Пока виден берег

– Почему?

– Там еда такая.

– Какая?

Он подумал.

– Гимназическая.

Мать рассмеялась, и от этого смеха у него вдруг перехватило горло.

В доме пахло так, как пахнет только дом: печным теплом, пирогами, воском, старыми книгами, сухими травами. Всё было знакомо – и всё немного изменилось. В гостиной не хватало одного кресла. На стене оставался светлый прямоугольник от снятой картины. Буфет выглядел более пустым.

Но сад был на месте.

Заснеженный, тихий, с чёрными ветвями и глубокими сугробами у забора.

Вечером Иван вышел на крыльцо. Мороз был крепкий. Над садом стояло ясное небо, усеянное звёздами. Где-то далеко лаяла собака. Из дома доносились голоса: отец рассказывал что-то Юлию, мать звала прислугу, звенела посуда.

Он вдруг почувствовал себя одновременно счастливым и чужим.

Будто за несколько месяцев в Ельце он успел узнать: у дома есть жизнь без него. И у него – жизнь, в которую дом не может войти целиком.

Юлий вышел на крыльцо, накинув пальто поверх домашней рубахи.

– Замёрзнешь.

– Нет.

– Все мальчики твоего возраста думают, что «нет» – самый мужественный ответ.

Иван промолчал.

Юлий стал рядом.

– Ну? Как тебе гимназия?

– Там плохо.

– Почему?

– Там всё не так.

– Как – не так?

Иван посмотрел на сад.

– Там люди не видят.

Юлий повернулся к нему.

– Чего не видят?

– Ничего. Деревьев. Снега. Когда кто-то говорит неправду. Когда человеку плохо.

Юлий долго молчал. Потом тихо сказал:

– Видеть – хорошо. Но ты не думай, что от этого легче жить.

– А зачем тогда видеть?

– Не знаю.

Это был честный ответ. Иван почувствовал к брату благодарность.

Они постояли ещё немного. Над снегом поднимался слабый блеск, и сад казался не чёрно-белым, а голубым, серебряным, бесконечным.

– Ты пишешь? – спросил Юлий.

– Иногда.

– Покажешь?

– Нет.

– Правильно, – сказал Юлий. – Пока не хочешь – не показывай. Сначала сам пойми, что именно ты пытаешься сказать.

– А если я не понимаю?

– Тогда пиши до тех пор, пока не поймёшь.

Из дома донёсся голос отца:

– Юлий! Ты там брата воспитываешь или морозишь?

– И то и другое! – крикнул Юлий.

– Тогда хоть дверь закройте, философы!

Братья вошли в дом, не сговариваясь.

Иван оглянулся на сад в последний раз.

Он ещё не знал, сколько раз будет уезжать и возвращаться. Не знал, что однажды окажется от этой земли дальше, чем может вообразить ребёнок. Не знал, что будет писать о ней так, будто каждое слово – попытка вернуть её из небытия.

Пока он просто шёл за братом по тёплому коридору, слышал голоса семьи и чувствовал, как в кармане пальто шуршит сложенный листок.

На нём было несколько неловких строк о зимнем утре.

Он никому их не покажет.

Не сейчас.

Глава 4. Брат Юлий

Весной Иван не вернулся в гимназию.

Сначала это выглядело как временная отсрочка. В доме говорили, что надо переждать, поправить здоровье, решить денежные дела, написать кому следует, узнать, нельзя ли устроить всё без лишнего шума. Мать, когда спрашивали прямо, отвечала:

– Пока Ваня побудет дома.

Слово «пока» было удобным словом. Оно ничего не обещало и не требовало признать поражение.

Сам Иван в первые дни чувствовал облегчение. Не нужно было вставать в темноте, торопливо застёгивать мундир, идти по холодным коридорам, ждать, когда Белозёров вызовет к доске и посмотрит так, будто перед ним не мальчик, а плохо выполненное задание. Не нужно было жить в чужом доме, слушать, как по вечерам за стеной кашляет хозяин, и видеть во сне сад.

Он просыпался в Бутырках от света, от петухов, от голосов во дворе. За окном стояли яблони, ещё голые, но уже живые: на ветвях темнели почки, земля под ними оттаивала полосами. В доме топили печи не так жарко, как зимой, двери чаще оставляли открытыми, и по коридорам гулял весенний воздух.

Казалось, будто всё вернулось на своё место.

Но однажды за завтраком отец сказал:

– Что ж, Ваня, отдохнул? Скоро надо будет решать.

Иван поднял голову.

– Что решать?

– Гимназию. Не можешь же ты вечно жить без образования.

– Почему не могу?

Мать положила ложку.

– Не говори глупостей.

– Я не говорю глупостей. Я спрашиваю.

Алексей Николаевич откинулся на спинку стула.

– Потому что в жизни человеку нужны бумаги.

– Какие бумаги?

– Аттестаты, свидетельства, дипломы. Всё то, чем люди доказывают другим людям, что имеют право занимать место за столом.

– А если я не хочу занимать место за их столом?

Отец усмехнулся.

– Тогда тебе придётся построить свой. Но это, брат, выходит дороже.

Юлий, сидевший у окна с газетой, опустил её.

– Не обязательно возвращать его туда, где учение стало для него только мучением, – сказал он.

Отец повернулся к старшему сыну.

– Конечно. У тебя на всё есть теория.

– Это не теория. Мальчик способен учиться. Вопрос в том, чему и как.

– Гимназия, между прочим, придумана не дураками.

– Её устройство – не заповедь.

– А что заповедь? Делать всё по-своему?

Юлий спокойно сложил газету.

– Иногда – да.

Алексей Николаевич посмотрел на него пристально. В такие минуты между ними возникало что-то большее, чем обычный семейный спор. Отец видел в Юлии не только сына, но и человека другого времени – умнее, строже, менее готового прощать ему легкомыслие. Юлий видел в отце человека, которого любил, но чью беспечность не мог перестать считать виной.

Иван замер, боясь, что разговор сейчас сделается громким.

Но мать сказала:

– Довольно. Пусть сначала доест.

Отец встал.

– Пусть читает свои книги, – бросил он. – Только не удивляйтесь потом, если вместо человека из него выйдет литератор.

Он произнёс это как шутку. Но Иван заметил: Юлий улыбнулся, а мать почему-то перекрестилась.

Юлий занялся его образованием без всяких торжественных объявлений.

На следующий день после завтрака он постучал в комнату Ивана и вошёл с несколькими книгами под мышкой.

– Одевайся.

– Куда?

– На урок.

– Но урока нет.

– Теперь есть.

Они устроились в маленькой комнате рядом с библиотекой. Там стоял длинный стол, покрытый зелёным сукном, книжный шкаф с покосившимися полками, глобус, давно потерявший блеск, и старое кресло, из которого при каждом движении вылезал конский волос.

Юлий положил на стол учебники.

– Начнём с того, что ты умеешь.

– Я умею читать.

– Это не то же самое, что понимать прочитанное.

– Я понимаю.

– Вот и посмотрим.

Первым делом он дал Ивану страницу из истории.

– Прочти.

Иван прочёл.

– Теперь скажи, что ты узнал.

– Что был такой-то государь, воевал с такими-то, потом заключили мир.

– Это написано. А что ты понял?

Иван нахмурился.

– Что государь хотел победить.

– Все государи хотят победить. Зачем?

– Чтобы земля была больше.

– Земля для чего?

– Для людей.

– Каких людей?

Иван раздражённо отодвинул книгу.

– Ты нарочно спрашиваешь так, чтобы нельзя было ответить.

– Нет. Я спрашиваю так, чтобы ты не повторял чужие слова.

– А если я не знаю?

– Тогда говори: «Не знаю». Это лучше, чем говорить то, чего не думаешь.

Иван посмотрел на брата. Юлий не улыбался. Его худое лицо было серьёзно, но без суровости.

– Хорошо, – сказал Иван. – Я не знаю.

– Вот. С этого и начинается учение.

Учиться с Юлием оказалось труднее, чем в гимназии.

Там можно было выучить правило, пересказать главу, запомнить даты и получить отметку. Здесь не было отметок. Зато брат замечал всё: когда Иван ленился, когда отвечал наугад, когда пытался украсить незнание красивой фразой.

– Не спеши говорить, – повторял он. – Сначала посмотри, что у тебя в голове.

– Я смотрю.

– Плохо смотришь.

– А ты всё время недоволен.

– Я не недоволен. Я не хочу, чтобы ты привык к лёгким ответам.

Иногда Иван злился до слёз.

Особенно на математике. Цифры казались ему безжалостными. В них нельзя было спрятаться за настроение, нельзя было сказать, что задача навеяла грусть или что ответ зависит от погоды. Либо ты получил нужный результат, либо нет.

– Зачем мне это? – спросил он однажды, бросив карандаш. – Я не хочу быть купцом.

– Математика нужна не купцам.

– А кому?

– Всем, кто хочет не давать себя обманывать.

– Разве цифры обманывают?

– Цифры – редко. Люди – постоянно. Особенно когда говорят цифрами.

Иван помолчал.

– Ты всё думаешь, что люди плохие.

– Нет, – тихо ответил Юлий. – Я думаю, что люди способны быть лучше, чем им удобно.

Это было сказано без злости, почти устало. Иван вдруг заметил, что брат выглядит старше своих лет. Не просто потому, что носит бородку и серьёзные воротнички, а потому, что постоянно спорит с чем-то невидимым: с порядком вещей, с человеческой трусостью, с неправдой, которой все привыкли пользоваться.

В тот день он всё-таки решил задачу.

Юлий проверил, кивнул и сказал:

– Видишь? Не умер.

– Я и не думал умирать.

– Это потому, что ты ещё не дошёл до дробей.

Самым счастливым временем были занятия литературой.

Юлий приносил книги и не заставлял читать их «по программе». Они читали Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Тургенева, Толстого. Читали вслух, останавливались, спорили. Иногда Иван не понимал, почему какая-нибудь короткая фраза заставляет брата замолчать, пройтись по комнате, закурить у окна.

– Тут же ничего особенного не сказано, – замечал он.

– В этом и дело.

– В чём?

– В том, что сказано ровно столько, сколько нужно.

Иван перечитывал строку.

– А почему нельзя сказать больше?

– Можно. Но чаще всего люди говорят больше, потому что не знают, что именно хотят сказать.

Эта мысль сначала показалась ему несправедливой. Он любил длинные рассказы, громкие слова, истории, в которых герой страдает, бросается в снег, уезжает, умирает, возвращается неузнанным. Ему нравилось, когда в стихах были бури, бездны, страсти и роковые тайны.

Юлий терпеливо слушал его восторги.

– Это всё может быть, – говорил он. – Только жизнь обычно страшнее и интереснее там, где человек просто вошёл в комнату, сел, не сказал того, что хотел сказать, и ушёл.

– Это скучно.

– Пока не научишься видеть.

Иван сердился.

Ему всё время говорили: «Смотри», «замечай», «думай». Словно этого недостаточно – жить, читать, мечтать, любить сад, ненавидеть Елец, писать стихи в тетради.

Но постепенно он начал понимать, чего хочет от него брат.

Однажды Юлий открыл том Тургенева и прочёл несколько страниц о летнем вечере. Потом закрыл книгу.

– Ну?

– Хорошо.

– Это не ответ.

– Красиво.

– Тоже не ответ.

– А какой нужен?

– Твой.

Иван посмотрел в окно. За стеклом шёл дождь. По дорожке бежали ручьи, у сарая стояла мокрая лошадь, понурив голову. В дальнем конце сада ветер качал ветви.

– Там всё как будто настоящее, – сказал он наконец. – Но не просто настоящее. Будто ты уже видел это раньше и забыл, а тебе напомнили.

Юлий ничего не сказал сразу.

Потом очень тихо произнёс:

– Вот теперь ты ответил.

Летом они часто уходили далеко от дома.

Юлий брал с собой книгу, блокнот, иногда газету. Иван – ножик, хлеб, яблоко или карандаш. Они шли по дороге, мимо полей, оврагов, редких деревень. Иногда говорили, иногда молчали долго.

Юлий не любил пустой болтовни. Но молчание рядом с ним не было тяжёлым.

Однажды они остановились у крестьянской избы. Перед ней сидел старик в рваной рубахе и чинил деревянное колесо. Двое маленьких детей возились в пыли. Из дома доносился кашель женщины.

Старик поднял глаза на проходивших господских сыновей, кивнул.

– Здорово, дед, – сказал Юлий.

– Здорово, барин.

– Как живёте?

Старик усмехнулся без веселья.

– Как все: не померли – и ладно.

Юлий задержался, спросил о посевах, о податях, о том, хватает ли хлеба. Старик отвечал неохотно, но постепенно разговорился. Говорил о земле, которую надо бы обрабатывать, да лошадь пала, о сыне, которого забрали в солдаты, о дочери, ушедшей в город служить, о чиновнике, который приезжал и что-то записывал, но легче от его записей не стало.

Иван слушал, не понимая многого.

Ему казалось, что деревня – это сад, поля, запах сена, песни по вечерам, лица работников, которых он видел у них в доме. Но слова старика открывали другую деревню: тяжёлую, тёмную, голодную, полную унижения и терпения.

Когда они отошли, Иван спросил:

– Зачем ты с ним говорил?

– Потому что он человек.

– Я знаю.

– Нет, ты пока только знаешь слова.

Иван обиделся.

– А что я должен сделать?

Юлий посмотрел на него.

– Ничего не должен делать немедленно. Просто не привыкай думать, что мир устроен так, как виден из нашего сада.

Они пошли дальше.

Через некоторое время Иван спросил:

– А мы виноваты, что у нас есть сад, а у него нет?

Юлий остановился.

– Виноваты – слово слишком простое. Но мы отвечаем за то, что видим.

– Как отвечаем?

– Каждый по своим силам. Один – делом. Другой – словом. Третий хотя бы тем, что не врёт себе.

Иван молчал.

Ему хотелось спросить, чем именно занимается Юлий и почему его иногда называют человеком неблагонадёжным, но он не решился. В доме об этом говорили осторожно. Отец сердился, мать тревожилась. В письмах и приездах знакомых появлялись намёки: «неосторожность», «увлечения», «надо думать о будущем».

Юлий, казалось, не боялся будущего.

Или боялся, но считал, что страх – не причина молчать.

Однажды вечером к ним приехал знакомый отца – помещик из соседнего уезда, господин Сомов. Он был невысок, круглолиц, носил золотой перстень и умел говорить о серьёзных вещах так, словно они предназначены исключительно для того, чтобы развлечь его после ужина.

За столом он расспросил Юлия, чем тот теперь занимается.

– Читаю, думаю, пишу, – ответил Юлий.

– Ах, прекрасно. Молодость должна иметь свои невинные пороки.

– А у старости, стало быть, пороки уже не невинные?

Сомов засмеялся.

– Острый язык. Весь в отца. Алексей Николаевич, берегите сына, он вас ещё в люди выведет.

Отец улыбнулся, но напряжённо.

– Юлий сам себя выводит.

– Это верно, – сказал гость. – Слыхал, у него знакомства с какими-то… как бы сказать… людьми новых взглядов?

Людмила Александровна замерла.

– У всех есть взгляды, – ответил Юлий. – Даже у тех, кто считает это неприличным.

– Ну, конечно, конечно. Только нынче со взглядами надо осторожнее. Особенно с теми, которые хотят перевернуть Россию.

– Россию нельзя перевернуть, – сказал Юлий. – Она слишком тяжёлая.

Сомов снова засмеялся, но теперь уже не так уверенно.

– А вот раскачать можно.

– Её давно раскачивают. Просто не все это замечают из своих гостиных.

Отец поставил бокал на стол.

– Довольно, Юлий.

– Я только отвечаю.

– Не всякий вопрос требует ответа.

– А если требует?

– В моём доме – не требует.

Повисла тишина.

Иван видел, как брат сжал губы. Потом Юлий встал.

– Простите, – сказал он матери. – У меня дела.

Он вышел.

Сомов покрутил перстень на пальце.

– Умный молодой человек, – заметил он. – Только нервный.

– Он не нервный, – неожиданно сказал Иван.

Все посмотрели на него.

Он покраснел, но продолжил:

– Он просто не любит, когда неправду говорят.

Сомов приподнял брови.

– Вот как. И ты туда же?

– Ваня, – строго сказала мать.

Отец ничего не сказал. Только посмотрел на сына долгим взглядом – не сердитым, но таким, от которого Ивану стало не по себе.

Позже, когда гости уехали, Алексей Николаевич позвал его в кабинет.

– Ты зачем вмешался?

– Потому что он сказал про Юлия.

– А Юлий умеет сам за себя постоять.

– Я знаю.

– Тогда зачем?

Иван опустил глаза.

– Мне не понравилось.

Отец сел за стол. В комнате пахло табаком и кожей переплётов.

– Не всё, что не нравится, надо немедленно исправлять, – сказал он. – Запомни это.

– А если неправда?

– Неправда бывает разная.

– Какая?

– Такая, с которой лучше не связываться.

Иван поднял голову.

– А Юлий связывается.

Отец устало потёр лоб.

– Юлий… – Он не закончил. – Твой брат хороший человек. Очень хороший. Только он думает, что человеку достаточно быть правым. А жизнь устроена сложнее.

– Значит, надо быть неправым?

– Значит, надо знать цену словам.

Иван хотел спросить, знает ли отец цену своим словам – тем, что он говорил о чести, земле, роде, долгах, будущем. Но не спросил.

Он уже начал понимать: взрослые не любят, когда дети замечают противоречия. Особенно если эти противоречия нельзя объяснить одной фразой.

В середине лета Юлий уехал.

Ему нужно было в город – «по делам», как сказала мать. Отец весь день ходил мрачный, потом куда-то отправился верхом. За обедом никто почти не разговаривал.

Иван подошёл к брату, когда тот укладывал книги в дорожный сундук.

– Ты надолго?

– Не знаю.

– Ты вернёшься?

Юлий посмотрел на него внимательно.

– Надеюсь.

– Почему ты всё время говоришь «не знаю» и «надеюсь»?

– Потому что это честнее, чем обещать то, на что не можешь повлиять.

– А ты не можешь?

– Не всегда.

Иван сел на край кровати.

– Мне без тебя будет скучно.

– Это не худшее, что может случиться с человеком.

– А что худшее?

Юлий задумался.

– Привыкнуть, что думать не нужно.

Иван помолчал.

– Ты опять будешь говорить со своими людьми новых взглядов?

Брат усмехнулся.

– Наверное.

– А они хорошие?

– Среди них есть разные.

– А они хотят перевернуть Россию?

– Они хотят, чтобы в России было меньше несправедливости.

– А если станет хуже?

Юлий застегнул ремень на сундуке.

– Тогда будет нужно думать ещё честнее.

Этот ответ не удовлетворил Ивана. Но он уже знал: если Юлий не отвечает проще, значит, простого ответа нет.

Перед отъездом брат дал ему тонкую тетрадь в серой обложке.

– Это тебе.

– Что там?

– Пустые листы.

– Зачем?

– Пиши.

– Стихи?

– Что хочешь. Только не пиши того, чего не видел, не чувствовал и не понял.

– А если я хочу написать про море? Я его не видел.

– Тогда сначала признайся себе, что не видел моря. И не заставляй его быть похожим на лужу возле нашего сарая.

Иван рассмеялся.

– Я так не сделаю.

– Все сначала так делают.

Он положил руку брату на плечо.

– И ещё одно. Не старайся казаться умнее. Старайся быть точнее.

– А если точность скучная?

– Значит, ты ещё не нашёл, что именно в ней живое.

После отъезда Юлия дом сделался тише.

Уроки продолжались: Иван читал сам, решал задачи, переписывал слова на французском, разбирал историю. Но без брата всё это легко превращалось в обязанность. Он ловил себя на том, что смотрит в окно, бросает книгу, уходит в сад.

Однажды он обнаружил в дальнем конце участка старую беседку, почти скрытую кустами. Крыша у неё прохудилась, скамья внутри сгнила, но через щели проникал свет, и было видно, как по пыли ползают маленькие жуки.

Иван принёс туда тетрадь.

Он долго сидел, ничего не записывая. Сад шумел вокруг. Где-то стучал топор. Издалека доносился женский голос – кто-то звал ребёнка. В воздухе пахло травой, нагретой корой и молодыми яблоками.

Он вспомнил старика у избы. Слова отца о том, что человек может потерять дом и землю. Юлиеву фразу: «Не ври себе».

Потом открыл тетрадь.

Сначала написал несколько строк о лете. Они получились плохими. Он это почувствовал сразу: в них были и «золотые лучи», и «сладостная даль», и «певучая тоска». Он хотел вырвать страницу, но остановился.

«Не пиши того, чего не видел».

Он зачеркнул почти всё.

И попробовал снова.

Теперь он написал о старом саде, где одна яблоня засохла, но на другой висит зелёное яблоко, слишком раннее и твёрдое. О том, как за стеной дома спорят взрослые и вдруг умолкают, когда входит ребёнок. О дороге после дождя, в которой отражается белое облако.

Строки всё равно были неловкими.

Но они были его.

Когда мать позвала к ужину, он закрыл тетрадь и спрятал её под рубаху.

За столом отец рассказывал, что видел в городе человека, который обещал помочь с каким-то делом. Мать слушала, не перебивая. Мария жаловалась на головную боль. На окне дрожал вечерний свет.

Иван ел молча.

Ему казалось, что внутри у него появилось нечто маленькое, упрямое, пока ещё без имени. Оно не было ни счастьем, ни уверенностью. Скорее – обязанностью.

Словно кто-то сказал ему: смотри внимательнее. Запоминай. Не торопись с выводами. И если однажды заговоришь – постарайся не солгать.

Глава 5. Первое напечатанное слово

Весна 1887 года была затяжной.

Снег сошёл давно, но тепло не приходило. Земля в саду оставалась холодной, тяжёлой, по утрам трава серебрилась инеем, а к полудню небо затягивалось низкими облаками. Казалось, сама природа передумала переходить в новое время года и теперь медлила, проверяя, достаточно ли люди готовы к перемене.

Ивану было шестнадцать.

Он уже не походил на мальчика, которого отправляли в Елец с маленьким сундуком и материнским образком. Вытянулся, стал угловатым, слишком худым для своего роста; на лице то появлялось почти взрослое выражение, то вдруг проступала детская обида. Он говорил мало, но если уж начинал спорить – особенно с Юлием, когда тот бывал дома, – мог не уступать с упрямством, которое отец называл бунинским, а мать – опасным.

Учебники теперь лежали на столе вперемешку с книгами стихов, газетами, тетрадями и листками, исписанными с обеих сторон. Иван писал всё чаще.

Поначалу никто не воспринимал это как занятие серьёзное.

Отец, заметив однажды, что сын сидит над тетрадью с таким видом, будто от его решения зависит судьба империи, спросил:

– Опять сочиняешь?

– Пишу.

– Это одно и то же.

– Нет.

– А в чём разница?

Иван поднял глаза.

– Сочиняют то, чего нет. А пишут то, что есть.

Алексей Николаевич прищурился, усмехнулся.

– Смотри-ка. Значит, ты у нас уже философ.

– Я не философ.

– Тем хуже. Философ хотя бы знает, что говорит непонятно.

Иван хотел ответить резко, но мать, сидевшая у окна с шитьём, сказала:

– Не мешай ему, Алексей.

– Я не мешаю. Я интересуюсь. Может, он про меня пишет?

– Нет, – слишком поспешно ответил Иван.

Отец расхохотался.

– Вот и отлично. Значит, ещё не испорчен.

Он действительно писал об отце – только не прямо.

В тетрадях появлялись люди, похожие на него походкой, привычкой громко смеяться, любовью к лошадям и неспособностью вовремя остановиться. Но эти люди всегда выходили хуже живого Алексея Николаевича: чересчур грубые, чересчур беспечные, слишком очевидно виноватые.

Ивану не нравилось это.

В жизни отец мог утром сорваться на прислугу, днём продать что-то необходимое, вечером говорить о чести рода, а ночью тихо зайти в детскую, поправить на сыне одеяло и постоять несколько секунд так, словно хотел сказать нечто важное, но не умел.

Как написать такого человека?

Как объяснить, что любить можно не вопреки недостаткам, а вместе с ними – и от этого любовь становится не легче, а тяжелее?

Он ещё не знал.

Пока что ему удавались пейзажи.

Он описывал дорогу за Бутырками, поле после грозы, заросшую речку, старую яблоню. Но и здесь он был собой недоволен. В его строках природа то и дело превращалась в нарядную барышню: небеса «улыбались», ручьи «пели», ветер «шептал тайны». Прочитав написанное наутро, Иван морщился.

– Что за глупость, – бормотал он и перечёркивал половину.

Однажды Юлий, приехавший на несколько дней, застал его за этим занятием.

– Дай посмотреть.

– Нет.

– Почему?

– Плохо.

– Тем более дай.

– Зачем тебе плохое?

Юлий сел напротив.

– Затем, что хорошее обычно вырастает из плохого. А если плохое прятать, оно не знает, куда ему расти.

Иван нехотя протянул тетрадь.

Юлий прочёл молча. Не улыбался, не хмурился. Лишь в одном месте остановился и провёл пальцем по строчке.

– Вот это оставь.

– Почему?

– Потому что здесь ты видел.

Иван наклонился. Строка была простая: о вороне, сидящем на голом дереве над весенней дорогой.