Пока виден берег

– Где?

– Да тебе-то зачем? – спросила мать.

– Как зачем? Земля всегда земля.

Сергей Петрович медленно положил ложку.

– Алексей, тебе бы с той землёй, что есть, разобраться.

Отец изменился в лице.

– Спасибо за совет.

– Я не советую. Я напоминаю.

– А я, видишь ли, не просил напоминать.

– Потому и приходится.

Людмила Александровна закрыла глаза. Мария опустила голову. Ваня смотрел то на одного взрослого, то на другого, чувствуя, как в комнате становится тесно.

Сергей Петрович отодвинул тарелку.

– Ты думаешь, честь рода заключается в том, чтобы продолжать играть роль богатого помещика, когда денег нет даже на починку крыши?

– А ты думаешь, честь рода заключается в том, чтобы считать чужие деньги?

– Нет. В том, чтобы не оставлять детям одни разговоры о предках.

Отец встал.

Стул отлетел назад и ударился о стену.

– Дети мои, – сказал он, обращаясь не к детям, а ко всем сразу, – имеют отца, а не бухгалтера.

И вышел.

Сергей Петрович некоторое время смотрел на закрытую дверь. Потом тихо произнёс:

– Вот именно это и страшно.

Мать встала из-за стола.

– Вы оба неправы, – сказала она. – Но один из вас мой брат, а другой мой муж. Поэтому прошу: хотя бы в моём доме не заставляйте меня выбирать, кого из вас мне стыднее любить.

Сергей Петрович покраснел. Он хотел возразить, но не стал.

Вечером он уехал раньше, чем собирался.

После его отъезда отец два дня почти не разговаривал.

Он ходил по дому, курил у крыльца, один раз велел оседлать лошадь, но потом передумал. На третий день позвал Ваню.

– Пойдём со мной.

Они вышли за сад, туда, где дорога спускалась к низине. День был жаркий, травы стояли высокие, белые облака медленно двигались по огромному небу. Отец шёл широко, не оглядываясь. Мальчик едва поспевал за ним.

– Устал? – спросил Алексей Николаевич.

– Нет.

– Врёшь. Но правильно. Мужчина не должен сразу объявлять о своей усталости.

Они дошли до места, где начиналось поле. Отец остановился.

– Видишь?

– Вижу.

– Вот это всё… – он обвёл рукой простор перед собой. – Всё это было у нас. У Буниных. И ещё больше.

Иван смотрел на поле. Оно колыхалось под ветром, будто дышало.

– А теперь не наше?

Отец долго молчал.

– Теперь многое уже не наше.

– Почему?

– Потому что жизнь, Ваня, – хитрая штука. Думаешь, держишь её за узду, а оказывается, это она тебя ведёт, куда захочет.

– А её можно побить?

Отец рассмеялся так неожиданно, что вспугнул жаворонка в траве.

– Вот это по-нашему! Нет, её не побьёшь. Но можно не дать ей увидеть, что ты испугался.

Он положил руку сыну на голову.

– Запомни: человек может потерять деньги, дом, землю. Но если он не потерял себя – ещё не всё проиграно.

Эти слова Иван запомнил. И много лет спустя, в совсем иной стране, среди чужих улиц и чужого неба, они вернутся к нему с мучительной ясностью.

Только тогда он поймёт: иногда человек не теряет себя не потому, что оказался сильнее судьбы, а потому, что ему просто некуда больше отступать.

Летом в доме стали продавать вещи.

Не сразу и не открыто. Сначала исчезли из гостиной две картины – потемневшие портреты родственников, которых дети не знали. Потом куда-то делась серебряная сахарница. Затем перестали накрывать большой стол белой скатертью с вензелями: мать сказала, что она «в стирке», но Иван видел, как её аккуратно складывают в сундук вместе с несколькими другими вещами.

Однажды он заметил, что из библиотеки вынесли старое кресло.

– Его чинить будут? – спросил он.

– Да, – ответила мать.

Но кресло не вернулось.

В доме не произносили слова «продажа» при детях. Вместо него говорили: «отдали», «увезли», «взяли на время», «нашли покупателя». Однако Ваня уже научился слышать разницу между словами и тем, что за ними прячется.

Вещи уходили без шума.

И от этого было особенно странно.

Не было ни пожара, ни кражи, ни злого волшебника из сказки. Просто утром ты видел на полке знакомую вещь, а через неделю на её месте лежала пыль. И никто не объяснял, как можно позволить пустоте занять место того, что было твоим.

В августе пропали два старых подсвечника.

Иван долго искал их по комнатам, заглядывал в кладовую, под столы, за занавески. Наконец мать застала его у буфета.

– Что ты ищешь?

– Подсвечники.

– Зачем?

– Они были красивые.

Она села перед ним на корточки.

– Ванечка, вещи не надо любить слишком сильно.

– Почему?

– Потому что тогда они начинают болеть вместе с нами.

Он нахмурился.

– Они же не живые.

– Нет. Но память – живая.

Он не понял и этого. Ему вообще начинало казаться, что взрослые знают какие-то важные истины, но нарочно объясняют их так, чтобы дети ничего не поняли.

Осенью в Бутырки приехали гости.

Отец пригласил двух соседей-помещиков, хотя мать перед этим сказала, что в доме нет денег на лишние расходы. Алексей Николаевич ответил, что расходы бывают лишними только у людей без воображения.

– Они не чужие, – сказал он. – Люди нашего круга.

– Наш круг теперь больше похож на петлю, – тихо заметила мать.

Но гости всё-таки приехали: один – толстый, с красным лицом и привычкой громко смеяться прежде, чем договорит; другой – седой, сухой, с тонкими руками. Пили чай, потом вино, вспоминали охоты, прежних владельцев, губернские выборы, лошадей, которых уже не было в живых.

– Помните, Алексей Николаевич, вашего Вихря? – спросил краснолицый.

– Ещё бы не помнить. Такой лошади теперь не найдёшь.

– И не купишь, – вставил сухой сосед.

Отец посмотрел на него.

– Деньги – не главное.

– Пока они есть, все так говорят.

Краснолицый поспешно расхохотался, будто разговор шёл о чрезвычайно удачной шутке. Отец налил себе ещё вина.

– Мы, господа, живём в такое время, когда все только и делают, что подсчитывают. Сколько у кого земли, сколько доходу, сколько долгов. А ведь человек не цифра.

– Нет, – согласился сухой сосед. – Человек – это то, что остаётся после цифр.

На этот раз никто не засмеялся.

Иван сидел у двери, делая вид, что читает книгу. Он запомнил лица мужчин в жёлтом свете лампы: отец – красивый, сердитый, с чуть дрожащей рукой; краснолицый сосед – растерянный; сухой – почти безжалостный, хотя, может быть, именно потому и правый.

Тогда Ваня впервые почувствовал к отцу не только любовь и восхищение, но и жалость.

Это было новое, тяжёлое чувство.

Ему не хотелось, чтобы папу было за что жалеть.

Через несколько недель начался сбор яблок.

Сад оживился: женщины ходили с корзинами, дети подбирали паданцы, в сарай таскали ящики. Воздух стоял густой от запаха плодов, сухой травы, земли и дыма. Днём свет был золотистый, а по утрам на траве лежал иней.

Ивану поручили собирать хорошие яблоки в маленькую корзину и не бросать их, как он делал прежде. Работа казалась ему важной. Он ходил от дерева к дереву, выбирая плоды без червоточин и вмятин, складывал осторожно, почти торжественно.

У дальней яблони он заметил отца.

Алексей Николаевич стоял один, не снимая шляпы, и смотрел на сад. На лице его было такое выражение, будто он видит не яблони, не сарай, не женщин с корзинами, а что-то другое, скрытое за всем этим.

Иван подошёл.

– Папа, смотри, сколько я собрал.

Отец взял одно яблоко, повернул его в пальцах.

– Хорошее.

– Его продадут?

– Часть продадут.

– А часть оставят?

– Оставят.

– Для нас?

– Для нас. Для зимы.

Он помолчал, потом добавил:

– И для памяти.

Иван посмотрел на него.

– Мама тоже так говорит.

– Твоя мама во многом права, – сказал отец. – Только не говори ей, что я это признал. Она станет невыносима.

Мальчик улыбнулся.

Отец вдруг притянул его к себе. От него пахло табаком, холодным воздухом и чем-то ещё – вином ли, усталостью ли. Над ними тихо шуршали листья. Одно яблоко сорвалось с ветки и глухо ударилось о землю.

– Запоминай, Ваня, – сказал Алексей Николаевич. – Всё запоминай.

– Зачем?

Отец не ответил сразу.

– На всякий случай.

Иван поднял голову. В просветах между ветвями стояло высокое, бледное небо. Он видел сад, старый дом, отцовскую руку на своём плече, корзины с яблоками, жёлтые листья на тёмной земле.

И впервые ему пришло в голову, что всё это может когда-нибудь исчезнуть.

Не сейчас. Не завтра. Быть может, даже не при нём.

Но исчезнуть.

Он крепче сжал ручку корзины.

Глава 3. Елец

В Елец его повезли в конце лета, когда поля уже начали тускнеть, но жара ещё держалась в пыльных дорогах и в нагретых стенах станционных зданий.

Ивану было одиннадцать.

Он считал себя достаточно взрослым, чтобы не плакать при расставании, не спрашивать каждые четверть часа, скоро ли приедут, и не держаться за мать, когда она поправляла ему воротник. Но взрослость, как он успел заметить, была вещью крайне ненадёжной: утром ты мог рассуждать о ней с достоинством, а вечером вдруг почувствовать, что без знакомого скрипа калитки, без яблонь за окном, без материнского голоса дом превращается в нечто незаменимое.

Вещей ему собрали немного. Бельё, две рубахи, тёплое пальто, книги, тетради, чернильница в деревянном футляре, коробочка с перьями. В сундук положили и небольшой образок – мать завернула его в чистый платок и велела не потерять.

– Я не маленький, – сказал Иван.

– Именно поэтому и не теряй.

Отец, стоявший у телеги, усмехнулся.

– Не мучай мальчика наставлениями. В гимназии из него сделают человека.

– А если не сделают? – спросила мать.

– Тогда вернут обратно.

– Как испорченную вещь?

– Как Бунина, – ответил Алексей Николаевич. – Это, между прочим, не всегда одно и то же.

Он был в хорошем настроении, хотя по утрам последних дней раздражался по всякому поводу: то лошадь подали не ту, то ремень на сундуке оказался слаб, то Иван, по его мнению, слишком долго прощался с садом. Но теперь, когда отъезд стал фактом, отец словно решил, что грусть – это роскошь, которой семье не следует потакать.

– Учись, Ваня, – сказал он, подсаживая сына в телегу. – Латынь, французский, география – всё это дело полезное. Только смотри, чтобы из тебя не сделали чиновника.

– А кем мне быть?

Алексей Николаевич подумал.

– Кем хочешь. Но человеком.

Юлий, приехавший проводить брата, тихо сказал:

– Это, пожалуй, самая трудная наука.

Отец покосился на него.

– Вот видишь? Он уже начинает.

Юлий улыбнулся, но ничего не ответил.

Телега тронулась. Мать перекрестила сына. Мария махнула рукой. Отец стоял прямо, без шапки, хотя солнце било ему в лицо. Дом постепенно скрылся за деревьями, потом исчез сад, потом осталась только дорога.

Иван смотрел назад до тех пор, пока поворот не отрезал Бутырки окончательно.

Тогда он отвернулся.

Елец встретил его шумом.

После деревни город казался почти неприлично деятельным. По улицам ехали телеги, пролетки, подводы с товарами; торговцы перекрикивались у лавок; извозчики ругали лошадей; колокольный звон перемешивался со скрипом колёс. Дома стояли теснее, чем в деревне, окна смотрели друг на друга, люди спешили, словно каждому из них было известно нечто важное, о чём Ивану пока не сообщили.

Он приехал с отцом, но уже на следующий день Алексей Николаевич уехал обратно, оставив его на попечении родственников.

Прощание вышло коротким.

– Ну, будь здоров, – сказал отец. – Не позорь фамилию.

– А если я буду плохо учиться?

– Тогда учись хорошо.

– Это не ответ.

– В жизни, брат, редко дают ответы. Обычно дают обстоятельства.

Он обнял сына, крепко, чуть неловко, и пошёл к экипажу.

Иван стоял на тротуаре, пока повозка не скрылась за углом. Потом почувствовал, что рядом с ним никого нет, и впервые по-настоящему испугался.

Гимназия была большим каменным зданием с высокими окнами и длинными коридорами. Внутри пахло известью, мокрыми шинелями, чернилами, пылью и чем-то холодным, что не имело запаха, но ощущалось кожей.

Мальчиков здесь было много. Они ходили в форме, говорили громче, чем следовало, дрались из-за пустяков, знали школьные законы, которых не было ни в одном уставе. Кто с кем сел рядом. Кого надо бояться. Над кем можно смеяться. Кому лучше не отвечать. Как прятать недописанное задание. Где можно обменяться ножиком, маркой, куском сахара или запрещённой книжкой.

Иван вошёл в класс, держа книги обеими руками, и сразу понял, что все видят: он новенький.

– Из деревни? – спросил мальчик с веснушками, сидевший на задней парте.

– Из Бутырок.

– Это где?

– В Елецком уезде.

– Значит, из деревни.

Иван хотел сказать, что Бутырки – не деревня в том смысле, который этот мальчишка имеет в виду; что там есть дом, сад, библиотека, лошади, что его отец дворянин, а предки служили государям, когда у предков этого веснушчатого, вероятно, не было даже приличной фамилии. Но вместо этого он ответил:

– А ты из города?

– Видно же.

– Нет, не видно.

Веснушчатый прищурился.

– Ты, значит, острый?

– Нет. Просто спросил.

Сосед слева, худой мальчик с длинным носом, вдруг фыркнул. Веснушчатый посмотрел на него, потом на Ивана и решил, что драка до урока не стоит того.

– Бунин, что ли?

– Бунин.

– Ну, посмотрим, какой ты Бунин.

Это прозвучало не как угроза, а как обещание, что имя само по себе ничего здесь не значит.

Иван сел.

Ему хотелось, чтобы урок начался немедленно. Когда в классе появлялся учитель, все разговоры обрывались, и мир становился понятнее: есть доска, мел, книга, вопрос, ответ. Даже если ты не знаешь ответа, всё равно известно, что от тебя требуют.

Гораздо хуже было на переменах.

Первый учитель словесности, которого он запомнил, носил фамилию Белозёров.

Это был человек сухой, высокий, с жёлтым лицом и седыми усами. Он произносил слова медленно, словно каждое из них прежде проходило внутреннюю проверку на благонадёжность. Мальчики боялись его не потому, что он часто кричал – наоборот, Белозёров почти никогда не повышал голоса, – а потому, что умел сделать молчание наказанием.

Если ученик путался, учитель смотрел на него поверх очков и говорил:

– Продолжайте. Я жду, когда мысль найдёт вас.

После этих слов мысль, как правило, не находила никого.

В первый же день Белозёров вызвал Ивана к доске.

– Бунин. Скажите, что такое сравнение.

Иван поднялся. Он знал, что такое сравнение. Юлий объяснял ему это дома, приводил примеры, смеялся над тем, как школьные учебники умеют превращать живую речь в строевую команду.

– Это когда один предмет… – начал Иван.

– Не предмет, – перебил Белозёров. – Продолжайте.

– Когда одно явление объясняется через другое, чтобы было понятнее или выразительнее.

Учитель помолчал.

– Пример.

Иван подумал. За окном стоял сентябрьский день. В стекло ударялся жёлтый лист, ветер гнал по двору пыль.

– «Дорога белая, как полотно», – сказал он.

– Это вы сочинили?

– Нет. То есть… сейчас.

– Зачем?

– Вы спросили пример.

По классу прошёл тихий смешок.

Белозёров посмотрел на него так, что Иван мгновенно пожалел о своей прямоте.

– В гимназии, Бунин, не следует отвечать с излишней поспешностью. Поспешность в мысли часто бывает родной сестрой самоуверенности.

– Я не хотел…

– Садитесь. Три.

Три.

Иван сел, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Тройка казалась не просто отметкой. Это был знак, поставленный на нём самом, – на его голосе, на попытке сказать собственными словами.

На перемене худой сосед наклонился к нему.

– Ты не спорь с Белозёровым, – шепнул он. – Он не любит, когда отвечают не по книге.

– А если по книге плохо написано?

Мальчик посмотрел на него с сочувствием.

– Тогда особенно не спорь.

Жил Иван у родственников, в доме, где всё было чисто, чинно и чуждо.

Ему выделили маленькую комнату с железной кроватью, столом, умывальником и окном во двор. Двор был замкнутый, каменный, без травы. По утрам из кухни тянуло жареным луком, вечером хозяин дома кашлял за стеной, а хозяйка говорила прислуге таким голосом, будто каждое поручение было проявлением её нравственного превосходства.

Иван старался не мешать.

Он вставал рано, умывался холодной водой, надевал форму, завтракал быстро. За столом его спрашивали:

– Ну, как гимназия?

– Хорошо.

– Уроки понимаешь?

– Понимаю.

– Не шалишь?

– Нет.

На этом разговор заканчивался.

Иногда хозяйка замечала:

– Главное, Ванечка, не воображай о себе лишнего. В гимназиях нынче столько мальчиков, и все думают, что они особенные.

Он отвечал:

– Я не думаю.

Но именно после таких слов начинал думать: а вдруг всё-таки особенный?

Эта мысль была одновременно сладкой и стыдной. Ему хотелось быть таким, как все, чтобы не ловить на себе насмешливые взгляды, не чувствовать своей неловкости, не отличаться бедной одеждой и деревенскими привычками. Но ещё сильнее ему хотелось, чтобы однажды Белозёров, веснушчатый мальчик, хозяйка дома, весь Елец – все они вдруг поняли, что он не напрасно родился на свет.

Он не знал, как этого добиться.

Пока что он просто писал в тетрадях.

Первые стихи он начал складывать давно, ещё дома, но там они казались чем-то естественным – почти как разговор с садом или с небом. В Ельце стихи стали тайной.

Он писал их вечером, когда дом затихал.

Сначала старательно выводил строки, потом зачеркивал, потому что слова оказывались не такими, как ему хотелось. Одни были слишком красивыми. Другие – слишком простыми. Третьи звучали так, будто их написал не он, а какой-то неизвестный взрослый, который любит говорить возвышенно и не замечает, что за окном скрипит колодец.

Ему хотелось написать про деревню.

Про поле после дождя. Про мать у окна. Про запах яблок в холодном сарае. Про снег, который падает ночью и делает сад другим.

Но стоило ему взяться за перо, как вместо сада появлялись «лазурные дали», «безбрежные небеса» и «томительная грусть». Эти слова он встречал в книгах и журналах, они казались поэтическими, но всякий раз, перечитывая написанное, он испытывал досаду.

В один из вечеров он разорвал листок на мелкие куски и бросил их в печку.

– Что ты там жжёшь? – спросил из-за двери хозяин дома.

– Бумагу.

– Смотри, не спали дом.

Иван хотел ответить, что дом от бумаги не загорится, если в нём всё и так сырое и каменное. Но промолчал.

Потом достал новый лист.

Осень в Ельце была совсем не похожа на осень в Бутырках.

Там осень была широкой: поля, сад, дым за дальними крышами, долгие сумерки, в которых всё становилось больше и тише. Здесь она была зажата между стенами. Листья лежали на булыжнике, дождь стекал по водосточным трубам, лужи отражали окна, телеги проезжали так близко, что из комнаты слышался стук колёс.

Иногда Иван уходил после занятий дальше, чем разрешали.

Он бродил по улицам, заходил к соборам, стоял на мосту, смотрел, как вода несёт жёлтые листья. Город был неуютным, но в нём происходило множество чужих жизней. В окнах горел свет, за занавесками двигались люди, на базаре ругались из-за цены на рыбу, у ворот гимназии мальчишки обсуждали, кого накажут за курение.

Ему нравилось наблюдать.

Он мог по походке определить, кто идёт: чиновник, купец, гимназист, солдат в отпуске, женщина, спешащая домой, или человек, которому некуда спешить. Он прислушивался к голосам, ловил обороты речи, запоминал лица. Иногда ему приходило в голову, что у каждого встречного есть тайна, и если бы он мог спросить, то узнал бы о мире больше, чем из всех учебников.

Но спрашивать он не решался.

Вместо этого он придумывал.

Вот этот толстый купец, наверное, только что получил известие, что его сын проиграл деньги. Вот эта женщина в сером платке идёт к больному ребёнку. Вот этот старик с корзиной возвращается в деревню, где его никто не ждёт.

Придуманные истории жили в нём несколько минут, иногда весь день. Потом исчезали, уступая место другим.

К ноябрю пришли холода.

В классе топили плохо. Утром чернила в чернильницах покрывались тонкой коркой льда, и мальчики, прежде чем писать, грели их ладонями. Белозёров читал лекции о древней словесности, кутаясь в длинный сюртук, и делал вид, что не замечает, как у учеников дрожат пальцы.

На одном из уроков он велел написать сочинение: «Описание зимнего утра».

Класс оживился. Тема казалась лёгкой.

Веснушчатый мальчик сразу заскрипел пером. Худой сосед долго смотрел в окно. Кто-то шептал: «Что там писать? Мороз, иней, солнце».

Иван сидел неподвижно.

Перед ним возникло не елецкое утро с каменными крышами и дымными дворами, а Бутырки: синий снег, чёрные ветви, скрип полозьев, мать, которая отдёргивает занавеску, красное солнце в морозном тумане. Он вспомнил, как в конюшне пар идёт от лошадей. Как деревья стреляют ночью. Как на снегу видны следы зайца, и никто не знает, когда он пробежал.

Он писал быстро, забыв о классе.

Когда прозвенел звонок, Белозёров собрал тетради.

Через неделю сочинения вернули.

– Бунин, – сказал учитель. – Останьтесь после урока.

Сердце у Ивана неприятно провалилось.

Он решил, что сделал что-то не так: слишком много написал, допустил ошибки, употребил запретное слово, позволил себе лишнее. В коридоре мальчики шумно расходились, а он остался стоять у парты.

Белозёров перелистывал тетрадь.

– Вы это сами написали?

– Сам.

– Вам помогали?

– Нет.

– Брат?

– Нет.

Учитель поднял на него глаза.

– Здесь есть ошибки.

Иван молчал.

– И есть лишние слова. Но… – Белозёров снова посмотрел в тетрадь. – Тут есть наблюдение.

Он произнёс последнее слово осторожно, почти недовольно, как будто обнаружил в ученике не достоинство, а странную болезнь.

– Наблюдение, – повторил он. – Это полезнее, чем вы думаете. И опаснее, чем вам кажется.

– Почему опаснее?

Белозёров положил тетрадь на стол.

– Потому что человек, который много замечает, редко бывает доволен тем, что видит.

Иван не знал, что ответить.

– Работайте над языком, Бунин, – сказал учитель уже обычным, сухим тоном. – И не воображайте, что одно удачное сочинение освобождает вас от грамматики.

– Я не воображаю.

– Вот и хорошо. Четыре.

Выйдя из класса, Иван долго стоял в пустом коридоре.

Четыре была не бог весть какая отметка. Но она светилась в его душе ярче любой пятёрки. Потому что Белозёров увидел не только ошибки. Он увидел то, что Иван сам ещё не умел назвать.

Наблюдение.

Письма из дома приходили нерегулярно.

Мать писала мелким ровным почерком. Она спрашивала о здоровье, напоминала надевать шарф, просила не тратить деньги на пустяки, рассказывала о саде, о брате, о соседях, о том, что одна из яблонь зимой сломалась под снегом.

«Папа ездил в город, – сообщала она в одном письме, – вернулся усталый, но говорит, что всё уладится. Ты не тревожься и учись».

Иван читал эти строки много раз.

Ему было ясно: если мама пишет «не тревожься», значит, тревожиться есть о чём.

Отец писал редко. Его письма были короткими, неровными, порой начинались с разговора об охоте или погоде и заканчивались неожиданным наставлением.

«Учись французскому, – писал он. – Французы народ неприятный, но язык у них полезный».

В другом письме: «Не позволяй обижать себя. Но и сам первым не лезь: это всегда выглядит глупо».

Ещё позже: «Мать пишет, что ты хорошо сочиняешь. Это хорошо. Только помни: хлеб за стихи дают не всегда».

Иван спрятал это письмо между страницами учебника.

Он не знал, станет ли писать стихи всю жизнь. Но сама мысль, что отец знает о его сочинениях, была важна. Отец не сказал, что гордится им. Алексей Николаевич вообще редко произносил такие слова. Зато он не посмеялся.

Это уже было почти одобрением.

К Рождеству он приехал домой.

Дорога в Бутырки показалась короче, чем в августе. Или, может быть, он всю дорогу так нетерпеливо ждал, что расстояние уступило его желанию. Когда телега свернула к знакомому саду, Иван увидел дом – тот же, но вдруг ставший меньше, чем в памяти.

Он испугался этой перемены.

Как мог дом стать меньше, если он оставался тем же самым?

Мать выбежала на крыльцо, не дожидаясь, пока он войдёт. Она обняла его, прижала к себе, потом отстранила и внимательно осмотрела.

– Вытянулся.

– Нет.

– Вытянулся. И похудел.

– В гимназии все худеют.