волосам, собранным в живописно-беспорядочный ворох на затылке, к упрямым завиткам на шее и за ушами.

Инна заметно похудела. Она и так была стройной, а сейчас – просто кожа да кости. И всё же эта худоба ее не портила. Не делала похожей на какую-нибудь корягу, как часто бывает с резко похудевшими людьми. Просто добавила звонкой хрупкости.

Раньше Дементьев любил подходить к ней сзади, когда она стояла у плиты или кухонного стола, и целовать эти самые позвонки, едва касаясь губами, вдыхать молочный запах…

Ей тоже это нравилось… когда-то раньше. Когда она ещё откликалась на его прикосновения и ласки. Когда сама щедро дарила их.

Несмотря на чудовищность ситуации, Дементьев вдруг на долгий миг забылся. Засмотрелся на неё. Потому что долго не видел её вот так, близко. Две недели, если быть точным. И сейчас тоска, словно спрут, выпустила ледяные щупальца, опутала внутренности, впилась, впрыснула в кровь парализующий токсин.

Так живо и ярко вспомнил вдруг их первую встречу. Даже, казалось, запах того дня ощутил по-настоящему.

А пахло тогда цветущей черемухой. Причем возле университета если и росло что-то, то одни лишь чахлые кустики. Но майский ветер разносил по улицам хмельной аромат, от которого слегка кружило голову.

В тот день они стояли на автобусной остановке: сам Дементьев, Стас Климов, Юрка Самохин и девчонки, Юля, Даша и ещё одна… её имени он не помнил. Впрочем, по имени её вроде никто и не звал – у них в общежитии она была для всех просто Мышкой. Такая же маленькая, невзрачная, тихая, с куцым хвостиком и в очках. Она вечно была в тени своих подруг, ярких, веселых, раскомплексованных. Юлька с Дашкой наперебой кокетничали с парнями, хотя на самом деле – с ним. Громко и заливисто хохотали над каждым словом. И, стоя на месте, умудрялись источать призыв к сексу.

Девчонки всегда уделяли ему повышенное внимание, ещё со школы. В старших классах две даже как-то подрались из-за него.

В общежитии универа такого треша, конечно, уже не было, но все равно почти в каждой девчачьей комнате относились к нему очень благосклонно: подкармливали, зазывали на гулянки, пришивали ему пуговицы, гладили рубашки. Та же Мышка, например, его стригла. И всё это просто за спасибо.

А тогда Дементьев только-только порвал с очередной подружкой и с благодушием отзывался на заигрывания Даши и Юли. Ждал автобус, курил и раздумывал: замутить или не замутить с кем-нибудь из них? Если да, то с какой?

И тут появились они. Инна Немирецкая и её подруги. Блондинка и две шатенки. «Три грации». Кто-то так прозвал их в насмешку, и прилепилось. Климов же просто говорил о них, кривясь: "эти охреневшие мажорки".

Их знал, наверное, весь универ, хотя сами они держались так, словно никого не замечают, не знают и знать не хотят. И компания у них была своя – иногда к универу подъезжали парни на дорогих тачках. Увозили-привозили этих кукол.

Вышагивали «грации» как по подиуму, бесстрастно, изящно, надменно. Все три красивы. Но Дементьеву всегда больше нравились блондинки, особенно такие, с платиновым отливом. Хотя в то время он на Инну даже не смотрел. Какой смысл? Она ведь была не то что неприступная, а вообще недосягаемая. Да и не понравилась она ему сначала. И это если ещё мягко.

Эта троица направлялась к такси, когда Дашка с Юлькой над чем-то в очередной раз захохотали и привлекли внимание.

– Общажники, – бросила одна из «граций». Чётко и громко. С насмешкой и презрением. Как о чем-то позорном и отвратительном. Его тогда это страшно уязвило, даже не само слово, а то каким тоном оно было сказано.

Вспыхнув, он повернул голову и наткнулся на ледяной взгляд блондинки. Инны Немирецкой.

.

9.

Это потом уже Дементьев узнал, что Инна при всей своей внешней надменности никогда не стала бы вот так унижать кого-то, тем более без всяких причин. Но тогда он не понял, кто из трех подруг назвал их презрительно общажниками. Да и какая разница? Они все три друг друга стоили, считал он в то время. И именно её холодный отстраненный взгляд подлил масла в огонь.

Стас, придурок, сразу вскинул руку в неприличном жесте. И сквозь лед в её взгляде отчетливо проступила брезгливость.

Затем девушки сели в такси и уехали. А они остались. Только настроение у него почему-то резко испортилось. Девчонки по-прежнему хохотали, Стас похабно шутил в адрес «охреневших мажорок», Юрка Самохин подхватывал его шуточки, а Дементьеву всё это казалось тупым и безмерно раздражало.

Он даже сорвался на Стаса:

– Можешь заткнуться? Достал.

– Ты чего, Ник, перегрелся? – изумился Стас. – Или ты из-за этих сучек бесишься?

Они тогда чуть не разругались прямо на остановке. Девчонки вмешались, утихомирили обоих.

***

Второй раз Дементьев встретился лицом к лицу с Инной почти месяц спустя, в середине июня. В разгар летней сессии.

Накануне у него вышел конфликт с одним из преподавателей. Тот проехался по его внешнему виду – в ту пору Дементьев почитал гранж во всем: от музыкальных пристрастий до одежды. И на экзамен по политологии заявился в драных голубых джинсах и черной футболке с ликом Курта Кобейна. Ехидные замечания преподавателя он не оценил, сгоряча нагрубил и был выгнан вон. А на следующий день его вызвали в деканат.

Дементьев знал, что Шестакова, декан, славилась желчным нравом, но все равно не ожидал такой зверской выволочки. И как раз когда его там песочили, в дверях возникла она. Инна Немирецкая. Как староста она принесла в деканат зачетки своей группы.

Шестакова сию секунду преобразилась. Стала почти ласковой. Приняла у Немирецкой стопку зачеток и спросила елейным голосом, всё ли у Инночки хорошо и как дела у папы-профессора. Потом отмахнулась от Дементьева, как от бестолковой мухи, бросив: «Всё, свободен».

Он развернулся к выходу, Инна посторонилась, давая пройти. И снова они встретились взглядом. Только он опалил её жгучим гневом, словно её в том вина, что его так при ней унизили. А она – окатила ушатом ледяного высокомерия.

Настроение после этой встречи опять было хуже некуда. Даже то, что он тут же без труда пересдал политологию, ничуть не приободрило.

И что самое странное – он так скис не из-за злобной деканши, а из-за этого мимолетного мгновения.

Дементьев сам себя не понимал: ну неприятная ситуация, да, но не конец же света. Кто она вообще такая, эта Немирецкая? Не плевать ли, что она там про него подумала? Инночка, блин… Надо выкинуть всё это из головы.

Но выкинуть не очень получалось.

Тем же вечером в общежитии закатили большую пьянку по случаю окончания сессии. Гуляли в комнате девчонок толпой, человек двенадцать, если не больше. И его постоянно дергали: ты чего такой? С тобой что? Кто-то умер? Он только отмахивался, чтоб отстали.

А утром его ждал шок.

Проснувшись с тяжелой похмельной головой, Дементьев не сразу сообразил, что с ним в кровати кто-то есть. Потом почувствовал чужое дыхание в спину, повернулся и обомлел. Рядом тихонько посапывала Мышка.

Их студенческие пьянки, бывало, заканчивались внезапной страстью. Со своей бывшей подругой Дементьев вот так и познакомился – после подобной ночи. Но Мышка…

Ладно бы Дашка или Юлька. Да кто угодно… Но её Дементьев и как девушку едва ли воспринимал. Мышка с ним в постели – это анекдот какой-то. Тем не менее трусов на себе он не обнаружил. Хотя на ней белье углядел, когда приподнял одеяло. Это немного обнадеживало. Может, до секса у них и не дошло? Ведь это же Мышка! Ну какой с ней секс?

В то утро неловкого разговора удалось избежать – он ушел в душ, а когда вернулся, Мышки уже не было. Ну а потом все они разъехались на лето, а к осени он уже и забыл про это недоразумение.

***

Дипломную работу Дементьев писал у Гречман. Пожилая профессорша дипломников почти не брала, хотя к ней рвались многие. Но к нему она благоволила, вот и сделала исключение.

Как оказалось, не только ему. Но ещё и Инне Немирецкой. Темы дипломных работ у них перекликались, так что Гречман назначала обоим одновременно. Иногда в пустой аудитории после пар, а иногда вообще у себя дома.

Присутствие Инны его нервировало. Он едва мог сосредоточиться и с трудом отвечал на вопросы. Зато четко улавливал каждое ее движение, причем даже не глядя на нее. Вот она что-то пишет, вот накручивает на палец светлый локон, вот поворачивается к нему. Когда она на него смотрела, он вообще деревенел.

Аромат ее духов был приятным и ненавязчивым, но Дементьеву казалось, что ему нечем дышать.

Тяжелее всего было, когда профессорша оставляла их наедине. Тогда от напряжения в аудитории трещал воздух.

Как-то Гречман заставила их спорить между собой, отстаивать свою точку зрения. Сначала из этой затеи ничего не выходило. Оба, старательно не глядя друг на друга, что-то высказали без особой убежденности. Но слово за слово – и всё-таки они втянулись. И так в итоге увлеклись, что потом Дементьев переживал, не был ли в пылу слишком груб.

Однажды кто-то сунулся в аудиторию, распахнул дверь, и сквозняком смело со стола её записи. Он без всякой задней мысли свесился со стула, собрал её бумаги и положил перед ней на стол. Случайно поймал её взгляд и увидел, что она улыбнулась. Ему. Краешком губ, но от её улыбки повеяло не просто вежливостью, а теплом. И сердце ёкнуло. Сжалось в комок, замерло на несколько секунд, а потом понеслось галопом.

Тогда или чуть позже Дементьев осознал, что у него к ней вовсе не неприязнь и не ненависть, а что – сам пока не понимал. И даже не пытался анализировать. Просто ждал этих занятий с каким-то нервным нетерпением. А когда Гречман заболела и целых три недели не назначала им встреч, он весь извелся.

Потом случайно встретил Инну в фойе, и сердце дернулось и задрожало точно так же, как тогда, когда она улыбнулась ему. В другой раз он уже не ждал случайностей, а специально высматривал Немирецкую, проверяя по расписанию, где и какие пары в её группе.

Потом Гречман, слава богу, поправилась и возобновила их занятия. Только вот находиться рядом с Инной стало ещё сложнее. Раньше ему мешала злость, а тут – попробуй пойми что.

Это была какая-то адская смесь: и тянущая тоска, и что-то сильно похожее на восхищение, и, чего уж, острое влечение.

Он дошел до того, что фантазировал о ней в ду́ше, как подросток. Но не мог себя заставить даже заговорить с ней вне этих занятий. Да и что он мог сказать? Что мог предложить? Прекрасно ведь понимал, что между ними пропасть. Любой подкат к ней будет выглядеть пошло и тупо. Надо просто проветрить голову, говорил он себе, переключиться. Но прежние приемы не срабатывали. На других не то что не тянуло, а отталкивало.