Смерть ей к лицу. И по работе

Он мечтательно закатил глаза, и на его лице появилась такая искренняя, мягкая улыбка, что я невольно замерла. В морге я видела сотни мертвецов. В этот кабинет приходили десятки призраков. Но почти все они были изувечены злобой, обидой, жаждой мести или жадностью, как та же Алиса. Николай был другим. Глядя на его светившийся изнутри силуэт, я вдруг абсолютно четко поняла: этот нелепый, болтливый мужичок при жизни был по-настоящему, безоговорочно счастлив.

— И вот... меня не стало, — улыбка медленно сползла с его лица, уступая место той самой тоске, которая и не пускала его за Грань. — А Софочка осталась. Одна, понимаете? Я не могу ее так бросить.

Николай посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде читалась такая мольба, что мой внутренний циник поперхнулся заготовленной язвительной репликой и тактично заткнулся.

— Пожалуйста, позвоните ей. Передайте от меня послание. Она вам заплатит за прием, не сомневайтесь, мы люди честные! Скажите ей... — голос призрака дрогнул. — Скажите, чтобы Антона — это мальчик из подшефного детдома, мы его усыновить хотели, да всё бумаги не успевали оформить... Пусть возьмет над ним опеку. Пусть не будет одна. Умоляю вас. Если она согласится, я смогу уйти спокойно. И буду просто ждать мою Софочку там. За Гранью.

В кабинете повисла тишина. Только тихо потрескивали черные свечи. Я смотрела на Николая, прикидывая, насколько сильно я нарушу собственные правила, если ввяжусь в эту историю. С другой стороны, отказывать духу с такой чистой привязкой было чревато — он же мне всю оставшуюся жизнь будет в машине песни из «Привидения» петь.

Я тяжело вздохнула, потянулась к ящику стола и достала свой рабочий смартфон.

— Диктуй номер своей Софочки, Ромео, — сдалась я. — И учти, если она решит, что я телефонная мошенница, объясняться с ней будешь сам.

Я взяла в руки телефон, разблокировала экран... и со стуком положила его обратно на стол.

— А как же... — растерянно моргнул Николай, подавшись вперед.

Я тяжело поднялась с кресла, потирая затекшую шею, и, развернувшись к призраку спиной, начала нащупывать непослушную молнию на бархатном платье.

— Подумай сам, Коля, — спокойно сказала я, направляясь в сторону кладовки. — Твоей жене только сегодня сообщили, что ты умер от инфаркта. Как думаешь, в каком она сейчас состоянии? И что она мне ответит, если какая-то левая тетка позвонит ей на ночь глядя и начнет вещать загробным голосом про духов? Либо пошлет по известному адресу, либо полицию вызовет.

Призрак понуро опустил голову.

— Вы правы... Она, наверное, плачет сейчас, — тихо произнес он, послушно плывя за мной по коридору. На пороге тесной подсобки он замер и, как истинный джентльмен, деликатно отвернулся к стене, разглядывая выцветшие обои.

Я с облегчением стянула тяжелое платье, бросив его на стул

— А когда тогда? — донеслось из-за двери.

— Завтра, — я влезла в свои любимые потертые джинсы, натянула черную водолазку и засунула ноги в массивные ботинки, на ходу затягивая шнурки. — После обеда я ей позвоню и приглашу сюда, в салон. С тебя — выдать мне какую-нибудь личную информацию. Какую-то мелочь, тайну, о которой знали только вы двое, чтобы она не бросила трубку сходу. А как приедет — я всё ей передам в лучшем виде.

— Я придумаю, Василь Михайловна! Обязательно придумаю! — радостно заверил стену Коля.

Я накинула косуху, подхватила рюкзак и вышла в торговый зал.

Зоя уже закончила возиться со ступкой и теперь методично протирала стеклянные витрины тряпкой, пахнущей чем-то цитрусовым.

— Зой, что у нас на выходные по записи? — спросила я, притягивая к себе пухлый журнал в кожаном переплете. Суббота и воскресенье в морге у меня были законными выходными, так что я могла позволить себе побыть Мадам Элеонорой.

— К 11 утра придут за заказом парочка туристов, за амулетами от сглаза, потом гадание на Таро для какой-то студентки, — Зоя откинула со лба длинный дред, украшенный деревянными бусинами. — А после обеда свободно.

Я пробежалась глазами по строчкам, водя пальцем по бумаге.

— Отлично. На субботу на два часа дня бронируй время. Будет особенная клиентка.

— Опять какой-нибудь жмурик с работы привязался? — меланхолично уточнила травница, пряча тряпку под прилавок. Специфику моей деятельности она знала отлично.

— Вроде того. Очень романтичный и болтливый, — хмыкнула я. — Всё, закрываемся. У меня от этого бархата, чужих семейных драм и духов мигрень начинается. Хочу домой и бокал вина.

Зоя согласно кивнула, выключила верхний свет, оставив только дежурную неоновую вывеску в окне, и мы вышли на улицу.

Петербург встретил нас мелкой, противной моросью и светом уличных фонарей, отражающимся в лужах на Гороховой. Мы попрощались, Зоя нырнула в арку двора-колодца, по пути к метро, а я пошла к припаркованной машине.

Естественно, я ехала домой не одна. Николай, воодушевленный тем, что его миссия сдвинулась с мертвой точки, просочился на пассажирское сиденье и всю дорогу без умолку трещал. Он рассказывал, какие пироги с капустой печет его Софочка, как они ездили в Карелию в две тысячи десятом году и как он однажды чинил ей фен.

Но, на удивление, меня это больше не бесило. Под мерный скрип дворников и тихий, счастливый бубнеж призрака я рулила в сторону Петроградки и думала, что завтрашний день обещает быть хотя бы не бессмысленным.

Дорога до Петроградки заняла около получаса. Я припарковалась во дворе старого фонда, заперла машину и, ежась от сырого петербургского ветра, шагнула в парадную. Николай, не умолкая ни на секунду, плыл следом, игнорируя ступени и просачиваясь сквозь перила.

Я повернула ключ в тяжелой двери своей квартиры. В лицо тут же пахнуло уютом, легким ароматом кофе и благословенным теплом полов, которые я всегда оставляла включенными на минимум.

— ...и вот я этот фен изолентой замотал, а Софочка смеется и говорит... — вещал Николай, плавно проходя сквозь закрытую дверь прямо мне в спину.

Я со вздохом скинула рюкзак на пуфик, стянула влажную от мороси куртку и принялась расшнуровывать массивные ботинки.

В этот момент из коридора, ритмично жужжа щетками, выехал черный круглый робот-пылесос. На нем, скрестив короткие волосатые ножки, обутые в крошечные, но абсолютно аутентичные кроссовки «Nike», восседал Филя.

Пылесос уперся бампером в мой ботинок, пискнул и развернулся. Филя недовольно крякнул, спрыгнул на пол и упер руки в бока.

— Опять приблудного притащила? — сварливо поинтересовался он, буравя Николая маленькими глазками из-под кустистых бровей. — Ходют и ходют. А от них, между прочим, температура в помещении падает! Конденсат на ламинате выступает! Кто потом разводы оттирать будет? Снова я?

Коля осекся на полуслове. Его полупрозрачная челюсть медленно поползла вниз.

— Ой... — выдохнул он, тыча в Филю пальцем. — А вы... Домовой? Прямо настоящий? Как в сказке? А почему в кроссовках?

Филя оскорбленно фыркнул, поправил язычок на правом «найке» и гордо вздернул нос: — Темнота. Это «Джорданы». Лимитированная коллекция.

Не успел Николай переварить информацию о модных тенденциях нечисти, как из стены, разделяющей прихожую и гостиную, плавно выплыл Геннадий.

Прижизненный следователь сыскной полиции девятнадцатого века выглядел, как всегда, безупречно: сюртук, жилет, аккуратные бакенбарды и строгий, педантичный взгляд. В гостиной фоном бубнил телевизор — Гена смотрел очередную серию «Улиц разбитых фонарей», возмущаясь непрофессионализмом современных оперов.

— Василиса Михайловна, смею поинтересоваться, что за шум? — Геннадий поправил невидимое пенсне и смерил Николая оценивающим взглядом. — Я как раз анализировал методы дознания капитана Ларина... Ба! Да у нас гость.

Коля перевел ошарашенный взгляд с домового в кроссовках на призрака в сюртуке.

— Честь имею, Геннадий Христофорович, бывший судебный следователь, — Гена учтиво, но с достоинством кивнул. — Вас, сударь, изволили отправить на тот свет злоумышленники? Кистень в подворотне? Подброшенный яд? Смею надеяться, преступник оставил следы?

Николай, окончательно сбитый с толку таким напором, заморгал. — Какой кистень? — растерянно пробормотал он. — У меня инфаркт. В машине ехал, и мотор... того. Остановился.

Лицо Геннадия мгновенно утратило всякий интерес. Он разочарованно вздохнул и сложил руки за спиной.

— Какая невероятная скука, — протянул следователь. — Скончаться от естественных причин — это, право слово, моветон в нашем положении. Никакой интриги. Никакой работы для ума. Просто остановилось сердце... Фи.

— Эй, полегче! — возмутился Коля, стряхивая с себя оцепенение. — Какое еще «фи»? У меня, между прочим, Софочка осталась! И бизнес! А вы тут разоделись, как в театре, и нос воротите!

— Мой костюм, сударь, соответствует моей эпохе и статусу! — вспыхнул Геннадий, делая шаг к Николаю. В коридоре ощутимо похолодало.

— А эктоплазмой мне тут не трясти! — рявкнул Филя, замахиваясь на обоих призраков крошечным кулачком. — Устроили тут коммуналку! Валите в гостиную ссориться, у меня там еще не помыто!

Я молча прошла мимо этой сюрреалистичной компании в ванную, стащила через голову водолазку и бросила ее в корзину для белья. Открыла кран, дождалась, пока пойдет горячая вода, и с наслаждением начала намыливать руки, смывая с себя запахи дешевого сандала и тяжелого дня. Из коридора доносились обрывки жаркого спора. Николай пытался объяснить Геннадию принципы работы акционерного общества, Геннадий требовал назвать хотя бы одного подозреваемого в отравлении, а Филя громко сетовал на то, что с этой нежитью никакой робот-пылесос не справится. Я вытерла руки пушистым полотенцем, переоделась в пижаму и прошла на кухню с ее хромированными поверхностями в стиле хай-тек. Достала из холодильника контейнер со вчерашней пастой и бутылку белого сухого. Щелкнул штопор. Вино полилось в бокал, покрывая стекло легкой испариной.

Я сделала большой глоток, чувствуя, как приятная кислинка остужает горло, а напряжение в плечах немного отпускает. Дом, милый дом. Дурдом, конечно, но зато свой.

Глава 9

Утро встретило меня тяжелой, чугунной головой и ощущением битого стекла под веками. На электронных часах над плитой светились красные цифры: 8:00.

Выспаться не вышло от слова «совсем». Моя новоиспеченная коммуналка буянила полночи. Сначала Геннадий с Николаем до хрипоты (в случае Гены — до фантомного шелеста) спорили об экономике и раскрываемости преступлений, а потом Филя включил им по телевизору какой-то старый детектив про ментов. К трем часам ночи эта странная троица почти сроднилась, дружно критикуя киношных оперов, и затихла только под утро.

Я сидела на барном стуле в кухне, кутаясь в теплый халат, и хмуро сверлила взглядом хромированную вытяжку. Кофемашина натужно зажужжала, выплюнула облачко пара и налила в мою любимую кружку двойной эспрессо с густой молочной пенкой. Рядом, встав на табуретку у индукционной плиты, притихший Филя жарил яичницу. Сковородка аппетитно шкварчала, по кухне плыл запах сливочного масла и бекона.

Сегодня предстояла смена в «Лавке чудес». У Зои по графику законный выходной, так что отдуваться с маглами придется самой. К одиннадцати должны зайти за готовым защитным амулетом, потом еще клиентка на расклад Таро... Но главная проблема парила прямо над кухонным столом.

Николай.

Призрак наворачивал нетерпеливые круги под потолком. Он был готов ехать, спасать, передавать послания и усыновлять детей прямо сейчас. А я глотала обжигающий, горьковатый кофе и ломала голову над тем, как вытащить Софочку в салон, чтобы не получить к обеду второй труп. Жена только вчера потеряла мужа. И тут звонок с того света с ценными указаниями. Идеальный рецепт для обширного инфаркта.

— Василь Михайловна, — не выдержал Коля, зависая напротив моего лица так близко, что пенка на кофе слегка осела от потустороннего холода. — Софочка жаворонок. Она всегда в шесть тридцать встает. Можно уже звонить! Честное слово, она не спит.

— Коля, — я потерла переносицу пальцами, чувствуя, как пульсирует жилка на виске. — Она, может, и не спит. Но если я просто скажу: «Здрасьте, ваш муж с того света велел вам усыновить Антона», она решит, что я телефонный мошенник, и бросит трубку. Нам нужен пароль. Секрет. Какая-то деталь, от которой у нее не остановится сердце, но которая убедит ее приехать ко мне в салон.

Николай замер в воздухе, смешно наморщив полупрозрачный лоб.

— Секрет... — пробормотал он, теребя лацкан своего бестелесного пиджака. — О! Знаю! Скажите ей про синего кита!

Я поперхнулась кофе. — Какого еще кита? Коля, ты издеваешься? Это звучит как пароль для секты.

— Да нет же! — замахал руками призрак. — У Софочки была любимая копилка в виде пузатого синего кита. Жуткая совершенно! Нам ее кто-то на свадьбу подарил. И когда мы в двухтысячном году переезжали в новую квартиру, кит таинственно исчез. Я тогда сказал Софочке, что его, наверное, грузчики грохнули и втихаря осколки вымели. Она так расстроилась... А на самом деле, это я его в мусоропровод спустил! Терпеть не мог эту страхолюдину! Скажите ей: «Коля признается, что это он выбросил синего кита при переезде». Об этом вообще никто в мире знать не может!

Я с сомнением посмотрела на сияющего Николая. История была дурацкой, предельно бытовой и именно поэтому — идеальной. Ни один аферист до такого не додумается.

— Ладно. Кит так кит. Признание века просто.

Я отставила пустую кружку, соскользнула с барного стула и пошлепала босыми ногами по теплому полу в прихожую. Мой рабочий кнопочный телефон (никаких смартфонов с геолокацией и выходом в интернет для салона) лежал на дне рюкзака. Выудив аппарат, я вернулась на кухню и снова уселась за стол.

Филя как раз сдвинул шкварчащую яичницу на тарелку, молча придвинул ко мне вилку, после чего тактично спрыгнул с табуретки и ретировался в коридор.

Я сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями. Открыла блокнот, куда вчера вечером записала продиктованный Колей номер. Выдохнула, чувствуя, как от неприятного предвкушения слегка вспотели ладони, и быстро, пока не передумала, набрала цифры.

— Ну, с богом, — пробормотала я и нажала на кнопку вызова, сразу включив громкую связь, чтобы Николай тоже слышал.

Гудки потянулись медленно, тягуче. Раз. Два. Три...

И тут на том конце щелкнуло. — Да? — раздался тихий, совершенно вымотанный, хриплый от слез женский голос.

Я откашлялась, автоматически выпрямляя спину, и переключила регистр на глубокий, бархатный голос Мадам Элеоноры.

— София... Примите мои самые искренние и глубокие соболезнования, — плавно, с легкой долей отстраненной скорби произнесла я в трубку. — Я понимаю, как вам сейчас тяжело, но я должна просить вас приехать сегодня ко мне в салон. Это вопрос исключительной важности.

— Вы кто? — на том конце провода повисла растерянная пауза. — Какой еще салон? Журналисты, что ли?

— Как бы вам сказать... — я чуть сбавила мистический пафос, чтобы не спугнуть вдову окончательно. — Мое имя Мадам Элеонора. Я медиум. И у меня есть для вас послание. От вашего супруга, Николая.

Тишина, последовавшая за моими словами, была такой плотной, что ее можно было резать скальпелем. А потом скорбь в голосе вдовы мгновенно испарилась.

— Какое, нахрен, послание?! — рявкнула Софочка с такой пролетарской яростью, что динамик старенького телефона жалобно хрипнул. — Вы там совсем охренели?! У меня муж вчера умер, а вы мне тут спектакли разыгрываете?! Кто вам номер дал?! Я сейчас полицию вызову, твари бессовестные!

Я мысленно хмыкнула, отодвигая телефон чуть подальше от уха. А Софочка-то оказалась с зубами. Вовсе не та воздушная, беспомощная фея с «лапками», не способная передать показания счетчиков, какой ее всю дорогу расписывал муж.

Я покосилась на призрака. К моему удивлению, Николай ни капли не смутился тем, что его ненаглядная кроет меня матом. Наоборот — он прищурился от нескрываемого удовольствия, гордо выпятил полупрозрачную грудь и расплылся в глупой, нежной улыбке. На его лице крупными буквами читалось: «Видали, какая женщина? Огонь!».

— София, я понимаю ваши чувства и вашу реакцию, — невозмутимо, как танк, продолжила я гнуть свою линию. — Но Николай очень просил передать вам одну вещь, чтобы вы поверили. Он просил сказать, что в двухтысячном году, при переезде, грузчики были ни при чем. Это он самолично выбросил копилку... пузатого синего кита... в мусоропровод.

На том конце провода раздался резкий, судорожный вздох. А затем воцарилось абсолютное молчание. Только слабое, прерывистое дыхание выдавало, что трубку еще не бросили, и Софочка судорожно переваривает информацию, которую просто физически не мог знать ни один мошенник в мире.

— Гороховая улица, «Лавка чудес», — мягко, но настойчиво добила я, пока она не опомнилась. — Я жду вас сегодня. К двум часам.

Не дожидаясь ответа, я нажала на красную кнопку и бросила телефон на стол. Выдохнула, возвращаясь к своему нормальному голосу.

— Ну вот, — я подцепила вилкой кусок еще горячей яичницы, чувствуя, как сводит желудок от голода. — Наживка заброшена. Готовься, Ромео. В два часа у тебя свидание с женой. Если, конечно, она не приедет на Гороховую вместе с нарядом ОМОНа.

К двум часам дня я уже окончательно запарилась. В кабинете было душно, бархатное платье липло к лопаткам, а под тяжелым брюнетистым париком немилосердно чесалась макушка.

Только что за дверь выпорхнула девятнадцатилетняя студентка, которой я делала расклад на Таро. Никакой магии и связи с потусторонним миром в этом процессе не было и в помине — исключительно психология, холодное чтение и статистическая вероятность. Ну о какой, скажите на милость, «великой и единственной любви до гроба» можно бредить на втором курсе? Лучше бы об учебе думала и латынь зубрила, честное слово. В морге потом такие «влюбленные» ординаторы в обмороки падают, потому что вместо учебников романы читали.

Я со вздохом собрала картонные прямоугольники в колоду, сунула их в деревянную шкатулку и стерла со лба испарину.

Время близилось к назначенному сроку. На часах — без пяти два.

— Она придет. Точно придет. Софочка очень пунктуальная, — мантрой бубнил Николай, наворачивая нервные восьмерки между потолком и хрустальным шаром. — Она не могла проигнорировать кита... Ой, а вдруг у нее давление подскочило?

— Сядь, Коля, в глазах уже рябит от твоего мельтешения, — поморщилась я, поправляя колючую вуаль.

Резкий, требовательный звон колокольчика над входной дверью заставил меня выпрямиться. Я глубоко вдохнула, напуская на себя вид таинственной Мадам Элеоноры, встала из-за стола и вышла из полумрака кабинета в торговый зал.

Я распахнула тяжелую бархатную портьеру и... замерла, непроизвольно задрав голову.

Сам Николай был мужичком плотно сбитым, с намечающимся брюшком и ростом метр семьдесят с небольшим — то есть, чуть выше меня. Слушая его причитания про «бедную Софочку с лапками, которая даже счетчики передать не может», я представляла себе эдакую хрупкую, воздушную фею-дюймовочку, трепещущую от каждого дуновения ветра и не способную открыть банку с огурцами.

Реальность оказалась... масштабнее.

На пороге моей лавки стояла настоящая валькирия ростом под метр девяносто. Статная, с поистине роскошной, монументальной фигурой: широкие плечи, выдающаяся грудь размера эдак пятого, узкая талия, переходящая в крутые, женственные бедра. Она была по-своему невероятно красива — той самой спокойной, уверенной и тяжелой красотой, которая сшибает с ног. Строгое черное пальто сидело на ней, как генеральская шинель.

Николай радостно пискнул, просочился сквозь стену и завис рядом с женой. Тут-то весь масштаб трагедии стал очевиден окончательно: чтобы заглянуть в лицо своей «маленькой беззащитной фее», призраку приходилось задирать голову.

Я со своими ста шестидесятью сантиметрами роста вообще почувствовала себя мелким, замурзанным гномом, который случайно вышел навстречу эльфийской королеве.

— Здравствуйте, — густым контральто произнесла валькирия, сканируя меня покрасневшими, но абсолютно сухими и цепкими глазами. — Я София Астахова. Вы мне звонили.

— Проходите, София, — я с трудом подавила нервный смешок, переходя на свой фирменный грудной голос медиума, и сделала приглашающий жест в сторону подсобки. — Мы вас очень ждали. Следуйте за мной.

Первые полчаса сеанса прошли как по учебнику для начинающих медиумов.

Сначала был ледяной скептицизм. Несмотря на то, что София приехала из-за утреннего звонка, антураж моей подсобки с черными свечами и хрустальным шаром явно не внушал ей доверия. Она сидела за круглым столом прямо, как аршин проглотила, скрестив на выдающейся груди руки в черном пальто поверх платья.

— Допустим, про кита вы как-то узнали, — густым, недоверчивым басом заявила валькирия, сверля меня взглядом. — Мало ли, дневники его нашли или еще что... Но в призраков я не верю. Это всё цирк.

Мне даже напрягаться не пришлось. Николай, зависший прямо над головой своей монументальной супруги, охотно начал выдавать базу.

Я, понизив голос до бархатных, потусторонних нот, принялась транслировать. Про то, как в две тысячи десятом году в Карелии они под дождем ставили палатку и Коля уронил в костер единственный котелок с тушенкой. Про то, как он чинил ее любимый фен синей изолентой. Про ее фирменные пироги с капустой, у которых всегда чуть-чуть подгорает левый край, но Коля всё равно съедал их до крошки, потому что обожал.

С каждым моим словом броня валькирии давала трещину. На лице Софии отразились неверие и испуг — она побледнела так, что на носу проступили веснушки. Затем пришло оглушительное осознание, что это не развод, не фокус и не частный детектив.

София обмякла, закрыла лицо большими ладонями и разрыдалась. Горько, страшно, навзрыд. Николай метался вокруг нее, гладил полупрозрачными руками по волосам и умолял не плакать. Когда я передала ей его главную просьбу — насчет усыновления Антона из подшефного детдома, — она только отчаянно закивала, размазывая по щекам слезы и потекшую тушь.

Я уже думала, что на этом спиритический сеанс можно плавно сворачивать, но тут Николай преобразился. Его призрачный силуэт выпрямился, слезливость улетучилась, и передо мной завис не скорбящий муж, а властный, крепкий хозяйственник.

— Так, Василь Михайловна, сопли утерли, теперь к делу, — скомандовал Коля деловым тоном. — Скажите Софочке, пусть достанет свой блокнот. Я знаю, он у нее всегда с собой, в сумке.

Я мысленно застонала, чувствуя, как под душным париком начинает нестерпимо чесаться макушка.

— София, — я снова напустила на себя мистический флер. — Дух вашего супруга просит... просит вас достать блокнот. Он знает, что он при вас.

Вдова шмыгнула носом, вытерла лицо бумажным платочком и послушно полезла в свою необъятную кожаную сумку-шоппер. Через секунду на стол, прямо рядом с моими черными свечами, лег пухлый, истрепанный ежедневник формата А4, больше похожий на амбарную книгу учета, и щелкнула автоматическая ручка.

— Пиши, Софочка, — велел Николай, заложив руки за спину. — Во-первых, завод. Глаз не спускай с управляющего. Мне кажется, этот хмырь начал по мелочи поворовывать со складов. Следи, чтобы не наглел, аудит ему устрой на следующей неделе.

Я, чувствуя себя не верховной жрицей, а каким-то загробным секретарем-референтом, с постным лицом продиктовала это Софии. Та старательно, с нажимом, вывела в «амбарной книге»: «Проверить управляющего. Аудит».

— Дальше, — не унимался призрак. — Квитанции по коммуналке за этот месяц в коридоре, в верхней тумбочке, под обувными ложками. Не забудь оплатить до двадцатого, а то пени накрутят.

— Дух глаголет о бумагах казенных, — попыталась я придать хоть каплю мистики этому бытовому бреду. — Они сокрыты во мраке коридора... под ложками для обуви.

София кивнула и записала про коммуналку.

— Машину! — Николай хлопнул себя по лбу. — Софочка, ровно через месяц отгони свою на ТО к Михалычу в сервис. Масло пора менять. А мою «ласточку» продай к чертовой матери. Чего ей место в гараже занимать, только гнить будет.

Я покорно перевела и это. Валькирия послушно строчила инструкции с того света, время от времени всхлипывая.

— Документы на землю и акции там же, в кабинете, в нижнем ящике. А еще... — Коля вдруг запнулся и смущенно переступил в воздухе с ноги на ногу. — Скажите ей... Скажите, что в банке на мое имя есть арендованная ячейка. Ключи и код от нее лежат дома, в сейфе, за фальшивой стенкой.

Я транслировала сообщение про ячейку. София оторвалась от блокнота, подняла на меня красные, заплаканные глаза и нахмурилась.

— Какая еще ячейка? — хрипло спросила она. — Это что за новости? У нас сроду никаких ячеек не было, мы всё в бизнесе крутили.

Я вопросительно уставилась на призрака. Николай густо, насколько это позволяла эктоплазма, покраснел, отвернулся к шкафу и неловко откашлялся.