Смерть ей к лицу. И по работе

— Идеальна, — хрипло выдохнул он, возвращаясь к моим губам.

Я только тихо простонала, когда его ладони уверенно заскользили по бедрам, спускаясь ниже, заставляя меня выгибаться и вцепляться пальцами в его волосы. Каждое движение было неспешным, сводящим с ума. Он слишком хорошо знал, как я реагирую на его прикосновения и ласки.

— Ник… — мой голос сорвался на позорный сип. — Если ты сейчас же не перейдешь к сути, я тебя прокляну.

— Не советую кидаться проклятьями в меня, душа моя, — усмехнулся он прямо мне в губы, наваливаясь всем своим весом, тяжелым и горячим. — Но просьбу я услышал... — резкий толчок, чувство заполненности, и мой тихий стон в ответ.

Движения Ника сначала плавные, потом с нарастающим темпом напрочь выбели все мысли из головы, оставив только чувство удовольствия и нарастающего напряжения.

Когда контроль окончательно сорвался, щиты Ника рухнули.

Воздух в спальне мгновенно стал плотным, обжигающим. На языке осел горький, электрический привкус озона и темного, агрессивного колдовства. Его магия ударила по нервам, но моя собственная сила уже рванула ей навстречу — инстинктивно, без всяких приказов.

Тягучая, ледяная энергия Грани, пахнущая травами и стылой землей, столкнулась с его жаром.

Они сплелись в один дикий, искрящийся комок, и это вышибло из меня остатки разума круче любой физической стимуляции. Я вскрикнула, выгибаясь и до боли вцепляясь пальцами в его плечи. Оргазм просто оглушил. Мир перед глазами рассыпался на контрастные вспышки, пока сила Ника тяжелой, пульсирующей волной прокатывалась по мне, выбивая из легких последний воздух. Ник глухо, рвано выдохнул куда-то мне в шею, стискивая меня в руках так, словно боялся, что я исчезну.

Меня трясло еще несколько долгих минут, пока дыхание не начало выравниваться, а всплески силы — медленно расползаться по углам.

Окончательно в реальность я вернулась только под тугими струями горячей воды.

В ванной стоял густой пар. Я прислонилась лбом к прохладному кафелю, чувствуя звенящую, кристальную легкость — словно вместе с напряжением сгорела вся накопившаяся за неделю статика.

Сзади прижался Ник — мокрый, скользкий от мыльной пены, пахнущий моим же цитрусовым гелем. Он молча забрал у меня из рук флакон с шампунем и принялся намыливать мне голову. Массировал он так бережно и приятно, что я застонала от удовольствия, позволяя за собой ухаживать.

Я прикрыла глаза, млея под его руками. И почему Зойка считает его жутким типом? Мечта, а не мужик.

— Если ты бросишь ювелирку, сможешь открыть спа-салон. Буду твоим первым и постоянным клиентом, — пробормотала я вслух.

— Эксклюзивно для вас, Василиса Михайловна, — Ник поцеловал меня в мокрое плечо и пустил струю воды из лейки мне на макушку. — Вылезай, иначе будильник зазвенит, и магия утра будет разрушена.

На кухню я выползла минут через пятнадцать, плотнее кутаясь в халат.

Кофемашина уже мерно гудела, выдавая спасительную дозу кофеина. Ник, переодевшийся в свои брюки и черную рубашку, педантично колдовал у электрочайника. Он с легким прищуром вымерял правильную температуру воды для какого-то элитного китайского чая, который домовой лично выделил ему из своих закромов.

А у плиты орудовал лопаткой Филя.

Пушистый, лохматый тип ростом мне по колено был при полном параде: фартук, ослепительно белые носки с полосками и новые, сверкающие кроссовки.

Филя ловко подкинул на сковородке блинчик и обернулся ко мне.

— Доброе утро, хозяюшка! А я вот решил испечь ваши любимые, — пропищал домовой, то и дело многозначительно и довольно поглядывая на свою обувь.

Видимо, это была благодарность за обновку. Хотя с моей стороны покупка этих кроссовок была чистой воды откупом.

Ник тем временем поставил передо мной огромную кружку отличного капучино с густой пенкой и каплей карамельного сиропа, а сам прислонился бедром к столешнице, держа в руках свою пиалу с чаем.

— Твои блины, Филипп, как всегда, произведение искусства, — элегантно кивнул Ник домовому.

— Извольте откушать, барин. И вы, хозяюшка, налетайте, — Филя от комплимента аж распушился еще больше, выставляя на стол тарелку с внушительной стопкой горячих блинов и плошку со сметаной. — А то худая совсем, ветром сдует еще.

Я хмыкнула, сделала большой глоток восхитительно горячего кофе и зажмурилась от удовольствия. Отличный мужик, хозяйственный домовой, вкусный капучино.

Идеальное утро.

***

Быстро разделавшись с блинами и поцеловав Ника на прощание, я решительно свернула утреннюю идиллию. За окном вовсю сияло солнце, обещая теплый майский день. Я влезла в светлые джинсы, накинула легкую голубую рубашку и впрыгнула в мягкие белые кеды. Поверх — тонкий бежевый тренч, и можно жить.

Моя старенькая, но верная «Вольво» завелась с пол-оборота. Я опустила стекло, впуская в салон свежий весенний ветер, пахнущий нагретым асфальтом и распускающимися почками, и влилась в плотный утренний поток на Петроградке.

Здание морга на Обводном встретило меня привычным контрастом: красный исторический кирпич снаружи и ледяное царство стерильного белого кафеля внутри. Как только я переступила порог, в нос ударил родной коктейль из запахов дезсредств, формалина и крепкого кофе.

— Утро, дядь Миш, — кивнула я хмурому санитару, который как раз катил по коридору пустую металлическую каталку. — И вам не хворать, Василь Михайловна, — прогудел он, не сбавляя шага.

В раздевалке я стянула уличную одежду, облачилась в темно-синий хирургический костюм и, стянув с запястья резинку, попыталась собрать волосы. Мелкие кудри, как всегда, застряли в ткани, пришлось с легким раздражением распутывать непослушную прядь и скрутить на затылке небрежный пучок.

Смена покатилась по накатанным, рутинным рельсам. Ничего сверхъестественного: пара «подснежников» да вчерашняя жертва с Петроградки. В соседней секции, под тихое бормотание «Ретро FM», трудился Илья Петрович.

Я методично диктовала лаборантке Галине через стекло параметры повреждений, стараясь абстрагироваться от ультразвуковых возмущений, доносящихся из секционной. — Что он делает?! Зачем он меня раздел?! Уберите от меня этого глухого старика с его жуткими ножами! Я буду жаловаться! — надрывался призрак вчерашней дамочки, кружа под потолком над собственным телом. Ее идеальная укладка окончательно растрепалась, а стадия отрицания плавно переходила в гнев. Я лишь мысленно хмыкнула. Скукота.

Ближе к обеду я засела в своей каморке без окон, упала на стул и придвинула к себе микроскоп. Дверь скрипнула, и в кабинет протиснулся следователь Соколов. Его серый пиджак выглядел так, будто Антон в нем не только спал, но и отжимался. — Жива, Навская? — выдохнул он, тяжело опускаясь на стул для посетителей. — Функционирую, — я отодвинула от себя стопку бланков. — А ты, я смотрю, держишься на чистом упрямстве. Как обещал, принес протокол допроса на подпись?

В углу кабинета воздух едва заметно дрогнул, запахло старой пылью и сургучом. — Доброго здравия, Василиса Михайловна, — материализовался у шкафа призрак следователя Геннадия. Он поморщился, прислушиваясь к причитаниям из-за стены. — Усмирите эту визгливую мещанку. У меня от ее воплей мигрень начинается, а я, между прочим, двести лет как помер. — И вам не хворать, — буркнула я себе под нос, делая вид, что ищу ручку. Соколов, естественно, ничего не заметил, приняв это на свой счет.

— Не хвораю, но близок к тому, — Антон достал из внутреннего кармана папку. — Давай, Вася, проверяй. Я с твоих вчерашних слов всё записал по приметам урода со шрамом. Надо официально оформить.

В дверь постучали, и в кабинет заглянул дядя Миша. В огромных ладонях санитар держал две пузатые керамические кружки, от которых шел густой, спасительный пар. — Держите, следователь. А то вид у вас — краше в гроб кладут, — санитар с грохотом опустил кружку перед Антоном, вторую пододвинул мне и молча удалился. — Святой человек, — искренне простонал Соколов, припадая к черному как смоль кофе.

Я сделала обжигающий глоток и быстро пробежалась глазами по строчкам, которые Антон корявым почерком вписал в бланк. — Позвольте взглянуть? — Геннадий заглянул следователю через плечо. — Какая небрежность в каллиграфии! Разве так заполняют официальные бумаги? Полицмейстер отправил бы вас в околоток писарем до скончания века!

Я прикусила щеку изнутри, чтобы не рассмеяться, и поставила размашистую подпись внизу страницы. — Держи. Ну что, взяли моего вчерашнего спринтера? — Куда там, — поморщился Соколов. — Растворился, сука. Камеры в арке заляпаны, а на проспекте он грамотно в слепую зону ушел. Ориентировки раскидали, Громов землю роет, но пока глухо. — А с телом что? Петрович тампонаду подтвердил? — я с любопытством подалась вперед. — Подтвердил. Как ты вчера и заметила — удар ювелирный. Кстати, личность мы установили, — Антон сделал еще один глоток кофе. — Антонина Ворошилова, адвокат по бракоразводным делам. Птица высокого полета. Опера сегодня утром ее сумку в мусорке нашли, в квартале от арки. Кошелька и телефона нет, зато визитница на месте. Явно заказ с грубой имитацией ограбления.

— Адвокат? Мда, дела, — я покачала головой. — Отлично. Хоть одна бумажка в деле без косяков, — Соколов с облегчением захлопнул папку. — Пойдем, покурим? А то у тебя тут формалином тянет так, что у меня мысли спиртуются. — Пойдем. Заодно воздухом подышу.

Мы вышли через заднюю дверь морга, ведущую во внутренний двор. Я накинула поверх хирургички дежурную куртку, которая висела у выхода специально для перекуров, и зажмурилась от яркого майского солнца. Достала из кармана вейп. Соколов рядом чиркнул зажигалкой, глубоко затянулся, и к запаху весенней пыли примешался резкий, горький дух табака.

Где-то за кирпичным забором шумел машинами Обводный канал, на ветке старого тополя орала ворона. Я сделала затяжку, выпустив в синее небо облако фруктового пара, и просто наслаждалась моментом тишины в перерыве между живыми и мертвыми.

— Слушай, Соколов, — я прищурилась, опираясь поясницей о нагретую кирпичную стену. — Всё забываю спросить. А что там с делом Романовой? Ну, мартовская «летунья» с крыши. Антон нахмурился, медленно выдыхая дым. — А что тебе Романова? — Да интересно просто. Кузнецов там слюной брызгал, говорил, что дело передали ему. Забрал? — я не скрывала ехидства, вспоминая его самодовольную физиономию, который спит и видит, как бы утереть всем нос.

Морщины на лбу следователя разгладились. Он усмехнулся, стряхивая пепел в ржавую урну у дверей. — Обломался Вадик. Не успел отжать. При допросе выяснилось, что потерпевшая поцапалась с подружкой из-за парня. Подруга сперва в отказ шла, мол, сцепились, но это было до крыши, и разошлись они мирно. Адвокатов дорогущих папаша нагнал. Вадик им в уши лил, что переквалифицирует всё на причинение смерти по неосторожности... А мы телефончик одного из студентов потрясли, и бац — удаленная запись. — И что там? — я переступила с ноги на ногу. — А на ней четко видно, как наша мажорка Романову с парапета толкает. Идеальное видео. Адвокаты сначала пытались напирать на самозащиту, потом на состояние аффекта, но всё мимо. Дело ушло в суд по сто пятой статье, как миленькое. Так что Кузнецов остался без медальки.

Антон сделал последнюю затяжку и затушил окурок о край урны. — Система работает, Навская. Пока мы с тобой кофе литрами хлебаем и не спим — работает. Я довольно хмыкнула. Справедливость в чистом виде, приправленная легким профессиональным злорадством.

— Приятно слышать. Давай, труженик, — я убрала электронную сигарету в карман и отлепилась от кирпичной стены. — До новых встреч. Антон обреченно махнул рукой и побрел в сторону служебной парковки, похлопывая себя по карманам в поисках ключей. А я потянула на себя тяжелую металлическую дверь, возвращаясь с залитой солнцем улицы обратно в свое прохладное царство кафеля, формалина и мертвой тишины.

Глава 12

Я защелкнула тонкий ремешок на щиколотке. Двенадцать сантиметров тончайшей шпильки — идеальное тактическое преимущество. Обычно с моим метром шестьдесят в прыжке мне приходилось смотреть на высоких колдунов снизу вверх. Сегодня я намеревалась общаться с ними, глядя прямо в глаза. Ну, или хотя бы в подбородок, или кадык. Мда.

Изумрудный шелк платья мягко скользнул по бедрам, холодя кожу. На затылке громоздилась элегантная, намертво залитая лаком конструкция. Я провела пальцем по контуру губ, проверяя стойкость помады, и подхватила с тумбочки жесткий клатч.

— Сударыня, вы сегодня на редкость… благообразны, — раздался от шкафа вежливый, чуть шелестящий голос.

Геннадий, мерцая полупрозрачным сюртуком, критически оглядел мой наряд.

— Хотя декольте, на мой скромный взгляд, излишне откровенно. В наше время приличные дамы…

— В ваше время, Гена, приличные дамы затягивали корсеты до обмороков и лечили кашель героином, — сухо отозвалась я, проверяя наличие ключей в клатче. — А мне предстоит вечер в серпентарии. Броня должна блестеть. Следи за Филей, чтобы он от скуки не перепрограммировал робот-пылесос на уничтожение человечества.

Щелкнув замком, я спустилась по старой лестнице. Каблуки гулко и ритмично отбивали шаг по каменным ступеням.

На улице, прислонившись к глянцевому черному боку своего автомобиля, меня уже ждал Ник. Идеально скроенный темный костюм, расслабленная поза, легкая полуулыбка — воплощение той самой ауры «старых денег», которую не купишь ни в одном бутике.

Он открыл передо мной пассажирскую дверь, и в его темных глазах мелькнуло откровенное, собственническое восхищение.

— Душа моя, — бархатисто произнес Никита. — Ты планируешь сегодня убивать одним только взглядом?

— Я планирую профессионально вскрывать взглядом любого, кто попытается втянуть меня в светскую беседу о погоде, — хмыкнула я, аккуратно садясь на кожаное сиденье.

Ник обошел капот, сел за руль и, прежде чем завести двигатель, потянулся ко мне. Его прохладные пальцы невесомо коснулись моей ключицы, поправляя цепочку. В ложбинке лег тяжелый кулон — крупный двуцветный сапфир, наполовину глубоко-зеленый, наполовину льдисто-голубой. Идеальное попадание в мою гетерохромию и чертовски дорогой подарок.

— Тебе идет, — мягко сказал Ник. — И каблуки тоже. Теперь мне не нужно наклоняться, чтобы поцеловать тебя в макушку. — Он весело хмыкнул уворачиваясь, когда я решила его стукнуть за подколку.

Машина плавно влилась в вечерний поток Петроградки. Я нащупала в клатче плотный конверт с золотым тиснением. Приглашение.

— До сих пор не верю, что мы тратим на это вечер пятницы, — вздохнула я, глядя на мерцающие за окном фонари. — Могла бы сейчас сидеть дома, пить чай и смотреть, как Филя катается на пылесосе.

— Двадцатое мая, Вася, — напомнил Ник, выруливая на набережную. — Помолвка моей кузины Екатерины и наследника Воронцовых Алексея. Альянс двух древних семей.

— Да-да, праздник тщеславия.

Я могла бы отказаться. Но конверт был адресован «Главе рода Навских». Технически, весь мой великий род сейчас состоял из меня одной, но в Высшем обществе Иных такие вещи не игнорируют. Не прийти по официальному приглашению — значит показать неуважение или, что еще хуже, слабость. Моя прабабка Марфа, царство ей мертвецкое, такие мероприятия презирала и игнорировала, но она могла себе это позволить. У нее был настолько поганый характер и такая репутация, что с ней предпочитали не связываться. Если бы на этих приемах устраивали турниры по токсичности, Марфа брала бы кубки экстерном. Я явно пошла в нее, но свой авторитет мне еще предстояло цементировать.

— Кто там вообще будет? — спросила я, наблюдая, как мы проезжаем мимо гранитных спусков к воде.

— Весь ковен, разумеется, — спокойно перечислял Ник, не отрывая взгляда от дороги. — Делегация от огненных змеев. Старейшины упырей. Пара бесов из диаспоры. Птица Сирин - Валерия Ларина, обещала исполнить приветственную песнь в честь молодых.

Я поморщилась, словно у меня разом заболели все зубы.

— Только не Сирин, — я выразительно закатила глаза. — В прошлый раз на осеннем равноденствии она так завывала на верхних нотах, что я всерьез прикидывала, не сделать ли мне профилактический прокол барабанных перепонок скальпелем. Вот за что я люблю свою работу — покойники не поют. И не меряются родословными.

Ник тихо рассмеялся, его рука легла на мое колено поверх изумрудного шелка.

— Потерпи, душа моя. Сделаем реверансы, продемонстрируем всем, что род Навских засвидетельствовали свое почтение, выпьем коллекционного вина и уедем. Ты же знаешь, я сам не люблю эти сборища. Хотя на одном таком я встретил тебя, — я тепло улыбнулась на это замечание.

Мы свернули на закрытую территорию загородного поместья. Воздух здесь был густым, тяжелым от обилия разномастной магии. Иллюзии, скрывающие особняк и прилегающий парк от случайных магловских глаз, потрескивали на границе восприятия. Парковка уже пестрела премиальными авто.

Я глубоко вдохнула запах хвои и чужого пафоса. Отпустила напряжение в плечах, нацепила на лицо свое самое непробиваемое, цинично-вежливое выражение, с которым обычно сообщала следователям причину смерти, и приготовилась выйти в свет.

Тяжелые дубовые двери особняка Воронцовых бесшумно распахнулись перед нами, стоило только приблизиться. Навстречу тут же ударил плотный, сбивающий с ног коктейль запахов: тяжелые нишевые парфюмы, озон от сконцентрированной в одном месте магии и легкая, едва уловимая нотка серы.

Я машинально крепче сжала локоть Ника. Мои шпильки бесшумно утонули в густом ворсе ковра, устилающего холл.

Внутри яблоку негде было упасть. Огромный зал с лепниной и хрустальными люстрами гудел, как растревоженный улей. Я привычно скользнула взглядом по толпе, мысленно сортируя присутствующих, как на сортировочной станции. Профессиональная деформация, ничего не попишешь.

У мраморных колонн кучковались упыри. Бледные, с идеальной осанкой и немигающими взглядами. Никакого киношного пафоса с блестящей на солнце кожей, просто очень тихие, холодные ребята, потягивающие из хрустальных бокалов густую темно-бордовую жидкость. Я искренне надеялась, что это коллекционное «Бордо».

Бесы из столичной диаспоры ничем не отличались от успешных топ-менеджеров с Лиговского проспекта. Дорогие часы, хищные улыбки, цепкие взгляды. Между гостями юркими тенями сновала прислуга — мелкие бесы в строгих ливреях, с неестественной скоростью разносящие подносы с закусками.

У бара искрило. Там обосновалась делегация огненных змеев. Местные инкубы, питающиеся чужой похотью, откровенно фонили жаром и густым ароматом корицы и мускуса. Возле них уже крутились несколько молоденьких ведьмочек с покрасневшими щеками.

Кстати, о ведьмах. Для нас время замирает на отметке тридцать пять — сорок лет. Биологические часы останавливаются, оставляя до поры, до времени в вечном, законсервированном расцвете сил. Поэтому зал напоминал сборище неприлично разношерстных и моложавых людей.

Вон у фуршетного стола Совет ковена. Ядвига Ильинична, наша Баба Яга и по совместительству владелица сети клиник эстетической хирургии, выглядела максимум на тридцать восемь. Идеальный платиновый блонд, строгий костюм.

Чуть поодаль я заметила знакомую копну дредов, скрученных в сложную прическу. Зоя, моя травница из салона. Она неловко переминалась с ноги на ногу в непривычно строгом платье, явно навязанном ее матерью Ларисой, которая стояла рядом и с гордым видом кивала кому-то из старейшин. Я поймала тоскливый взгляд Зои и ободряюще ей подмигнула. Держись, сестра.

— Готова? — тихо спросил Ник, склонившись к моему уху. — Сейчас начнется полоса препятствий. Мама нас заметила.

Я мысленно досчитала до трех.

Надежда Чернова, мать моего любовника, пробиралась к нам сквозь толпу с грацией ледокола. Высокая, невероятно стройная, она напоминала мне идеальный наглядный материал из учебника по остеологии — ни грамма лишнего жира, острые ключицы, точеные скулы. Рядом с ней я, с моим невысоким ростом, пышной грудью и крутыми бедрами, обтянутыми изумрудным шелком, чувствовала себя ожившей картиной Рубенса.

Следом за ней, как скала, возвышался отец Ника — Владимир Чернов. Высокий, статный проклятийник с той же аристократичной горбинкой на носу, что и у сына.

— Никита, — Надежда подставила сыну напудренную щеку для поцелуя. Ее холодный взгляд серых глаз скользнул по мне, сканируя с ног до головы, и на долю секунды задержался на кулоне. Губы сжались в тонкую линию. — Василиса. Не ожидала, что ты найдешь время в своем... специфическом графике. Как там твои... пациенты? Все еще молчат?

Я мило улыбнулась, чувствуя, как ногти впиваются в жесткий каркас клатча. Надежда не упускала случая напомнить, что считает мою работу в морге грязной, а меня саму — неподходящей партией для их Рода.

— Здравствуйте, Надежда Николаевна. Владимир Алексеевич, — я вежливо кивнула отцу Ника, и тот ответил сдержанным, но вполне миролюбивым полупоклоном. Затем я вернула взгляд к Черновой-старшей. — Пациенты не жалуются, спасибо. Идеальная дисциплина. Никто не сплетничает и не страдает снобизмом. Очень освежает нервную систему.

Владимир Алексеевич едва заметно хмыкнул и отпил из своего бокала. Надежда сузила глаза.

— Изумрудный, — протянула она, словно не услышав моей шпильки. — Довольно смелый выбор для твоей... комплекции, Василиса. Он так подчеркивает... все.

— Он подчеркивает глаза, мама, — бархатным, но не терпящим возражений тоном перебил ее Ник. Его рука по-хозяйски скользнула на мою талию, прижимая к себе чуть крепче, чем требовали рамки приличия. — И, на мой скромный взгляд, сидит безупречно.

— Разумеется, дорогой, — процедила Надежда, хотя в ее тоне читалось «я бы надела на нее мешок». — Владимир, нам пора засвидетельствовать почтение Воронцовым. Никита, я жду, что ты подойдешь к нам позже.

Она развернулась на каблуках и поплыла в сторону хозяев вечера, уводя за собой мужа.

— Минус одна проблема, — выдохнула я, когда они растворились в толпе. — Она когда-нибудь перестанет смотреть на меня так, будто я пришла к вам домой и расчленила кота на персидском ковре?

— Никогда, — весело отозвался Ник, перехватывая с подноса пробегающего мимо беса бокал шампанского. И вложил его в мою руку. — Но она прекрасно знает, что если перегнет палку, я перестану приезжать на воскресные обеды. Выпьем, душа моя? За то, что мы пережили первые пять минут.

Я сделала глоток. Ледяные пузырьки обожгли горло, оставляя приятное фруктовое послевкусие. Ник стоял рядом, держа в руке хрустальный бокал с обычной водой без газа. Бесшумно снующие бесы-официанты уже поняли, что предлагать ему алкоголь бесполезно.

Я задумчиво провела пальцем по влажному краю своего бокала и посмотрела на Никиту.

— Знаешь, сколько я тебя знаю, ни разу не видела тебя пьющим, — заметила я, слегка понизив голос, чтобы не перекрикивать гул зала. — Это какой-то пунктик аристократии? Или ЗОЖ?

Ник усмехнулся, и в уголках его глаз залегли теплые морщинки.

— О, Вася, ты даже не представляешь, какая бурная у меня была молодость, — бархатисто протянул он.

Я скептически выгнула бровь, изучая его своими разноцветными глазами.

— Да ладно? Так ты в завязке? Клуб анонимных колдунов?

Улыбка медленно, словно нехотя, сползла с его лица. Темные глаза стали казаться почти черными, впитывая свет хрустальных люстр.

— Можно и так сказать, — тихо ответил он, глядя куда-то сквозь толпу гостей. — С моим даром... вообще лучше не употреблять спиртное. Контроль слабеет. Однажды это очень плохо кончилось.

Он замолчал, и повисшая пауза оказалась тяжелее гранитной могильной плиты. Я работаю с последствиями чужих ошибок каждый день и прекрасно знаю, как выглядят люди, которых гложет вина. Лезть в душу с хирургическим долотом прямо сейчас, посреди этого бала тщеславия, было бы верхом идиотизма.

Я понятливо кивнула, отпивая еще шампанского, и плавно сменила тему:

— Хм. А где вообще виновники сего торжества? Ради кого мы втиснулись в эти костюмы?

Ник благодарно выдохнул. Тень воспоминаний слетела с его лица, он снова мягко улыбнулся и окинул взглядом огромный зал.

— Видимо, еще не все в сборе. Воронцовы любят театральные выходы. О, посмотри-ка, — он кивнул в сторону фуршетных столов. — Тебе Ядвига машет. Пойдем поздороваемся.