Смерть ей к лицу. И по работе

Лера, к ее чести, даже не моргнула. Она включила свою фирменную «рабочую» улыбку — ту самую, которой на пресс-конференциях вежливо посылала въедливых журналистов куда подальше.

— Передайте молодым людям нашу искреннюю благодарность, — проворковала подруга, глядя на официанта. — Но мы предпочитаем разные напитки. И смешивать не планируем. Заберите, пожалуйста.

Я для убедительности отпила своего темного нефильтрованного, коротко и без тени улыбки кивнула парням, давая понять, что контакт не состоялся, и с наслаждением отрезала еще один кусок сочного мяса. Официант, ничуть не удивившись, ловко подхватил бутылку с бокалами и растворился в полумраке зала. Краем глаза я заметила, как улыбка на лице парня в поло слегка поблекла.

— Никакого вкуса, — констатировала Лера, возвращаясь к своему рибаю. — К тяжелому мясу присылать белое полусладкое? Дилетанты.

— И не говори. Никакого уважения к гастрономии, — фыркнула я.

Доев стейки и расплатившись, мы подхватили шуршащие пакеты и вывалились из прохладного сумрака ресторана обратно на улицу.

Весенний Питер был прекрасен. Солнце уже начало клониться к западу, окрашивая фасады домов на Лиговском в теплые, медовые оттенки. Воздух пах пылью, нагретым асфальтом, сладким дымом вейпов от проходящих мимо подростков и свежей выпечкой из ближайших пекарен.

Мой новый кашемировый джемпер приятно согревал спину, кроссовки мягко пружинили по тротуарной плитке. Мы свернули на Невский, решив прогуляться до Фонтанки.

Лера что-то увлеченно рассказывала про новую рекламную кампанию своего агентства, размахивая руками и периодически поправляя съезжающие на нос солнечные очки. Я слушала ее вполуха, щурясь на солнце и чувствуя, как внутри разливается редкое, почти забытое чувство спокойствия. Никаких душных родственников-аристократов, никаких призраков, требующих оплатить коммуналку. Только тяжесть бумажных пакетов с красивыми вещами в руках, болтовня подруги и шум просыпающегося после долгой зимы города.

Ветер со стороны канала взъерошил мои волосы, выбив несколько прядей, и принес прохладный запах речной воды. Я перехватила пакеты поудобнее, перешагнула через лужу, оставшуюся от утренней поливальной машины, и подумала, что выходной определенно удался.

***

Мы прошатались по набережным еще часа два, пока ветер со стороны Невы не начал ощутимо кусаться, напоминая, что питерский май — это все еще весьма условная весна.

Распрощались мы у станции метро. Лера, клюнув меня в щеку на прощание, упорхнула в подъехавшее желтое такси, оставив меня на шумном тротуаре. Я переложила шуршащие пакеты из ноющей правой руки в левую, выудила из кармана смартфон и набрала Никиту.

Гудки шли долго. Наконец в трубке щелкнуло, и я услышала на фоне тихий металлический лязг и негромко играющий джаз.

— Да, душа моя, — бархатисто, но с явной хрипотцой отозвался Ник. В динамике раздался протяжный, мученический стон, и я живо представила, как он прямо сейчас со скрипом разгибает спину, откидываясь на спинку своего кожаного рабочего кресла, и стягивает с головы ювелирные окуляры.

— Привет. Ты где? Паяешь какое-нибудь фамильное кольцо с бриллиантом?

— Именно его, — выдохнул Никита в трубку. — Шея просто отваливается. Заказ оказался с двойным дном — в прямом смысле. Освобожусь поздно. Но если ты меня дождешься и не уснешь с книжкой в обнимку, я мог бы заехать прямо к тебе.

Я хмыкнула, шагая вдоль дороги в сторону своей парадной.

— Смотри не сломай себе шею окончательно

Никита тихо, устало рассмеялся.

— Обещаю быть осторожным.

— Дождешься тут, уснешь, как же, — проворчала я, останавливаясь на светофоре и ежась от порыва ветра. — Мог бы, кстати, и предупредить, чтобы я морально подготовилась. А то я сегодня чуть кофе не подавилась от неожиданности.

В трубке повисла короткая пауза. Лязг металла на заднем фоне прекратился.

— Предупредить о чем? — искренне удивился Ник.

— О приглашении. Плотный конверт, золотое тиснение, куча пафоса. Твоя родня прислала мне билет в первый ряд на бал лицемерия.

— Какое приглашение, Вась? — его голос стал серьезнее, бархатные нотки сменились легким недоумением. — Я ни о каких балах не в курсе.

Загорелся зеленый. Я шагнула на зебру, обходя глубокую лужу.

— Помолвка. Ведьма из рода Черновых и колдун из рода Воронцовых. Через две недели. Я думала, ты в курсе, что у вас там планируется слияние капиталов и магических резервов.

Никита снова рассмеялся, на этот раз коротко и сардонически.

— Воронцовы? Надо же. Нет, я понятия не имел. А, подожди. Так вот почему матушка мне телефон обрывает! А я звук выключил из-за этого сложного заказа и трубку не брал. Видимо, хотела обрадовать лично.

— И даже не знаешь, кого замуж выдают? — я шла по своей улице, морщась от того, как пластиковые ручки пакета с продуктами врезаются в пальцы. — Понятия не имею, — спокойно ответил он. — У нас в роду есть парочка девиц на выданье с приличным потенциалом. Видимо, старшие решили, что пора пускать их в дело. Черновы любят устраивать из таких вещей цирк с конями. — И ты туда пойдешь? — Раз пригласили тебя, как официальную представительницу Навских, значит, приглашение прилетит и мне. Или уже прилетело, просто я не заезжал домой и не проверял почту. Пойдем вместе, душа моя. Будем стоять в углу с умным видом, критиковать чужие украшения и пугать тетушек твоим черным юмором. — Договорились, — я зажала телефон плечом. — Жду тебя вечером. Если у тебя так болит шея, так и быть, разомну. — Ловлю на слове. До вечера.

Глава 11

Я сбросила вызов, и почти дошла до своей арки, когда из соседнего двора пулей вылетел мужик в темной куртке. Он едва не снес меня, мазнул по лицу безумным взглядом, натянул капюшон и рванул вдоль по улице. Я рефлекторно отшатнулась, прижимая к себе пакеты. А следом за ним из арки выплыла женщина. Именно выплыла — ее ноги в туфлях лодочках не касались асфальта сантиметров на десять. — Держите урода! — пронзительно верещала она, размахивая полупрозрачными руками. — Полицию! Мой идеальный выходной с тихим треском накрылся медным тазом. Тяжело вздохнув, я свернула в арку. Далеко идти не пришлось — тело лежало в тени, у кирпичной стены. Женщина, на вид лет сорока. Одета явно не для прогулок по питерским подворотням: светло-серое пальто, шелковый платок на шее, идеальная укладка. Сумки при ней ожидаемо не было. Призрак метнулся обратно ко мне, заглядывая в лицо. — Девушка, вы видели?! Маньяк какой-то! Сумку вырвал! Хорошо хоть ранить не успел, у него нож был, но я увернулась! Вызовите скорую, кажется, я сознание потеряла, когда упала... Я сделала вид, что очень увлечена расстегиванием сумки. Правило медиума номер один: никогда не сообщай призраку в состоянии аффекта, что он мертв. Тем более такому уверенному в себе. Скривившись, я аккуратно поставила пакеты со своими новыми шмотками на относительно чистый край облупленной скамейки. Подошла к телу, присела на корточки. Двумя пальцами привычно нащупала сонную артерию. Кожа была еще теплой, но пульса, естественно, не было. Взгляд СМЭ автоматически скользнул по фигуре. «Увернулась она, как же», — мысленно хмыкнула я. На левой стороне груди, прямо на дорогом светлом кашемире, расплывалось темное, почти черное пятно. Края ткани были аккуратно прорезаны. Удар был один, ювелирно точный — прямо меж ребер, снизу вверх, четко в миокард. Тонким лезвием. Смерть наступила за пару секунд, давление рухнуло, поэтому она даже боли испугаться не успела. Для обычного уличного грабителя-наркомана — слишком уж профессионально. Или просто дьявольски повезло. — Девушка, вы глухая?! — надрывался призрак над моим ухом. — Я же ледяная вся лежу, простужусь! Скорую звоните! Я достала телефон и набрала номер. — Соколов, — голос следователя в трубке звучал так, будто он спал лицом в документы. — И тебе добрый вечер, Антон, — ровным, скучным голосом произнесла я. — Хватай опергруппу и дуй на Петроградку, в мой соседний двор. У меня тут жмурик свежий. В трубке раздался мученический стон: — Навская... Воскресенье. Восьмой час вечера. — Я, между прочим, просто домой шла с шопинга. И на меня буквально выбежал убийца. Женщина, приличная, ограблена. И, Антон... — я еще раз покосилась на аккуратный разрез. — Удар в сердце. Один. Очень чистый. Бери Громова и приезжайте, пока тут зеваки не набежали. Я сбросила вызов, не дожидаясь ответа, и открыла мессенджер, чтобы написать Никите: «Планы меняются. Я в соседнем дворе, жду следственную группу. Если освободишься раньше меня иди на мигалки».

Пока я убирала телефон обратно в карман, женщина продолжала возмущаться, требуя немедленно перенести ее в тепло. Я лишь плотнее запахнула пиджак, спасаясь от зябкого вечернего ветра, и достала электронную сигарету, глубоко затягиваясь фруктовым дымом. Правило медиума: нет зрительного контакта — нет проблемы.

Минут через пятнадцать тихий петербургский двор расцветил пульсирующий синий свет мигалок. Первыми прилетели патрульные, шустро натянув полосатую ленту между мусорными баками и водосточной трубой. А следом во двор вкатился помятый ведомственный «Форд».

Из машины выбрался Соколов, на ходу доставая свой неизменный блокнот, а с заднего сиденья вылез криминалист с тяжелым чемоданчиком и сразу пошел к телу, настраивая вспышку фотоаппарата. Последним вывалился Громов. Наш необъятный опер-«шкаф» сразу помрачнел, завидев труп у стены, и предусмотрительно затормозил метрах в трех. Его фобия морга и покойников была неистребима.

— Мужчина! Куда вы прете, вы мне на ногу наступили! — взвизгнула призрак, когда криминалист прошел прямо сквозь ее полупрозрачное плечо. Я едва заметно поморщилась от этих ультразвуковых частот и выпустила облако пара.

— Ну, радуй, — выдохнул Антон, подходя ко мне и бросая тоскливый взгляд на труп, над которым уже щелкала вспышка. — Дежурит сегодня Илья Петрович, он пока со своей радикулитной поясницей доедет — мы тут корни пустим. Так что рассказывай. Кого видела?

Я прикрыла глаза, на секунду вызывая в голове стоп-кадр. Моя фотографическая память всегда работала безупречно. Я вообще искренне считала ее таким же проявлением своего дара, как и способности медиума — иначе хрен бы я вызубрила всю эту зубодробительную латынь и топографическую анатомию в меде.

— Пиши, Соколов, — я открыла глаза. — Мужчина, на вид около тридцати. Рост метр восемьдесят. Выцветшая черная ветровка с оторванной нижней кнопкой. Заношенные кроссовки с красным логотипом. Над левой бровью — свежий белесый шрам. Глаза карие, зрачки расширены до состояния блюдец, явно под какими-то стимуляторами. Волосы темные, брюнет. Рванул в сторону проспекта.

Антон присвистнул, быстро строча в блокноте, а затем с уважением посмотрел на меня.

— Навская, цены тебе нет. Твоя память когда-нибудь спасет этот город. Ден! — рявкнул он оперу. — Ориентировку в дежурку, живо! И пробегись по аркам, посмотри, где висят камеры "Безопасного города".

Громов торопливо закивал, доставая рацию. Стараясь не смотреть в сторону убитой женщины и работающего криминалиста, он перевел взгляд на облупленную скамейку, где сиротливо стояли мои покупки. Край одного из бумажных пакетов от порыва ветра предательски завалился, и на свет божий наполовину высунулась коробка с крошечными оригинальными кроссовками «Найк» и упаковка белых детских носочков в мелкую полоску — размер максимум на трехлетку.

Тот самый откуп для Фили за мое дезертирство с генеральной уборки. Домовой обожал брендовые вещи своего размера и новые технологии.

Опер завис. Рация в его огромной руке замерла на полпути к лицу. Он удивленно похлопал глазами, переводя взгляд с крошечных носков на меня и обратно.

— Василиса Михайловна... — Денис неловко переступил с ноги на ногу, понизив бас до заговорщицкого полушепота. — А я и не знал. У вас... это... дети, что ли, есть?

Я проследила за его взглядом, мысленно закатила глаза и невозмутимо задвинула коробку поглубже в пакет.

— Подарок, Денис, — я отмахнулась, всем своим видом показывая, что тема закрыта. — Племяннику. Давай ориентировку передавай, пока твой беглец в метро не нырнул.

— А, понял. Да, конечно, — Громов с явным облегчением выдохнул, прижал рацию к губам и зашагал к патрульной машине, радуясь легальному поводу отойти от трупа еще дальше.

Проводив Громова взглядом, я сделала глубокую затяжку и по привычке шагнула к телу, собираясь указать Соколову на странный характер ранения. — Антон, ты глянь сюда... — Э-э-э, нет, стоять, Навская! — Соколов выставил вперед руку с блокнотом, преграждая мне путь. — Ни шагу ближе. Я удивленно подняла бровь, выпустив облако пара. — В чем дело? — В УПК, Василиса Михайловна. Статья семидесятая, — нравоучительно произнес следователь. — Ты у нас сегодня прямой очевидец. Лицо, заставшее предполагаемого преступника на месте преступления. Если ты сейчас полезешь к трупу в качестве специалиста, любой первокурсник юрфака развалит мне это дело в суде. — Антон, я просто хотела сказать, что там один ювелирный удар в миокард. Это не похоже на обычную бытовуху или грабеж наркомана. — Я ценю твое экспертное мнение, — Соколов выразительно принюхался. — Особенно с учетом того, что от моего лучшего судмедэксперта отчетливо несет темным нефильтрованным. Ты выходная, Вася. Пей пиво, покупай носки племянникам, а тут мы подождем Илью Петровича. Не порть мне протокол.

Я мысленно выругалась. Соколов был прав на все сто процентов. Бумажная бюрократия — вещь безжалостная, а терять должность из-за процессуальной ошибки в мои планы не входило.

— Как скажешь, начальник, — я примирительно подняла свободную руку, отступая на шаг. — Поняла, умолкаю. Но я тут постою, посмотрю из-за ленточки. Чисто из спортивного интереса. И подожду нашего радикулитного маэстро.

Антон только отмахнулся, возвращаясь к криминалисту, который уже расставлял желтые номерки-маркеры вокруг тела.

А тихий петербургский вечер тем временем стремительно переставал быть тихим. Пульсирующий синий свет мигалок, отражающийся от облупленной желтой штукатурки двора-колодца, сработал как магнит. Воскресенье, восьмой час — самое время для выгула собак и походов в ближайший ларек за сигаретами.

Уже через пять минут за натянутой патрульными киперной лентой собралась приличная толпа зевак.

Справа от меня пристроилась колоритная мадам в леопардовых лосинах, удерживающая на поводке истерично хрюкающего мопса. Слева два мужика в спортивных костюмах, дыша перегаром, уже выстраивали свои гениальные версии преступления, варьирующиеся от «это все мигранты» до «закладку не поделили». Какой-то прыщавый подросток нагло тянул телефон поверх ленты, пытаясь снять труп для своего телеграм-канала, пока патрульный не рявкнул на него басом.

Я задвинула свои дорогущие пакеты поближе к ногам, чтобы их не затоптали, и сделала очередную затяжку вейпом, сливаясь с толпой местных жителей.

— Что значит «к трупу»?! Какому трупу?! Вы что, ослепли?! Я здесь! — надрывался призрак убитой женщины, метаясь по оцепленному периметру.

Ее идеальная укладка слегка растрепалась, а на лице проступала та самая стадия паники, которая предшествует полтергейсту. Она кинулась к Соколову, попыталась схватить его за рукав плаща, но ее полупрозрачные пальцы просто скользнули сквозь ткань. Женщина замерла, с ужасом уставившись на свои руки. Потом она резко обернулась к толпе.

— Помогите! — крикнула она, бросаясь к ленте.

Прыщавый подросток с телефоном нечаянно сделал шаг вперед, проходя ровно сквозь ее грудную клетку. Призрак охнул и отшатнулся. И только мопс в леопардовой шлейке внезапно зашелся хриплым, паническим лаем, глядя прямо на духа.

— Мусенька, фу! Кому говорю! — зашипела хозяйка, дергая поводок. — Труп собачка унюхала, волнуется, — доверительно сообщила она мне.

Я лишь многозначительно хмыкнула. Мусенька унюхала не труп, Мусенька унюхала неупокоенную душу в состоянии тяжелого экзистенциального кризиса, но обывателю такие подробности ни к чему.

Наконец, во двор, надсадно урча двигателем, вползла старая белая «Газель» медицинской службы.

Толпа неохотно расступилась. Из пассажирской двери, кряхтя и ругая питерскую сырость, медленно выбрался Илья Петрович. Наш старейший судмедэксперт, человек старой закалки, который делал вскрытия под «Ретро FM» и помнил еще бандитский Петербург девяностых. Он нацепил на нос очки в роговой оправе, поправил потертый кожаный чемоданчик и, тяжело шаркая, направился к Соколову.

— Антоша, ну имей совесть, — скрипучим голосом завел он еще на подходе. — Воскресенье же. У меня поясницу ломит к дождю, а ты меня по подворотням таскаешь. Что тут у нас? Опять алкаши поножовщину устроили?

— Если бы, Илья Петрович, — вздохнул Соколов, пожимая эксперту руку. — Тут что-то поинтереснее. Женщина, прилично одета. На первый взгляд — ограбление, сумки нет. Но вы гляньте на ранение.

Призрак убитой, окончательно впавший в ступор от осознания происходящего, медленно подошел к собственному телу. Она стояла рядом с Ильей Петровичем и смотрела, как старый врач с кряхтением опускается на одно колено, надевает синие нитриловые перчатки и аккуратно расстегивает воротник ее дорогого светлого пальто.

Я вытянула шею, наблюдая из-за спин зевак. Давай, Петрович. Не спиши это на обычную «бытовуху».

Старик включил мощный фонарик, посветил на аккуратный разрез в районе сердца, пощупал края раны. Потом наклонился ближе, почти касаясь носом окровавленного кашемира. Толпа вокруг притихла, даже мопс перестал хрюкать.

— Интересно девки пляшут... — пробормотал Илья Петрович себе под нос, но в вечерней тишине двора это услышали все, включая меня. Он поднял взгляд на Соколова. — Антоша, а где кровище?

— В смысле? — нахмурился следователь.

— В прямом, — старик ткнул пальцем в перчатке в пятно на пальто. — Удар в сердце. Клинок узкий, обоюдоострый, вошел как по маслу. Смерть почти мгновенная. Но при таком ранении, пока сердце еще делает последние качки, должно было выплеснуть прилично крови наружу. А тут... — он снова посветил на рану. — Края аккуратные. Крови минимум, только та, что в ткань впиталась. Как будто...

Илья Петрович замолчал, хмуря кустистые брови.

— Как будто что? — поторопил его Соколов.

— Как будто клинок после удара не вытащили сразу, а провернули и подержали, работая как пробка, пока давление не упадет, — старик с трудом выпрямился, держась за поясницу. — Профессионал работал, Антон. Очень хладнокровный и с хорошим знанием анатомии. Обычный гопник так не бьет. У гопника руки дрожат и адреналин скачет. А тут — мясницкая точность.

Я довольно усмехнулась и выпустила в небо струю пара. Старая школа. Петрович, конечно, медлительный и глуховат, но глаз у него по-прежнему алмаз-острый.

— Ну всё, господа хорошие, кино кончилось! — рявкнул подошедший Громов, расталкивая зрителей своими необъятными плечами. — Расходимся! Не мешаем следствию!

Толпа недовольно загудела, но начала нехотя рассасываться.

Ко мне подошел Соколов, на ходу отрывая от специального планшета бланк. — Так, Навская, держи ручку. Читай и подписывай объяснение. Нормальный допрос под протокол проведем завтра у меня в кабинете.

Я поставила пакеты на асфальт, зажав их коленями, и быстро пробежала глазами по корявому почерку Антона. Описание убегающего мужика совпадало до миллиметра. Размашисто расписавшись внизу страницы, я вернула планшет.

— Всё, следователь Соколов. Мой гражданский долг выполнен, — я подхватила свои многострадальные пакеты, от тонких ручек которых уже невыносимо ныли пальцы. — Завтра понедельник, моя смена. Так что жду вас с Денисом в гости на Обводный.

— Умеешь ты на свидания приглашать, Навская, — криво усмехнулся Антон, пряча бумаги во внутренний карман плаща. — Иди давай, грейся.

На фоне продолжала возмущаться призрак, требуя найти ее кольцо, но я лишь плотнее запахнула новый пиджак и решительно зашагала к своей арке. Ветер с Невы пробирал до костей, кашемир спасал слабо, и единственным моим желанием было залезть в кипяток.

Ключ провернулся в замке со знакомым щелчком. Стоило мне переступить порог квартиры, как на меня обрушилась волна благословенного тепла от полов и гневный писк из коридора.

— На кого ж ты меня покинула, хозяюшка?! — Филя стоял посреди прихожей, уперев мохнатые лапы в бока. Позади него, в углу, тихо заряжался намытый до блеска робот-мойщик окон. — Бросила на произвол судьбы! Всю пыль сам изводил, все плинтуса отмывал, спины не жалея!

Я была слишком замерзшей и уставшей для воспитательных бесед. Молча скинув кроссовки, я порылась в одном из бумажных пакетов. Выудила ту самую картонную коробку с заветной галочкой и упаковку белых носков той же фирмы. И просто всучила это богатство возмущенному домовому.

Филя осекся на полуслове. Его глаза округлились. Мохнатые пальцы осторожно, почти с трепетом приоткрыли крышку. Раздался счастливый, оглушительный писк.

— Батюшки-светы! Оригинал! — домовой благоговейно погладил крошечный кроссовок, мгновенно меняя гнев на милость. — Ты ж моя лучшая хозяюшка! Кормилица! А я ведь и ужин успел сварганить, извольте откушать, всё с пылу с жару!

— Всё потом, Филь, — я устало отмахнулась, проходя мимо него в коридор и стягивая на ходу пиджак. — Оставь на плите. Я в ванну, пока у меня сосуды от холода не полопались.

Оставив абсолютно счастливого домового примерять обновку перед зеркалом, я скрылась в ванной. Включила воду почти на максимум, сыпанула в ванну горсть магниевой соли и с наслаждением выдохнула, глядя, как комнату медленно заволакивает густым теплым паром.

***

Сон отступал неохотно, но как-то подозрительно приятно.

Мой внутренний таймер, надрессированный годами дежурств, подсказывал, что до будильника еще уйма времени. А значит, спать мне бессовестно не дают.

Вчерашний ледяной майский ветер остались где-то в прошлой жизни. В этой жизни мне было очень, очень жарко.

Кто-то планомерно лишал меня остатков разума. Горячие губы мягко скользнули по плечу, задержались на шее, а длинные пальцы уверенно очертили изгиб талии, забираясь под край моей майки. Каждое движение было выверенным и неспешным — Ник трогал меня так, словно настраивал тонкий механизм.

Я тихо выдохнула и, вместо того чтобы возмутиться нарушением режима сна, сладко потянулась, выгибаясь навстречу его рукам.

— Чернов... — промурлыкала я в подушку, пока его губы спускались вдоль позвоночника. — Если ты пытаешься нащупать у меня кнопку отключения будильника, то спешу огорчить: анатомически она расположена не там.

— Я ищу скрытые резервы, душа моя, — отозвался Ник. Его голос, хриплый со сна, завибрировал у самой кожи, пуская по телу новую стайку мурашек. — И, судя по твоему пульсу, я на верном пути.

Он легко поцеловал меня между лопаток, а затем рука на моей талии собственнически потянула меня на себя. Я перевернулась на спину, жмурясь, и тут же наткнулась на его потемневший взгляд. Растрепанный, без своей идеальной укладки, теплый и пахнущий бергамотом.

— Ты обещал приехать, как только освободишься, — я лениво закинула руки ему на шею, запуская пальцы в темные волосы. — Я честно пыталась дождаться, но после ванны меня просто вырубило.

— Я заметил, — уголки его губ дрогнули в улыбке. Ник подался вперед, мягко перехватывая мои запястья и прижимая их к матрасу по обе стороны от моей головы. Его взгляд скользнул по моему лицу, задерживаясь на губах. — Ты спала так сладко, что я не решился будить тебя ночью. Но сейчас... извольте получить компенсацию за ожидание, Василиса Михайловна.

Я хотела съязвить, что принимаю компенсации исключительно натурой и без налогов, но он не дал мне договорить. Накрыл мои губы своими — требовательно, глубоко и так горячо, что все мысли окончательно вылетели из головы, оставив только пульсирующее желание.

Поцелуй, начавшийся как ленивое утреннее приветствие, быстро перестал быть томным. Он стал глубоким, собственническим и откровенно голодным.

Я ответила с не меньшим энтузиазмом. Ник наконец выпустил мои запястья, и я вцепилась в его плечи, чувствуя под ладонями горячую кожу и перекатывающиеся мышцы.

Его руки скользнули ниже, подхватывая край моей майки. Одно слитное движение — и тонкая ткань полетела куда-то на пол. Ник чуть отстранился, тяжело дыша. Его взгляд потемнел, когда он окинул меня взглядом.