Пока виден берег

– Но это же совсем мало.

– Мало – не беда. Беда, когда много и пусто.

– А остальное?

Юлий закрыл тетрадь.

– Остальное пока слишком хочет быть стихами.

Иван вспыхнул.

– А что, стихи не должны быть стихами?

– Должны. Но не должны об этом кричать.

Он вернул тетрадь.

– Ты всё время хочешь сказать читателю: «Посмотри, как я чувствую». А надо, чтобы он почувствовал сам.

– И как это сделать?

– Не знаю. Пиши.

Это «не знаю» уже не раздражало Ивана так, как раньше. Он начинал понимать: самые важные вещи нельзя получить в виде готового правила. Можно только снова и снова пробовать, ошибаться, выбрасывать, начинать сначала.

В конце мая пришло известие о смерти Семёна Надсона.

В доме о поэте говорили не так, как говорили о родственниках, соседях или царских чиновниках. Имя Надсона звучало в разговорах молодых людей, в газетах, в письмах; его стихи переписывали от руки, читали друг другу, спорили о них. Для Ивана Надсон был почти современником, старшим братом по несчастью и поэзии – человеком, который успел стать известным и умер слишком рано.

Он прочёл о смерти в газете.

Новость была напечатана мелким шрифтом, между сообщением о железнодорожном происшествии и заметкой о губернской ярмарке. Иван долго смотрел на несколько сухих строк, потом ушёл к себе.

Ему было стыдно за силу собственного волнения. Он не знал Надсона, никогда его не видел. Но смерть поэта казалась чем-то личным – словно умер человек, который мог бы подтвердить: да, стихи не пустая забава; да, юноша из провинции имеет право страдать от слов, которые ещё не научился складывать правильно.

Всю ночь Иван писал.

Утром на столе лежало стихотворение – о могиле Надсона, о ранней смерти, о поэте, которому не дали договорить. Он перечитал его несколько раз и впервые не разорвал лист сразу.

Стихи были ещё неумелыми. В них было слишком много печали, слишком много возвышенных слов, слишком заметно желание говорить от имени всех молодых людей, которые когда-либо чувствовали себя одинокими. Но в них было и настоящее потрясение.

Иван переписал стихотворение набело.

Потом ещё раз.

И ещё раз, исправляя одну строчку, меняя другое слово, мучительно выбирая, где поставить запятую.

К вечеру он принёс лист Юлию.

– Вот.

Брат прочёл.

– Хочешь послать?

– Куда?

– В журнал. Или газету.

Иван сразу пожалел, что показал.

– Кто это напечатает?

– Не знаю.

– Ты опять…

– А ты чего ждёшь? Что я назову редактора, который сидит у окна и думает: «Где же стихи Ивана Бунина?» Таких редакторов, боюсь, пока нет.

– Значит, глупо посылать.

– Глупо – не посылать только потому, что страшно.

Иван взял лист обратно.

– А если будут смеяться?

Юлий посмотрел на него без привычной иронии.

– Будут. Иногда. И не только сейчас. Если хочешь писать, тебе придётся это пережить.

– А если они скажут, что я бездарен?

– Тогда придётся выяснить, правы ли они.

– Ты говоришь так, будто это легко.

– Нет. Я говорю так, будто другого пути нет.

Письмо в Петербург он отправлял сам.

На конверте неровным почерком вывел адрес редакции еженедельной газеты «Родина». Внутри лежали стихотворение «Над могилой С. Я. Надсона» и короткая записка: автор просит редакцию рассмотреть приложенные стихи.

Подписаться полным именем он сначала не решался.

«И. Бунин» выглядело скромнее. Но одновременно – значительнее. Не мальчик Ваня, не сын Алексея Николаевича, не младший брат Юлия. Просто человек с фамилией, которая могла появиться в печати.

Он стоял у почтового окошка, сжимая конверт.

Почтовый чиновник, усталый человек с усами, взял его двумя пальцами и спросил:

– Простое?

– Да.

– В Петербург?

– Да.

– Деньги.

Иван заплатил. Чиновник бросил письмо в деревянный ящик за собой, где оно исчезло среди других конвертов – деловых, любовных, жалобных, официальных, наверняка гораздо более нужных.

На улице Иван остановился.

Ему вдруг стало так пусто, словно он только что отдал незнакомцу не лист бумаги, а часть самого себя.

Он прошёл несколько шагов, потом вернулся к почтамту.

Ему хотелось попросить письмо обратно.

Но за окошком уже стоял другой человек, с пакетом, перевязанным бечёвкой. Чиновник смотрел мимо Ивана, ожидая следующего посетителя.

Иван развернулся и пошёл прочь.

Ответа не было долго.

Сначала он ждал каждый день. Потом – через день, чтобы не выглядеть в собственных глазах слишком нетерпеливым. Потом убеждал себя, что вовсе не ждёт. Потом перестал спрашивать у почтальона, потому что тот однажды сказал:

– Вам, молодой человек, если письмо будет, его принесут. От того, что вы меня взглядом прожжёте, почта быстрее не поскачет.

Лето вступило в силу. В саду налились яблоки. Отец ездил по делам, возвращался мрачный, снова уезжал. Мать хлопотала по хозяйству, Мария читала романы, Юлий собирался в город.

Иван писал новые стихи и всё чаще чувствовал, что прежнее стихотворение о Надсоне ему не нравится.

Он начал замечать в нём то, чего не замечал ночью, когда писал: готовые интонации, привычную скорбь, слова, которые будто уже были сказаны кем-то другим. Ему хотелось переписать всё заново.

Но письмо было уже в Петербурге. Или лежало где-то на столе у редактора. Или валялось в корзине. Или, может быть, его вообще не получили.

Однажды утром мать вошла в его комнату с газетой в руках.

– Это тебе.

Иван не сразу понял.

Газета была сложена. На первой странице – новости, объявления, какие-то рисунки. Мать держала её так спокойно, что он подумал: наверное, Юлий прислал что-нибудь интересное.

– Что там?

– Посмотри.

Он взял газету.

На одной из внутренних страниц, среди стихов и заметок, он увидел заголовок:

«Над могилой С. Я. Надсона».

Ниже шли его строки.

А под ними было напечатано:

И. Бунин.

Он сел.

Газета дрожала в руках.

– Это правда? – спросил он.

Мать улыбнулась.

– По-видимому.

– Но… они напечатали.

– Напечатали.

– Моё.

– Твоё.

Он снова посмотрел на страницу. Буквы были чёрные, ровные, одинаковые, не похожие на его нервный почерк. Стихотворение уже не принадлежало тетради, столу, его комнате. Оно существовало в мире, среди чужих глаз, чужих мыслей, чужих оценок.

Это было почти страшно.

Отец вошёл позже, уже к завтраку. Мать молча положила перед ним газету, раскрытую на нужной странице.

Алексей Николаевич прочёл название, потом стихи. Иван стоял у окна и не смотрел на него.

– Ну что ж, – сказал отец наконец. – Напечатали.

– Да, – ответил Иван.

– Грамотно?

– Наверное.

– Это уже хорошо. Обычно печатают много такого, за что гимназический учитель поставил бы двойку.

Мать строго посмотрела на мужа.

– Что? Я хвалю. По-своему.

Он снова пробежал глазами строки, потом посмотрел на сына.

– Слушай, Ваня. Это приятно. И мать, конечно, будет хранить этот номер до Страшного суда. Но ты не зазнавайся.

– Я не зазнаюсь.

– Все так говорят в первый день. А на второй уже ждут, что им будут подавать чай с поклоном.

– Папа.

– Ладно, ладно. Молодец.

Это было сказано быстро, почти небрежно. Но Иван почувствовал, как внутри него что-то распрямилось.

Юлий, узнав о публикации, долго держал газету в руках.

– Поздравляю, – сказал он.

– Тебе нравится?

Юлий не стал отвечать сразу.

– Ты хочешь честно?

Иван кивнул, хотя уже пожалел.

– Стихотворение не лучшее из того, что ты напишешь.

– Значит, плохое?

– Нет. Оно настоящее в одном важном смысле: ты не испугался послать его.

Иван молчал.

– А теперь, – продолжил Юлий, – тебе придётся учиться ещё больше. Первая публикация – опасная вещь.

– Почему?

– Потому что можно решить, будто ты уже писатель.

– А я не писатель?

– Пока ты человек, который написал и напечатал стихотворение. Это хороший первый шаг. Но не путай шаг с дорогой.

Иван взял газету.

Ему хотелось обидеться. Хотелось сказать, что Юлий завидует, что он всегда умеет испортить радость. Но он посмотрел на напечатанное имя и вдруг понял: брат прав.

Публикация не сделала его тем, кем он хотел стать.

Она сделала другое – не позволила ему вернуться к прежнему незнанию.

Теперь он уже знал, что слова могут выйти за пределы комнаты.

И что за ними придут последствия.

Вечером пришёл сосед, отставной капитан Мельников, человек добродушный, но склонный считать любое умственное занятие болезнью, если оно не приносит дохода.

Мать, не удержавшись, показала ему газету.

– Стихи? – переспросил он, надевая очки. – Ивана Алексеевича? Ну, ну.

Прочёл медленно, шевеля губами.

– Печально, – сказал он. – Молодым нынче всё печально. Вот в наше время мы больше про гусар писали.

– Вы писали? – спросил Иван.

– Нет, я читал. Но мог бы, пожалуй.

Он отдал газету.

– А деньги за это дали?

Иван покраснел.

– Нет.

– Вот видите, – удовлетворённо сказал Мельников. – Я же говорю: поэзия вещь красивая, но хозяйство на ней не держится.

Отец, который до этого слушал разговор с усмешкой, вдруг сказал:

– Хозяйство, Пётр Андреевич, тоже не всегда на себе держится.

Мельников кашлянул.

– Это верно. Но всё же овёс надёжнее ямбов.

– А ямбы, может быть, переживут ваш овёс, – спокойно произнёс Юлий.

Сосед посмотрел на него с подозрением, не понял, шутка это или дерзость, и перевёл разговор на погоду.

Иван сидел молча. Он не чувствовал себя победителем. Скорее, человеком, который случайно оказался на краю огромной дороги и увидел, что она уходит так далеко, что конца не различить.

Ночью он снова достал тетрадь.

Газета лежала рядом, аккуратно сложенная. На столе горела свеча. За окном шёл дождь – ровный, тихий; он стучал по крыше, по листьям, по стеклу. Дом спал.

Иван перечитал напечатанное стихотворение.

Потом закрыл глаза.

Ему представилась редакция в Петербурге: столы, чернильницы, чужие руки, которые развернули его письмо; редактор, возможно, усталый, возможно, равнодушный, прочёл несколько строк и решил: напечатать. Быть может, никакой особой причины не было. Быть может, для редакции это было мелочью.

Но для него – нет.

Он положил перед собой чистый лист.

Долго не писал.

Потом вывел первую строчку, остановился, зачеркнул. Написал другую. Она тоже не понравилась.

Он усмехнулся сам себе.

Ничего не изменилось. Газета не подарила ему готовых слов. Не сделала легче ни мир, ни его характер, ни тревогу дома, ни будущую нужду, о которой отец говорил всё чаще и всё мрачнее.

Но теперь у него было имя в печати.

И вместе с ним – обязанность не позволить этому имени стать случайностью.

За стеной кто-то тяжело прошёл по коридору. Ветер ударил в окно. Свеча дрогнула.

Иван наклонился над бумагой.

Он начал писать снова.

Глава 6. «Орловский вестник»

Орёл встретил его дождём.

Не тем весенним дождём, после которого улицы пахнут молодой землёй и кажется, будто город вот-вот станет лучше, чем был; это был дождь осенний, затяжной, серый. Он не падал – висел в воздухе, пропитывал воротник, волосы, рукава, превращал мостовую в тусклую кашу и заставлял прохожих смотреть себе под ноги.

Иван сошёл с поезда с небольшим чемоданом, свёртком книг и адресом, записанным на клочке бумаги.

Ему было девятнадцать.

За последние два года он успел напечатать ещё несколько стихотворений, познакомиться с тем странным, почти физическим чувством, которое вызывает появление собственной фамилии под текстом, и понять, что печататься – не значит зарабатывать. Газеты принимали стихи охотно, иногда даже хвалили их, но хлеба за похвалу не покупали.

Дома становилось всё теснее не от людей – от обстоятельств.

Отец всё ещё говорил о делах, которые непременно наладятся. Мать всё ещё верила, что сыну надо учиться, читать, не размениваться на суету. Но Иван чувствовал: ему пора перестать быть тем, кого кормят, о ком беспокоятся, кому дают деньги на дорогу, хотя сами не знают, где взять их к следующей неделе.

Когда появилась возможность устроиться в Орле в газету, он согласился почти сразу.

Работа в редакции «Орловского вестника» не была мечтой. Мечта представлялась ему иначе: тихая комната, книги, свободное утро, лист бумаги, за которым можно сидеть до заката, никому не объясняя, почему одно слово надо заменить другим. Но человек, которому нужно жить, редко получает мечту в чистом виде.

Ему предложили место помощника редактора, корректора, газетного работника – всё сразу и ничего определённого.

– Будешь делать то, что требуется, – сказал Юлий. – Это хорошая школа.

– Какая школа? – спросил Иван. – Исправлять чужие ошибки?

– Во-первых, это полезно. Во-вторых, ты увидишь, как устроена печать. В-третьих, работа не унижает человека.

– Даже если он пишет объявления о продаже коров?

Юлий посмотрел на него внимательно.

– Особенно тогда. Если он пишет их хорошо.

Редакция помещалась на втором этаже дома, который снаружи выглядел так, будто в нём должны жить люди почтенные и безнадёжно скучные: тёмный фасад, облупившаяся лепнина, тяжёлая дверь, лестница с протёртыми ступенями.

Внутри было шумно.

Кто-то спорил о передовой статье. Кто-то искал потерянную гранку. Молодой наборщик, испачканный типографской краской, таскал полосы бумаги. В углу сидел пожилой корреспондент с бородкой клинышком и писал заметку о пожаре на окраине, время от времени вытирая перо о рукав.

Пахло свинцом, табаком, мокрой бумагой, клеем и дешёвым чаем.

Этот запах Иван запомнил сразу.

Он был некрасивым, но честным. В нём не было усадебной тишины, яблок, воска, старых переплётов. Он пах работой, которая не спрашивает, вдохновлён ли ты, хорошо ли спал, любишь ли дождь, есть ли у тебя настроение для литературы.

За столом у окна сидел редактор – Николай Андреевич, плотный мужчина с усталым лицом и глазами человека, который каждую минуту ждёт неприятности, но всё ещё надеется встретить чудо.

Он оглядел Ивана с ног до головы.

– Бунин?

– Да.

– Стихи пишете?

– Пишу.

– Это я видел. Нам тут нужен человек, который умеет ставить запятые не только в стихах.

– Я умею.

– Все так говорят. Потом выясняется, что они считают запятую признаком душевной тонкости.

Иван промолчал.

Редактор кивнул на стопку листов.

– Вот. Прочтите. Найдёте ошибки – отметьте. Не найдёте – тоже отметьте, где их не нашли.

Это была шутка, но Иван не сразу понял.

Он сел.

Текст оказался заметкой о земском собрании. В ней говорилось о дорогах, налогах, ремонте моста, закупке учебных пособий и необходимости «неуклонного содействия благосостоянию местного населения». Фраза была длинной, тяжёлой, с таким количеством родительных падежей, что к концу предложения уже нельзя было вспомнить, кто именно кому содействует.

Иван взял карандаш.

Через час он принёс лист обратно.

Редактор посмотрел на пометки, поднял брови.

– Вы это всё исправили?

– Там были ошибки.

– Там была русская административная жизнь. Её нельзя исправить одной запятой.

– Но можно хотя бы разделить предложение.

Николай Андреевич впервые улыбнулся.

– Ладно. Оставайтесь.

Первые недели он жил как в горячке.

Утром приходил в редакцию, разбирал корреспонденцию, читал присланные стихи, исправлял опечатки, относил материалы в типографию, возвращался, переписывал заметки, слушал споры, пил чай из стакана с трещиной на краю. Вечером, когда другие расходились, он иногда оставался ещё ненадолго – не потому, что от него этого требовали, а потому, что не хотел уходить.

Газета рождалась на его глазах.

Сначала она существовала как ворох рукописей, обрывков, телеграмм, чужих амбиций и мелких происшествий. Потом превращалась в строки, колонки, полосы. Наборщики выкладывали букву к букве, слово к слову. Машины грохотали. Наутро газету развозили по городу, и люди читали её за чаем, в лавках, в канцеляриях, на вокзале.

Ивану нравилось это превращение.

Он впервые видел, как слово перестаёт быть только личным признанием. Становится известием, мнением, оружием, утешением, поводом для скандала, предметом насмешки. Одна неловкая фраза могла обидеть человека; один пропущенный факт – вызвать возмущение; одно осторожное замечание – рассердить тех, кому казалось, что газета обязана подтверждать их правоту.

– Запомните, Иван Алексеевич, – сказал как-то Николай Андреевич, когда они правили заметку о городском голове. – Газета существует между двумя опасностями.

– Какими?

– Между тем, что нельзя писать, и тем, что никто не станет читать.

– А если написать правду?

Редактор вздохнул.

– Молодой человек, правда – не телеграмма. Её не всегда удаётся передать в двадцати словах. И не всегда за неё платят.

– Значит, надо писать неправду?

– Нет. Надо писать так, чтобы завтра газету не закрыли, а читатель всё-таки понял, что вы хотели сказать.

Ивану этот ответ не понравился.

Ему казалось, что правда должна быть прямой, как дорога зимой: видна издалека, жёсткая, холодная, без обходов. Но редакционная жизнь скоро научила его: прямые дороги редко ведут туда, куда хотелось бы; а человек, который идёт по ним с гордо поднятой головой, иногда просто не замечает канавы.

В «Орловском вестнике» печатали всё.

Сообщения о балах и земских заседаниях. Известия о пропавших лошадях. Некрологи. Стихи провинциальных учительниц. Жалобы на грязь у рынка. Рассуждения о народном образовании. Объявления о продаже фортепиано, швейных машин, щенков, усадеб, часов, мёда и надежды на счастливое замужество.

Особенно Иван любил объявления.

В них человеческая жизнь сжималась до нескольких строчек и становилась отчётливее многих романов.

«Вдова, 32 лет, образованная, музыкальная, желает познакомиться с лицом честного характера…»

«Продаётся пара серых лошадей, смирных, но резвых…»

«Потерян золотой медальон. Нашедшего просят возвратить за вознаграждение…»

«Молодой человек с образованием ищет место…»

Он долго смотрел на последнее объявление.

Потом спросил наборщика:

– Кто его подал?

– Какой-то студент, кажется.

– А место нашёл?

Наборщик пожал плечами.

– Газета не брачная контора и не ангельское ведомство. Напечатали – дальше сам.

Иван подумал, что и его собственная судьба могла бы уместиться в таком объявлении: «Молодой человек, дворянского происхождения, без законченного образования, пишет стихи, нуждается в заработке и в уверенности, что не напрасно существует».

Но подобные объявления, вероятно, принимали только за отдельную плату.

Варвару Пащенко он увидел в редакции во вторник.

Она вошла около полудня – быстро, без кокетства, с папкой под мышкой и каплями дождя на тёмной шляпке. На ней было скромное серое платье, слишком простое для девушки, которую можно было бы назвать красивой в привычном смысле. Но Иван сразу заметил её лицо: живое, умное, с внимательными серыми глазами и упрямой линией рта.

Она подошла к редактору.

– Николай Андреевич, я принесла корректуру.

– Вы опять спасли нас от позора, Варвара Владимировна?

– Не преувеличивайте. От позора вас спасает только то, что читатели ленивы.

Редактор усмехнулся.

– Познакомьтесь. Иван Алексеевич Бунин, наш новый сотрудник. Иван Алексеевич, Варвара Владимировна Пащенко. Она знает о газете больше, чем все мы, и потому получает меньше всех.

– Не все, – сказала она. – Наборщики получают ещё меньше.

Иван поднялся.

– Очень приятно.

– Посмотрим, – ответила она.

Он не понял, шутит ли она.

Она положила на стол папку, начала объяснять редактору какие-то исправления. Говорила быстро, ясно, не подбирая лишних слов. В одном месте она заметила, что заметка о благотворительном вечере написана «так, будто автор лично получил деньги от каждой сироты губернии».

– Там просто много прилагательных, – возразил Николай Андреевич.

– Прилагательные в таких случаях – самый дешёвый вид пожертвования.

Редактор рассмеялся.

Иван тоже улыбнулся, но тут же заметил, что Варвара смотрит на него. Не насмешливо, скорее испытующе – словно она уже поняла, что перед нею молодой человек, который хочет казаться серьёзнее, чем есть, и потому будет особенно уязвим для всякой иронии.

В этот день они почти не разговаривали.

Но вечером, вернувшись в свою комнату, Иван вдруг вспомнил не её слова, а то, как она держала карандаш: крепко, чуть испачкав пальцы типографской краской.

В следующие дни он стал замечать Варвару повсюду.

Она появлялась утром с пачкой писем, днём спорила с редактором, вечером сидела за отдельным столом и правила корректуру. Иногда уходила раньше; иногда задерживалась до темноты. Она не была в редакции случайной посетительницей – это было видно по тому, как наборщики обращались к ней, как Николай Андреевич спрашивал её мнение, как она сама, не повышая голоса, умела остановить любой беспорядок.

– Варвара Владимировна, – сказал как-то корреспондент с бородкой, – вы слишком суровы к моему стилю.

– У вас не стиль, Пётр Семёнович. У вас привычка не ставить точку.

– Точка убивает полёт мысли.

– В таком случае ваша мысль давно должна была разбиться.

Иван едва не рассмеялся вслух.

Варвара услышала и повернулась к нему.

– Вам весело?

– Нет. То есть… да.

– Значит, вы согласны со мной?

– Я ещё не читал статью.

– Вот и правильно. Не соглашайтесь с людьми, пока не знаете, о чём речь.

Эту фразу она произнесла без улыбки, но Иван почувствовал, что она обращена не только к нему. Как будто в мире существовало множество людей, готовых соглашаться, возмущаться, любить, ненавидеть – не потрудившись понять, что именно происходит.

Он подумал: Юлий сказал бы то же самое.

Эта мысль ему почему-то не понравилась.

Однажды вечером Николай Андреевич ушёл раньше обычного, оставив Ивана и Варвару закрывать редакцию.

За окнами уже темнело. Дождь наконец прекратился, но с улицы тянуло сыростью. В типографии внизу ещё грохотали машины; их ровный металлический стук отдавался в полу.

Варвара сидела над гранками. Иван разбирал письма.

Молчание продолжалось долго.

Он несколько раз хотел что-то сказать – о погоде, о статье, о том, что у неё на пальце чернильное пятно, – но всякая фраза казалась ему глупой.

Наконец он увидел конверт со стихами и спросил:

– Вы любите стихи?

Она подняла глаза.

– Иногда.

– А какие?

– Хорошие.

– Это очень точный ответ.

– Я старалась.

– А плохие?

– Плохие особенно любят те, кто их пишет.

Он почувствовал, как краснеет.

– Я тоже пишу.

– Я знаю.

– Откуда?

– В редакции об этом говорят с первого дня. Николай Андреевич считает, что поэт в штате – всё равно что канарейка в лавке: пользы немного, но посетителям приятно.

Иван рассмеялся.

– А вы читали?

– Что именно?

– Мои стихи.

– Нет.

– Хотите?

Она чуть наклонила голову.

– Вы всегда так быстро переходите к самому опасному?

– К какому опасному?

– К тому, когда человеку предлагают оценить то, что для вас важнее, чем вы готовы признать.

Иван опустил взгляд на письма.

– Я не боюсь оценки.

– Все боятся. Просто одни начинают спорить, а другие делают вид, что им всё равно.

– А вы?

– Я? Я стараюсь не давать оценок, если меня не просят.

– Я попросил.

Варвара посмотрела на него ещё раз – внимательнее прежнего.

– Тогда приносите.

Он принёс тетрадь на следующий день.

Всю ночь выбирал, что показать. Старые стихи казались слишком ребяческими. Новые – недостаточно законченными. Одно стихотворение он переписал три раза, потом решил, что в переписанном варианте исчезло самое живое. В конце концов оставил несколько стихов: о дороге, о поздней осени, о доме, который снится человеку в чужом городе, хотя сам Иван ни в каком чужом городе ещё не жил.

Варвара взяла тетрадь спокойно.

– Когда вернуть?

– Когда прочтёте.

– Это не ответ.

– Завтра?

– Хорошо.

Весь день он не мог работать.

Он делал ошибки в корректуре, перепутал даты в заметке, дважды ходил в типографию без нужды. Николай Андреевич, заметив его рассеянность, спросил:

– Влюбились?

– Нет.

– Тогда, вероятно, написали передовую статью.