Цена измены

1

Инна поставила перед матерью тарелку с румяными, ещё горячими сырниками. Открыла холодильник, но сметана, оказывается, скисла, а от черничного джема остался лишь крохотный островок на самом дне.

С того дня, как Никита ушёл из дома, всё наперекосяк…

Впрочем, мать на сырники и не взглянула.

– И где сейчас… этот… твой? – спросила она.

Алла Арнольдовна никогда не называла зятя по имени. Даже в лучшие времена.

Она долго не могла оправиться от удара, когда Инна, единственная дочь, гордость и надежда, внезапно выскочила замуж за сокурсника Никиту Дементьева.

Всем своим подругам, знакомым, родственникам она жаловалась на «этого смазливого плебея, задурившего голову её девочке». Рассказывала, сокрушаясь, как они вместе с мужем, профессором Немирецким, жизнь положили на то, чтобы у Инны было всё самое лучшее. Однако не только баловали её и холили, но и с детства прививали хороший вкус, изысканные манеры, чувство стиля, в общем, всё то, что выделяет культурного, интеллигентного человека среди серой массы.

И компания у Инны всегда была подходящая: порядочные молодые люди, воспитанные девушки, все из хороших семей. Откуда вдруг свалился «этот люмпен», Алла Арнольдовна недоумевала. И далеко не сразу смогла принять ненавистного зятя.

Впрочем, она его так и не приняла. Просто терпела как неизбежное зло.

– Сейчас? На работе ещё, наверное. Никита до пяти работает, – бесцветным голосом ответила Инна. Тяжело опустилась на табурет напротив матери.

– Я не про сейчас. Я про вообще. У кого он ночует? У той, другой? – беспощадно выспрашивала мать.

Инна сглотнула острый ком.

– Не знаю, – выдавила она. – Мы на эту тему не говорим.

Мать недовольно поджала губы, покачала головой.

– А я тебе сразу говорила, что ничего хорошего из твоего замужества не выйдет. Потому что он тебе не пара. Но зачем мать слушать, да?

– Мама, пожалуйста! – со слезами в голосе воскликнула Инна. – Мне и так плохо. Я и так еле держусь…

Алла Арнольдовна хмыкнула. С минуту помолчала, но натура взяла свое.

– Ты еле держишься, а он зато живет себе припеваючи. Ты осталась одна с двумя детьми. А он будет жить в свое удовольствие.

– А ты бы хотела, чтобы я пустила его назад?

– Боже упаси! – выкатила глаза Алла Арнольдовна. – Если ты ему ещё и измену простишь… и после всего примешь обратно, то… я тогда не знаю. Это уж совсем себя не уважать надо.

Она брезгливо скривилась и покачала головой.

– А чего же ты хочешь, мама?

– Я? А я уже ничего не хочу. Когда-то хотела, да. Лучшего будущего для тебя хотела, достатка, успеха, мужа достойного и перспективного. Нашего круга. Но ты выбрала своего вахлака. Любовь, видите, ли. Ну и где эта любовь сейчас? Ты этого, Инна, хотела? Ты вот из-за этого порвала с нами отношения на целый год?

– Это вы со мной порвали отношения, – глухо возразила она.

Восемь лет назад, когда Никита позвал её замуж, родители приняли эту новость резко в штыки. Отец ещё ладно, он своего мнения никогда не имел. А вот Алла Арнольдовна вынесла ультиматум: «Выбирай! Или мы, твои родители, которые тебя вырастили, воспитали, всем обеспечили. Или он, этот проходимец и плебей». Инна выбрала. И Алла Арнольдовна тут же указала ей на дверь: «Живи теперь у мужа. И содержит тебя пусть теперь твой муж». Помирились они потом только через год, когда родился Митя.

– Ах ну конечно! – Алла Арнольдовна всплеснула пухлыми, ухоженными руками, никогда не знавшими никакой работы. – Родители плохие. Зато этот твой хорош. По чужим койкам скакать он хорош! Кобелина!

– Мама! Перестань! Прошу тебя!

– А ты матери рот не затыкай! Я тебе говорила, как оно всё будет, а ты вот так же меня затыкала. Муженька своего выгораживала. А он, скотина неблагодарная, хорошо устроился. На всё готовенькое. Даже работу получил благодаря нам. И хоть бы раз спасибо нам сказал… Ничтожество! Наглец! Как был вахлаком, так им и остался. Ещё и потаскун. Ну а ты просто дура и тряпка. Не такой я тебя воспитывала…

Из детской комнаты раздался плач. Инна взглянула на мать с немым укором и поспешила к ребёнку.

Вернулась через четверть часа с полусонной и зареванной дочкой на руках.

– Ой, а кто это пришел? Кто это у нас так громко плачет? – заворковала Алла Арнольдовна. – Машуля, солнышко, иди к бабушке на ручки.

Но малышка, хныкнув, отвернула от неё мокрое личико и уткнулась Инне в плечо. Алла Арнольдовна обиженно поджала губы.

– Капризная девочка растет.

– Мама, ей всего восемь месяцев. Это нормально, когда дети в таком возрасте плачут. Особенно когда их будят раньше времени. К тому же Маша прибаливает.

– А что с ней? Врача вызывала?

– Конечно. Приходила с участка незадолго до тебя. Ничего страшного, сказала. Простыла немного…

– Одевать теплее надо ребенка, когда гулять идешь.

– Я и так…

– Знаю я твоё и так… А за Митей, кстати, ещё не пора? – спросила мать.

– Митю сегодня Никита должен забрать.

– И ты после всего доверяешь ему сына? – вскинулась Алла Арнольдовна. – Другая и близко этого мерзавца к ребёнку не подпустила бы.

– Мама, Никита вообще-то Митин отец.

– Отец? – фыркнула мать. – Нашла тоже отца. Отец, настоящий отец, думает не о себе, не о своих удовольствиях, не о том, в чью бы койку прыгнуть, а о семье. Настоящий отец заботится, обеспечивает. Но что-то я ничего этого не вижу. И чему он в будущем может научить Митю? Как по бабам таскаться?

– Мама!

Маша тотчас заплакала и не умолкала до тех пор, пока Инна не начала её кормить.

– Маша такая нервная, потому что чувствует, что у вас всё плохо, – авторитетно изрекла мать. – Дети всегда такое чувствуют. Я недавно по телевизору смотрела передачу, там психолог выступал…

Инна промолчала, уже не хотелось ни спорить, ни оправдываться. И слушать её тоже не хотелось. Каждая встреча с матерью и прежде изматывала её морально, а сейчас так и вовсе высасывала последние силы.

Хотя какие там силы? Никаких сил уже не осталось. Максимум – рефлексы. Инна жила в аду. В аду, который творился у неё в душе. Уже двадцать восемь дней.

Каждое утро, каждый день, каждый вечер и, особенно, каждую ночь она терпела эту раздирающую сердце боль. И никак не становилось легче…⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀

2

Инна сама удивлялась, как сумела выдержать эти проклятые двадцать восемь дней и не умереть от тоски, не сойти с ума от горя, не задохнуться от боли. И не покончить со всем разом…

Впрочем, тут как раз понятно – это всё дети. С ними тяжело. И раньше было тяжело, а сейчас, одной, – особенно. Они связывают по рукам и ногам, порой раздражают и даже злят до белого каления, но именно они – та соломинка, которая держит её на плаву и не дает пойти ко дну. Только Маша и Митя, сами того не ведая, не дают совершить непоправимое.

Инну гнуло, ломало, корежило. Ночами она глотала слезы и тихо выла в подушку, чтобы не разбудить детей, и в отчаянии шептала: «Я больше не могу так… не могу так больше… Подлец… предатель… Как ты мог так со мной… с нами? Как ты мог предать меня? Ты же клялся… любить обещал вечно… Я же тебе верила… не могу так больше…».

Но ровно в шесть тридцать она вставала, готовила Мите завтрак, собирала его на уроки.

Школа находилась в двух остановках от дома. И что самое опасное – по пути надо было пересечь очень оживленный перекресток. Раньше Митю всегда отвозил Никита. Теперь приходилось договариваться с соседской девчонкой-десятиклассницей. За небольшую приплату девчонка провожала сына до самого класса.

Забирали они его с Никитой по очереди, не строго, а как придется. Сегодня вот должна была пойти за Митей Инна, но дочка после обеда вдруг затемпературила. Пришлось звонить в поликлинику, вызывать участкового педиатра, а Никите писать смску. Просить, чтобы сегодня забрал ребенка он.

Это было тяжело – обращаться к мужу после того, что он сделал. Хотелось никогда больше его не видеть, не слышать, не знать. Потому что каждая встреча с ним – это живое напоминание его измены. Хотелось обрубить все связи, стереть из жизни и забыть, забыть, забыть.

Но это, увы, невозможно. Приходилось встречаться. Приходилось смотреть в его темно-карие, почти чёрные и лживые глаза. Приходилось разговаривать. Хотя разговором их вынужденное общение не назовешь. Оба лишь обменивались скупыми фразами, сухо, как чужие.

Но хуже всего для Инны было именно просить его о чем-то, переступая через себя. Это казалось таким унизительным. Может, ещё и потому, что на её просьбы Никита никак не реагировал. То есть он делал то, что просила Инна – приносил, привозил, отвозил, но молча. С каменным лицом. Как посторонний равнодушный человек.

– Зачем вообще понадобилось отдавать его на продлёнку? – проворчала мать. – Сама, что ли, не в состоянии сделать уроки с ребёнком?

– Не в состоянии, – отрезала Инна.

Алла Арнольдовна покачала головой.

– Бедный ребенок…

Инна понимала, что это означало: Никита – никчемный отец, она – плохая мать.

– Вот я как-то успевала с тобой заниматься и музыкой, и языками, и уроки делать, и читать вслух. И при этом следить за собой успевала, между прочим.

Инна могла бы напомнить, что на ней вся домашняя работа, а у матери была и есть Зина, их домработница, но знала, что это бессмысленно. Для матери это не довод. Как человек, который за всю жизнь ни разу ничего не делал по дому, мать понятия не имела, как много времени съедают домашние хлопоты.

– Уже шестой час, – вместо этого сказала Инна устало. – Скоро уже Никита Митю привезет.

Алла Арнольдовна грузно поднялась. Водрузила на стол свою объемную сумку-саквояж из тёмной крокодиловой кожи, дорогую, но старомодную. Отодвинула ею тарелку с остывшими уже сырниками, к которым она так и не притронулась. Щелкнув застежкой, раскрыла сумку и достала оттуда несколько купюр, зажатых канцелярской скрепкой.

– На вот, – с многозначительным вздохом она положила деньги на стол.

– Да не надо, – без особой уверенности пробормотала Инна.

Деньги как раз нужны были и даже очень. А сейчас – тем более. Просто брать их у матери не хотелось.

Но мать на её жалкие попытки сохранить остатки гордости лишь усмехнулась.

– Купи что-нибудь детям. Они не виноваты, что у них такие родители.

Тяжело ступая, мать вышла в тесную прихожую, кряхтя обулась, надела пальто. Перед зеркалом повязала шейный платок, поправила шляпу и наконец ушла, оставив после себя густой и терпкий запах духов.

Инна подогрела ужин для Мити, который должен был вернуться с минуты на минуту.

Никита, когда привозил сына после школы, обычно к ним не поднимался. Просто высаживал сына у подъезда и уезжал. Инну это почему-то сильно задевало, хотя она сама же не хотела его видеть и много раз ему это повторила. А теперь холодная отстраненность мужа ранила её. Вот такой парадокс.

***

В седьмом часу Инна заволновалась уже не на шутку. Всякое, конечно, могло быть. На перекрестке в такой час вечно пробки. Да и Митя мог упросить отца заехать в какое-нибудь кафе. Объяснений – уйма, но изнутри неотвратимо поднималось тягостное, тревожное, скребущее чувство, которое нарастало с каждой минутой.

И маленькая Маша словно и впрямь чувствовала её нервозность – заходилась в плаче и никак не могла успокоиться.

У Инны уже отнимались руки качать её, довольно тяжеленькую для своих восьми месяцев. Но стоило посадить Машу в манеж или на ходунки, она закатывалась ещё громче и тянула к ней ручонки.

Инна притронулась губами к влажному лбу девочки – горячий. Опять поднималась температура…

Кое-как сунув ей бутылочку с соком, Инна скорее набрала Никиту. Тот не ответил. Спустя минуту попыталась снова – и опять долгие гудки без ответа.

Инна металась из комнаты в комнату, бросала взгляд на часы, то и дело подходила к окну, вглядываясь в вечерние сумерки. Куда он мог отвезти Митю? И почему не позвонил, не предупредил? Почему, в конце концов, не ответил на ее звонки и сообщения?

В голову лезли всякие ужасы. Пока вдруг на ум не пришла дикая и жуткая мысль: а вдруг Никита украл сына?

Нет, это бред какой-то, мотнула головой Инна. Такого быть не может. Какой бы Никита ни был, он бы не стал отбирать у нее еще и сына. Уж на такое он точно не способен!

«Да откуда ты знаешь, на что он способен? – заговорил непрошеный внутренний голос. – Не так давно ты была уверена, что он и на измену не способен…».

Нет-нет, спорила сама с собой Инна. Это дикость просто. Бред!

Однако время шло, Митя не приходил, дозвониться до Никиты все так же не получалось. И эта страшная мысль постепенно переставала казаться такой уж дикостью. И ведь таких случаев на самом деле множество…

К тому же был момент две недели назад, когда мать застала здесь Никиту – тот как раз привёз Митю из школы. И тут же набросилась на него с упреками. В конце концов они поругались, и мать заявила, что они через суд запретят ему видеться с детьми. Вдруг он воспринял всерьез эти угрозы?

От нахлынувшей паники Инну трясло.

И что делать? Что же делать, господи? Куда бежать с больным ребенком на руках? Звонить в полицию? Родителям?⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀

3.

После жаропонижающего сиропа Маша вскоре задремала. Инна унесла дочь в кроватку, затворила плотно дверь в детскую, а сама вернулась на кухню и снова взялась за телефон.

Если Никита не увез Митю, то оставалось самое страшное. То, о чем она и помыслить боялась. Едва дыша, с колотящимся сердцем она набрала единый номер экстренной службы.

«Нет, информации о происшествиях с участием ребёнка сегодня не поступало», – был ответ. Оператор скорой помощи тоже ничем ей не помог. С одной стороны – это облегчение, а с другой – неизвестность сводила с ума.

Инна, наверное, уже в сотый раз набрала мужа. Только сейчас вместо череды длинных гудков механический голос сказал: «Абонент недоступен».

«Как это понимать? Ты же не можешь быть таким мерзавцем, – как в лихорадке шептала она. – Спи ты с кем хочешь, но верни мне Митю! Господи, пожалуйста, умоляю… Пусть только с ним всё будет хорошо!»

Смски тоже остались неотвеченными. Инна набила ещё одно сообщение:

«Если сейчас же не привезешь Митю, я звоню в полицию!».

Тишина.

На всякий случай она позвонила Оксане Викторовне, Митиной учительнице. Её уроки заканчивались в обед – первоклашки учились с первой смены. И продлёнку затем вела другая. Но, может, Оксана Викторовна поможет, подскажет или хоть что-нибудь прояснит…

– Я уходила из школы где-то в пять. И Митю видела, да. В вестибюле. Сидел и ждал, когда за ним приедут. А что случилось? Митя не пришел домой? – встревожилась Оксана Викторовна.

– Нет. Его должен был забрать Никита, но я не могу до него дозвониться. В скорую звонила, в полицию… ну, вдруг авария была… ничего, – от волнения Инна говорила сумбурно и обрывочно.

– Вы, пожалуйста, не паникуйте раньше времени. Я сейчас позвоню учителю продленки… Если она ничем не поможет, обзвоню родителей одноклассников. Может, Митя к кому-нибудь в гости пошел. По опыту скажу, такое случалось у нас не раз. Ребята не предупреждают родителей, чтобы им не запретили. Вы пока подождите. Я вам перезвоню.

– Спасибо, – поблагодарила Инна.

Но ждать было невмоготу. Пролистав контакты, она нашла номер Стаса Климова, лучшего, да, наверное, вообще единственного друга Никиты. Они оба родом из Рудногорска, жили по соседству, учились в одном классе. Потом вместе уехали из родного города поступать, а, отучившись, так и остались здесь.

Стас работал в такси – это единственное, что Инна о нём знала. Хотя нет. Ещё знала, что он её откровенно недолюбливал. С самого начала. С первого дня знакомства, когда Никита их только представил друг другу.

Стас никогда и не пытался скрыть свою неприязнь и все время настраивал против неё Никиту. Однажды даже сумел их поссорить, но тогда они оказались умнее или, наоборот, глупее и почти сразу помирились.

А на их свадьбе Климов спьяну страшно оскорбил Инну, за что Никита его побил и потом долго с ним не общался. Почти пять лет. До того ужасного августа, когда они втроем, с Никитой и Митей, отправились в Турцию.

В тот год Никите из-за вечного аврала на работе с большим трудом удалось выбить себе отпуск, и то всего на три недели. Они заранее распланировали, что отдохнут на море. Но за несколько дней до отъезда позвонила его мать. Звала в гости, в Рудногорск. Очень просила приехать хоть на недельку. Говорила, что соскучилась, что чувствует себя неважно. Но были уже куплены билеты. Да и в Рудногорск Инна категорически не хотела.

Свекровь ей нравилась – она была женщиной скромной, доброй, тихой. Почему-то называла Инну на «вы» и как будто даже робела перед ней. Но ладили они хорошо. А вот Рудногорск, этот крохотный сонный захолустный городишко, где некуда пойти и нечем заняться, вгонял её в тоску и уныние.

Никита после звонка матери был сам не свой, тревожился, колебался, но Инна уговорила: сначала на море, а потом уж к ней в гости. Если б она только знала, что свекровь не доживет до этого «потом»…

Мать Никиты умерла во сне, в своей кровати, её и нашли не сразу. И что самое ужасное – он даже на похороны не успел. Не смог вовремя вылететь.

Все хлопоты тогда взял на себя Стас Климов. Первым же поездом, как узнал скорбную новость, примчался в город детства. Думал, друга поддержать, а оказалось, что пришлось самому хоронить его мать.

Тогда Никита не высказал ей ни единого упрека. Лишь говорил мрачно: «Я сам виноват». Однако замкнулся в себе надолго. И снова сблизился с Климовым.

Инна набрала номер Стаса без особой надежды. Но тот ответил почти сразу.

– Это Инна.

– Какая Инна? – спросил он небрежно, хотя наверняка понял, кто ему звонит.

– Ты знаешь.

– А-а. Немирецкая, что ли? – как всегда назвал он её по девичьей фамилии. – Чего надо?

Фоном у него громыхала музыка, галдели чьи-то голоса, словно у него там гулянка шла полным ходом. Инна пропустила мимо ушей намеренно грубый тон.

– Ты не знаешь, где Никита?

– Даже если б знал, тебе не сказал бы.

Раньше ей всегда хотелось вспылить, нагрубить ему в ответ, унизить. Но сейчас она лишь простонала в изнеможении:

– Митя пропал. Если ты знаешь, где Никита…

– Как пропал?

– Не вернулся из школы.

– Как не вернулся?

– Ты так и будешь переспрашивать? Лучше скажи, где Никита.

– Но я не знаю, где он. Честное слово. Мы созванивались с ним… ну, дня три назад. Договорились в субботу встретиться, ну и всё.

– А где он сейчас живет? – внутренне сжавшись, спросила она.

– Снимает хату в районе аэропорта. Слушай, ты успокойся. Найдется ваш пацан. Может, малой загулял? Или в гости к товарищу пошел да засиделся… Всяко бывает. Сколько сейчас? Всего восемь. Детское время. Я сам, помню, пацаном…

– Ладно, – прервала его рассказ Инна. – Если Никита объявится, скажи, что я его ищу.

Оставался ещё один номер, по которому можно его найти. Номер его коллеги. Дианы. Той самой, с которой Никита… Даже в мыслях представлять их вместе было невыносимо.

Зачем она хранила ее номер, Инна сама не знала. Звонить или писать любовнице мужа, она уж точно не собиралась.

Пару секунд она всё-таки колебалась. Худшего унижения и придумать невозможно. Но сейчас разве это важно? Да она готова тысячу раз унизиться перед кем угодно, лишь бы найти Митеньку.

Диана приняла вызов, но не сказала ни слова. Просто молчала в трубку. Значит, тоже знает мой номер, подумала Инна.

– Здравствуйте, – сухо поздоровалась она. Хотя знал бы кто, как тяжело ей далась эта элементарная вежливость. – Вы не знаете, где можно найти Никиту?

Та в ответ хмыкнула, и к лицу тотчас прилила кровь.

– Вы можете просто сказать, где он? – начала она заводиться. – У нас ребенок пропал! Или это так смешно?

– То есть как пропал? Митя пропал? – зачастила Диана. – Я не знаю, где Никита сейчас. Я уезжала с работы сегодня в пять, он ещё был в офисе. Сдавал проект. А потом не знаю… Я сама ему звонила полчаса назад, он не ответил…

Не прощаясь, Инна сбросила вызов. И тут глухо. Сжимая телефон, она металась по кухне. Куда бежать, господи? Что вообще надо делать в таких случаях? Почему Оксана Викторовна до сих пор не перезванивает? И где, черт возьми, этот Никита?

И словно в ответ в руках загудел сотовый. От неожиданности Инна вздрогнула и чуть не выронила телефон. Никита. Объявился наконец!

– Ты звонила? – спросил как ни в чем не бывало.

– Сто раз! Где ты был? Почему не отвечал? Я с ума схожу! Где Митя? Когда ты его привезешь?

– Так получилось. Ездил сегодня по объектам и выронил телефон. После работы вот заехал в салон, купил новый. Постой… В смысле, Митя? Ты же его должна была забрать.

– Я тебе написала, что Маша заболела. Что я не смогу выйти, не смогу за ним… Ты не был в школе? – горло перехватило, и голос упал почти до шепота.

– Конечно, не был. Я и не знал… То есть Митя там… до сих пор? – дрогнувшим голосом спросил Никита. – Что ж ты мне не перезвонила? Я даже не видел твоего сообщения.

– Я же тебе звонила! Ты сказал, что не можешь говорить. Сказал, чтобы я тебе написала, если что-то надо, ну или перезвонила позже.

Несколько секунд с обеих сторон висело гробовое молчание. Затем он произнес глухо:

– Я сейчас же еду в школу. Потом к тебе.

4.

На плите в кастрюле кипела вода так, что нетерпеливо подпрыгивала крышка. Рядом на столе лежала пачка пельменей – его привычный ужин.

Десять минут назад Дементьев только приехал с работы. Сегодня пришлось задержаться – весь день разъезжал с инспекцией по объектам. Затем два с лишним часа переливали из пустого в порожнее на совещании с Москвой по видеоконференцсвязи.

А по пути домой вспомнил, что потерял телефон. Даже не потерял – выронил. Как раз когда поднимались на строительной люльке на одном из объектов, позвонила Инна. Внизу шумела стройка, и он не расслышал ни слова. Попросил написать смску, а когда убирал телефон в карман, тяговый трос дёрнулся, люлька рывком пошла вниз, и он, чего уж, дрогнул. Аж сердце в страхе екнуло. Думал, всё, падают. Нет, оказалось, просто скачок напряжения, но сотовый от рывка вылетел из рук. С пятидесятиметровой высоты. Дементьев его потом и искать не стал.

Но вечером пришлось заехать в салон связи, купить сим-карту и новый аппарат. Самый простенький – денег и так в обрез.

Зарабатывал он неплохо для офисного работника. Во всяком случае, прежде хватало и на жизнь, и на отдых, и на какие-то большие покупки. Но тут вынужден был подзатянуть пояс. Всё потому что снял квартиру сразу на три месяца вперед – на меньший срок никто не соглашался, да и не было времени искать варианты получше. Вот и взял что попроще и подешевле, но даже в отдаленном районе убогая однушка съела большую часть зарплаты. Потом внёс очередной взнос за ипотеку, заплатил коммуналку, немного закинул Инне на карту, ну и себе отложил на бензин, да на еду. И всё, остались гроши.

Дементьев вставил симку, и тут же посыпались уведомления. Звонили Инна, Стас, Диана…

Вспомнил, что Инна звонила ещё днём. И под ложечкой сразу заныло. Эта тупая, тяжелая боль под ребрами моментально оживала, когда он думал про жену. То есть почти всегда.

Набрал её, ни о чем не подозревая… а через пару минут впопыхах натягивал куртку, ощупывал карманы: ключи, телефон, всё ли на месте. Выходя, спохватился и выключил плиту. Не хватало спалить чужую квартиру. Опрометью сбежал с лестницы, выскочил во двор. А потом гнал по улицам, как ненормальный. Психовал на светофорах, затем снова гнал, благо вечерние пробки уже рассосались. Как ещё повезло не нарваться на гайцов.

Бросил машину у ворот и бегом в школу. На ходу пару раз крикнул “Митя!”, покрутился на месте, но и так было понятно, что во дворе ни души.

Ворвался в вестибюль, в этот час уже опустевший и тихий. Только где-то дребезжала ведрами уборщица и доносился отдаленный топот и стук мяча.

На шум вышел охранник. Молодой совсем пацан, сам ещё как школьник.

– Сын после уроков домой не вернулся, – выпалил Никита, запыхавшись. – Первый класс.

Охранник захлопал растерянно глазами.

– Я никого не видел. Но директор ещё у себя. Сейчас позвоню. А вы кто у нас?

– Дементьев. Мой сын – Митя Дементьев. Первый “А” класс.

Пока он звонил, Никита мерил широкими шагами вестибюль. В голове лихорадочно метались мысли: “Митька, где же ты? Куда ты мог пойти? Только бы с тобой ничего не случилось…”

– Эй! А там кто шумит? Может, они знают? Может, и он там?

– Это секция баскетбола. Ну, можно глянуть. Сейчас, минуточку, – и пацан заговорил уже с не с ним, а, видимо, с директором. – Ирина Анатольевна, тут папа одного первоклассника пришел. Говорит, сын домой не вернулся… Э-э… Дементьев… Хорошо, понял.