Пока виден берег

Иван ничего не ответил.

– Значит, влюбились, – удовлетворённо заключил редактор.

– Я просто устал.

– В девятнадцать лет устают только от любви и отсутствия денег. Всё остальное называется развлечением.

Иван хотел возразить, но не смог: он был зол на редактора за то, что тот угадал невозможное раньше, чем он сам успел это понять.

На следующий день Варвара вернула тетрадь.

На обложке лежал её карандаш.

– Ну? – спросил Иван.

– Вы хотите похвалу или правду?

– Правду.

– Это тоже похвала, если её пережить.

Он ждал.

– У вас есть слух, – сказала она. – Вы иногда очень точно слышите фразу. И видите. Когда пишете о дороге, о снеге, о доме – там есть ваше.

Он почти перестал дышать.

– Но?

– Но вы всё время боитесь, что этого мало. И начинаете украшать. Вот тут, например: «страдальческая душа осени». Что это значит?

– Осень грустная.

– Тогда так и пишите. Или не пишите вовсе, если слово «грустная» вам не подходит. Но зачем осени душа и почему она страдальческая? Она что, не собрала урожай?

Иван рассмеялся, хотя ему было больно.

– Это плохая строчка?

– Очень.

– А это?

Она перелистнула страницу.

– Эта лучше. Здесь вы не стараетесь выглядеть поэтом.

– А я должен стараться быть поэтом.

– Нет. Поэтом вас всё равно сделают не старания. Стараться надо быть честным.

Он посмотрел на неё.

Юлий говорил почти то же. Но из уст Варвары эти слова звучали иначе – не как урок, а как требование, которое она предъявляла прежде всего себе.

– Вы много читаете? – спросил он.

– Сколько могу.

– А что хотите?

– Работать так, чтобы не зависеть от чужой милости. Читать то, что мне интересно. Не выйти замуж только потому, что женщине положено выйти замуж. И не слушать людей, которые объясняют, как должна жить приличная девушка.

– Это трудно.

– Конечно. Если бы было легко, этим занимались бы все.

Иван хотел сказать, что она сможет всё, что захочет. Но это прозвучало бы глупо и слишком похоже на комплимент, которым мужчина заранее освобождает себя от необходимости понять женщину.

Поэтому он сказал:

– Вы очень строгая.

Варвара улыбнулась.

– А вы очень молодой.

В тот вечер они вышли из редакции вместе.

Город был мокрый, блестящий. В лужах горели жёлтые огни. По мостовой грохотали экипажи. Возле булочной пахло свежим хлебом, и этот запах вдруг оказался таким сильным, что Иван вспомнил Бутырки, мать, тёплую кухню, осенний сад.

Варвара шла быстро, придерживая юбку.

– Вы далеко живёте? – спросил он.

– Достаточно.

– Я могу проводить.

– Можете. Но не обязаны.

– Я хочу.

– Это разные вещи.

Он улыбнулся.

– Вы всегда так разговариваете?

– Как?

– Будто проверяете каждое слово.

– А вы разве нет?

– Нет.

– Заметно.

Он засмеялся.

Они шли по улице, и Иван вдруг понял, что давно не чувствовал себя так легко. Не потому, что сказал что-то удачное или получил надежду. Напротив: рядом с Варварой нельзя было спрятаться за красивой фразой. Она замечала неточность, лень, позу – и, похоже, не боялась назвать их своими именами.

Но это не унижало его.

Это заставляло хотеть быть лучше.

У перекрёстка она остановилась.

– Мне сюда.

– Завтра увидимся?

– Если газету не закроют за ночь.

– А если закроют?

– Тогда найдём другую.

Она кивнула и пошла дальше.

Иван остался на углу.

Дождь снова начинался – мелкий, почти невидимый. Город шумел вокруг, жил своими делами, продавал, покупал, спешил, спорил. В окнах редакции на втором этаже ещё горел свет. Там набирали завтрашнюю газету, где будут чужие новости, чужие объявления, чужие слова.

И, быть может, несколько его строк.

Он поднял воротник и пошёл домой пешком.

Впервые за долгое время будущее не казалось ему ни огромной дорогой, ни тёмной пустотой.

Оно было похоже на освещённое окно в мокром городе: до него ещё нужно дойти, но оно уже существует.

Глава 7. Варвара

Зима в Орле была длинной, слякотной и злой.

Снег то выпадал густо, закрывая грязь на мостовых и делая город на несколько часов почти нарядным, то вдруг таял под тёплым ветром, превращая улицы в глубокую серую кашу. К вечеру подмораживало, колеи становились бугристыми, лошади скользили, извозчики ругались так изобретательно, словно каждый из них тайно сочинял собственный словарь русского отчаяния.

Иван ходил в редакцию пешком.

Денег на извозчика почти не было, да и пешая дорога теперь нравилась ему: он знал, в каком окне по утрам зажигался свет раньше других, где торговец выставлял на крыльцо бочки с селёдкой, где у булочной пахло свежим хлебом, а где – сырыми дровами и конским навозом. Город переставал быть чужим, когда замечаешь его привычки.

Он замечал их всё лучше.

Но чаще всего он замечал Варвару.

Она не стала с ним мягче после того, как прочла его тетрадь. Напротив, словно решила, что раз он сам попросил правды, то избавлять его от неё теперь было бы нечестно.

– Вы опять поставили в заметке «великолепный», – сказала она однажды, просматривая его короткий отчёт о благотворительном вечере.

– Там действительно был хороший концерт.

– Хороший – не великолепный.

– Публика аплодировала.

– Публика аплодирует и фокуснику, если он не уронил голубя.

– Вы были на вечере?

– Нет.

– Тогда откуда знаете?

– От вас. Вы написали о публике больше, чем о музыке. Значит, музыку вы толком не слушали.

Иван взял лист.

– Вы невозможная.

– А вы невнимательный.

– Я внимательный.

– К себе – да.

Он хотел возразить, но не нашёл слов.

Варвара вернулась к корректуре, а он сидел напротив, испытывая раздражение, которое с каждым днём всё яснее смешивалось с восхищением. Ему хотелось доказать ей, что она ошибается. Хотелось, чтобы она заметила его старание, его работу, его способность учиться. Хотелось увидеть на её лице не эту спокойную, чуть насмешливую сосредоточенность, а выражение, которое принадлежало бы только ему.

Это было опасное желание.

Он ещё не решался назвать его любовью.

Любовь в его представлении должна была быть большой, почти роковой: с письмами, бессонными ночами, отчаянием, может быть, даже дуэлью, если уж судьба особенно расщедрится на драму. А здесь всё складывалось иначе. Варвара просто сидела за столом, склонясь над гранками; поправляла выбившуюся прядь; поджимала губы, когда замечала нелепую ошибку; иногда, забывшись, улыбалась какой-то мысли – и от этой улыбки день становился другим.

Однажды он увидел, как она помогает старому наборщику разобрать рассыпавшийся ящик с литерами.

Тот сердился, ворчал, уверял, что справится сам.

– Конечно, справитесь, – сказала Варвара. – Только к Пасхе. А газета нужна завтра.

– Женское дело – не в свинце копаться.

– А мужское, стало быть, – рассыпать его по полу?

Наборщик буркнул что-то неразборчивое, но позволил ей помочь.

Иван стоял в дверях и смотрел, как она собирает маленькие металлические буквы. Пальцы у неё были тонкие, но движения – быстрые, уверенные. Он вдруг подумал, что Варвара умеет обращаться с реальностью так же, как с корректурой: не жалуется на беспорядок, не делает из него трагедии, просто берёт и приводит всё в порядок.

Ему самому это было почти недоступно.

Он умел смотреть на хаос, страдать от него, писать о нём. Но разобрать рассыпавшиеся литеры – нет, это казалось делом другого, более взрослого мира.

Вскоре он стал приносить ей книги.

Сначала это было легко объяснить: в редакции все обменивались книгами, журналами, газетами. Он дал ей томик Фета, потом сборник стихов Полонского, потом принёс Тургенева, который, как выяснилось, она уже читала и любила.

– Вы думаете, я живу в пустыне? – спросила Варвара, принимая книгу.

– Нет. Но вы говорили, что читаете, сколько можете.

– Это не значит, что я читаю только то, что вы мне принесёте.

– Я не думал…

– Думали.

Иван улыбнулся.

– Хорошо. Думал.

Она посмотрела на него чуть мягче.

– А что вы хотите, чтобы я прочла?

Он замялся. Ему хотелось сказать: всё, что люблю я. Чтобы она увидела то же, что видит он; чтобы слова, которые волнуют его, зазвучали и для неё. Но это желание вдруг показалось слишком властным.

– Не знаю, – ответил он. – Может быть, то, что вам понравится.

– Вот это разумнее.

Через несколько дней она вернула книгу, вложив между страницами узкую полоску бумаги.

«Фет прекрасен, когда не старается быть прекрасным», – было написано её ровным почерком.

Ни подписи, ни обращения.

Иван носил записку в кармане несколько недель.

Весной Варвара согласилась пойти с ним на прогулку.

Это произошло не вдруг. Они уже несколько раз выходили из редакции вместе, иногда доходили до перекрёстка, иногда – до её улицы. Но всегда это можно было назвать случайностью: темно, дождь, одна дорога, разговор о газете.

В тот день было сухо и холодно. Над Орлом стояло высокое небо, мостовые блестели после недавнего дождя, на голых ветвях появились первые тугие почки.

Иван задержался у её стола.

– Вы сегодня спешите?

– А зачем вам?

– Я хотел… пройтись.

Она подняла глаза.

– По делу?

– Нет.

– Тогда это, должно быть, опасно.

– Почему?

– Потому что бесцельные прогулки обычно заканчиваются разговорами, которых потом стесняются.

Он почувствовал, как у него загорелись уши.

– Я не буду говорить ничего такого.

– Это ещё опаснее. Значит, вы всё уже придумали и собираетесь молчать.

Он рассмеялся – слишком громко, но Варвара всё же надела пальто.

Они пошли к реке.

Весенний Окский берег был пустынен. Вода несла ветви, щепки, прошлогодний мусор. На другой стороне темнели дома, над крышами поднимался дым. Ветер был холодный и пах рекой – сырой, тяжёлой, освобождающейся ото льда.

Некоторое время они шли молча.

Иван всё ждал подходящего момента. Но подходящий момент не приходил. Были только шаги по мокрой земле, ветер, шорох юбки, звуки города за спиной.

Наконец Варвара сказала:

– Вы сегодня необычно тихи.

– Я думаю.

– Это похвально. Обычно вы думаете уже после того, как сказали.

– Я не всегда такой.

– Иногда ещё хуже.

Он посмотрел на неё.

– Почему вы со мной всё время спорите?