Смерть ей к лицу. И по работе

Геннадий парил перед плазмой. — Невежество! Вопиющее попрание процессуальных норм! — возмущенно вещал призрак, тыкая прозрачным пальцем в экран, где Жеглов прессовал Копченого. — Разве так ведут допрос? Никакого политеса! Шантаж чистой воды!

Филя проглотил кусок сушки и повернулся к Нику: — Говорит, мент позорный, законов не знает. Базарит не по понятиям, чисто на понт берет!

— Какое грубое искажение моих слов! — Гена схватился за сердце. — Филипп, извольте переводить точно! Я сказал, что сие есть недопустимое психологическое давление, порочащее честь мундира!

— Говорит, мундир испачкал своим давлением, — невозмутимо перевел Филя, болтая ногами. — И вообще, говорит, в его времена прессовали изящнее.

— Изящнее, Филипп! Мы брали интеллектуальным измором! А этот Жеглов... хам и позер!

— Говорит, Жеглов — фраер дешевый, — подытожил домовой и потянулся за новой сушкой.

Ник, который до этого момента вежливо и серьезно кивал мутному пятну у телевизора, тихо рассмеялся, отпивая чай.

— Добрый вечер, кинокритикам, — громко сказала я, прислонившись к дверному косяку.

Геннадий осекся, возмущенно расправил плечи и тактично кашлянул. Белесое пятно для Ника, видимо, дернулось, потому что он медленно повернул голову, отставил чашку на журнальный столик и тепло улыбнулся.

Его карие глаза скользнули по моему лицу, безошибочно считывая и усталость, и легкий запах сырой земли, прицепившийся к пальто.

— Ты же написала, что ужин отменяется, — бархатным голосом произнес Ник, поднимаясь с дивана и подходя ко мне. — Я решил, что раз ты не можешь приехать к ужину, значит, ужин должен приехать к тебе.

Он остановился в шаге от меня, плавно заправил выбившуюся прядь мне за ухо и легко поцеловал в висок.

— Твои соседи оказались весьма гостеприимными, душа моя, — усмехнулся он. — Филипп заварил мне отменный чай и любезно перевел лекцию твоего призрачного следователя. — Кажется, Геннадий считает советскую милицию сборищем дилетантов, — усмехнулся Ник.

— Он еще просто сериал «След» не видел, — фыркнула я. — Там вообще Гену придется валерьянкой отпаивать. А у меня самой глаз дергаться начнет.

— Я ему уже анонс сделал, хозяюшка! — гордо пискнул Филя. — Сказал, что там следаки по плевку на асфальте за три секунды биографию убийцы печатают, а ДНК в микроволновке сканируют!

Геннадий издал мученический стон, схватился за голову и поплыл сквозь стену в сторону кухни, бормоча что-то про «упадок криминалистики и шарлатанство».

Белесое пятно исчезло, и Ник перевел взгляд обратно на меня.

Я невольно рассмеялась, чувствуя, как напряжение дурацкого вечера, кладбищенская сырость и проблемы вампирского клана отступают на задний план.

— Я пахну как могильщик, — предупредила я, когда Ник по-хозяйски обнял меня за талию.

— Ничего страшного. Доставка из итальянского ресторана пахнет гораздо сильнее и ждет тебя на кухне под термокрышкой, — спокойно парировал он. — Иди в душ, Вась. А мы с Филиппом пока досмотрим, как капитан Жеглов, выражаясь его языком, берет на понт очередного фраера.

***

Сон навалился тяжелый, плотный, без переходов. Еще секунду назад я чувствовала спиной теплое тело Ника, мерно дышащего рядом, а в следующее мгновение открыла глаза и поняла, что декорации неуловимо изменились.

Спальня была моей, кровать — тоже, но звуки ночного города за окном исчезли, уступив место ватной, звенящей тишине. Сновидение.

Я приподнялась на локтях. Ник лежал рядом, раскинувшись на животе. Одеяло предательски сползло куда-то в район его коленей, демонстрируя идеальную рельефную спину и, собственно, все остальное, что полагалось скрывать от посторонних глаз.

Но посторонние глаза уже были тут как тут.

В ногах кровати, опираясь двумя руками на изящную резную трость с серебряным набалдашником — которую я из вредности всегда называла клюкой — стояла моя прабабка Марфа. Для маглов, когда она еще была жива, это была сухонькая девяностолетняя старушка. Но я-то знала, что за Грань она ушла, едва не разменяв четвертую сотню, и за ее выцветшими, но цепкими глазами скрывался такой багаж темного ведьмовства, что у современных колдунов коленки бы затряслись.

Прямо сейчас этот багаж с нескрываемым, плотоядным интересом рассматривал филейную часть моего любовника.

Я возмущенно выдохнула, схватила край одеяла и накинула его на Ника, укрывая по самую шею.

— Ба! — шикнула я, натягивая простыню и на себя. — Это что за блеск в глазах? В твоем-то возрасте, поимей совесть!

Марфа издала дребезжащий, сухой смешок, похожий на шелест сухих листьев.

— Ха! В моем возрасте, Василиса, можно абсолютно все, — прабабка ничуть не смутилась. — Не жмись, дай полюбоваться молодым телом колдуна. Красив, чертяка. И энергетика вкусная, породистая.

— Ты сюда пришла на мужиков глазеть или опять меня отчитывать? — я скрестила руки на груди, готовясь к дежурной лекции на тему «Васька, ты опять расходуешь силу впустую».

Марфа перевела взгляд на меня и ритмично постучала своей клюкой по призрачному паркету.

— Пока ничего ты не натворила, слава Макоши, — хмыкнула она. — Но чую, вопросы у тебя есть, праправнучка. Сама меня фоном позвала. Что стряслось?

Я вздохнула, понимая, что от нее ничего не утаишь. Раз уж это мой сон, здесь действовали мои правила. Я подняла руку и прямо в воздухе, пальцем, оставляя за собой светящийся золотистый след, принялась вырисовывать ломаные линии татуировки с затылка жмурика.

Марфа прищурилась, вглядываясь в парящий над кроватью рисунок. Ее морщинистое лицо внезапно стало серьезным.

— Ого, — тихо протянула она, и в ее голосе проскользнули по-настоящему древние нотки. — Давно я такого не встречала. Да почитай, с позапрошлого века не видала. Знак Мораны.

— Я сегодня для упырей пыталась вытянуть душу из-за Грани через личную вещь, а потом и у самого тела. Нить рвется на подходе. Никакого отклика, вообще. Я решила, что это «метка молчания», — пожаловалась я.

— Конечно, не смогла, глупая, — прабабка покачала головой, опираясь на трость. — Его душа не просто за Гранью бродит. Она ушла к Море. Это ее знак, печать Смерти и Зимы. Того индивида, которого ты щупала, пометили при жизни, и как только он испустил дух — душа сразу провалилась в Навь. На корм Богине.

Марфа подняла свою трость и ткнула серебряным набалдашником прямо в центр парящего в воздухе рисунка.

— И да, она чем-то похожа на метку молчания, — нравоучительно продолжила Ба. — Вот тут, смотри. А это дополнение уже переходит в знак Богини.

В следующее мгновение прабабка ловко крутанула трость и треснула меня ей по голове. Легонько, но обидно.

— Ай! — я машинально потерла ушибленное место.

— Говорила тебе, учи руны, бестолочь! — проскрипела Марфа с довольной интонацией.

Я нахмурилась, стирая рисунок в воздухе раздраженным взмахом руки.

— То есть, кто-то приносит Моране человеческие жертвы? В двадцать первом веке, в центре Питера?

— Выходит, что так, — Марфа криво усмехнулась. — И этот «кто-то», Вася, явно не уличный фокусник. Чтобы нанести метку Мораны так, чтобы Богиня ее приняла, нужна жреческая кровь или очень старые знания. В это дело, Василиса, ты лучше нос глубоко не суй. Оставь упырям, пусть сами со своими делами разбираются. Богине плевать, чью душу жрать — смертного или любопытной ведьмы.

— Я работаю за деньги, Ба. А упыри платят хорошо, — упрямо ответила я.

— Ох, Васька... — прабабка тяжело вздохнула и начала медленно таять в воздухе, растворяясь в утренних сумерках сна. — Вся в деда. Тот тоже в любую могилу лез, лишь бы монету звонкую заработать.

Ее голос стих, а вместе с ним растворилась и клюка.

Я резко открыла глаза. В спальне было темно, по окну барабанил мелкий питерский дождь, а из-под одеяла на меня закинул тяжелую, теплую руку Ник. Знак Мораны. Интересно. Неужели упырей может ждать передел власти? Если кто-то начал скармливать души их должников древней богине — это явно не мелкое воровство, это прямой вызов клану. И да, пожалуй, стоит послушать бабку, как бы мне это ни претило. В чужие разборки за власть лучше не лезть, целее буду.

Глава 8

Утро пятницы началось не с мерзкого звонка будильника, а с уютного, одуряющего запаха ванили и шкварчащего на сковородке масла.

Я выползла на кухню, плотнее кутаясь в шелковый халат. Ник уже был на ногах: облаченный в безупречную белоснежную сорочку и строгие брюки, он стоял у высокого окна — с теми самыми широкими подоконниками, за которые я и обожала питерский старый фонд. Мой ювелир меланхолично попивал свой аристократичный пуэр и листал утренние сводки в телефоне, готовясь к рабочему дню и излучая неприлично спокойную уверенность.

А у индукционной плиты кипела жизнь. Филя, повязав поверх шерсти кукольного размера фартук в горошек, виртуозно орудовал силиконовой лопаткой. На сковородке румянилась идеальная партия оладушек.

— Извольте присаживаться, хозяюшка! — радостно пискнул домовой, не отрываясь от процесса. — Сейчас с пылу с жару подам. И кофеек ваш готов, алгоритмы работают как часы!

Кофемашина действительно не подвела: в моей любимой пузатой кружке плескался идеальный капучино с такой плотной шапкой молочной пены, что в ней при желании можно было поставить ложку.

Я с наслаждением сделала первый обжигающий глоток, плюхнулась на высокий барный стул и потянулась за своим телефоном. Вчерашний ночной визит прабабки расставил все по своим местам, и тянуть с ответом вампирам я не собиралась. Открыв чат с Владом, я быстро набрала сообщение:

«Это знак Мораны. Счет за магическую экспертизу и консультацию вышлю в обед. Хорошего дня, кровопийцы».

Нажала «Отправить». Посмотрела, как под сообщением мгновенно появились две синие галочки — Влад, видимо, вообще не спал или караулил мой ответ, — и с чистой совестью заблокировала экран, отложив мобильник экраном вниз. Моя работа на этом закончена.

— Готово! — Филя с гордым видом водрузил передо мной тарелку с пылающими жаром оладушками и придвинул пиалу со сгущенкой. — Кушайте, вам сегодня еще работать, силы нужны!

Ник, оторвавшись от своего телефона, тихо усмехнулся, подошел ко мне со спины и оставил легкий поцелуй на моей макушке. — Хорошего дня душа моя. Вечером заехать за тобой? — Не стоит, — я подцепила вилкой горячий оладушек, щедро макнула его в сгущенку и отправила в рот. Божественно. — У меня сегодня днем стандартная смена в СМЭ, а вечером еще клиент в лавке. Сама доберусь. — Как скажешь. Если понадоблюсь — звони.

Он подхватил пиджак с барного стула и ушел, оставив после себя шлейф парфюма и ощущение абсолютного уюта.

Я доела завтрак, запила его остатками капучино и пошла переодеваться. План на день был предельно ясен: пережить дневную смену под боком у Антихриста и не сойти с ума от живых клиентов вечером.

Утро пятницы прошло настолько прекрасно, что стоило насторожиться. Дядя Миша сварил феноменально крепкий кофе, Илья Петрович почти не жаловался на свой вечный радикулит, а стажерка Светик ни разу не позеленела и не сползла по кафельной стене в обморок.

Но баланс мироздания — штука упрямая, и после обеда он ожидаемо восстановился.

Санитары закатили в секционную свежего «клиента». Николай Астахов, пятьдесят лет. Инфаркт миокарда прямо за рулем. Классика, с которой обычно не бывает никакой возни. Я планировала быстро закончить с протоколом и спокойно уехать на свою вторую смену в «Лавку чудес».

Проблема заключалась в том, что покойный Астахов с моими планами был категорически не согласен.

Пока я методично выполняла свою работу, надиктовывая Галине за стеклянной перегородкой сухие медицинские термины, под потолком секционной непрерывно метался полупрозрачный мужичок с синеватым отливом. Он наворачивал круги, как бракованный квадрокоптер, и страдал.

— Со-о-офочка! — завывал призрак, обдавая мою макушку сквозняком и запахом мокрой пыли. — Как же она одна-то теперь?! Бедная моя Софочка-а-а!

Главное правило медиума и просто судмедэксперта: никогда не реагируй на болтливых жмуриков. Я честно держалась. Кивала своим мыслям, хмурилась, глядя на тело, и делала вид, что абсолютно ничего не слышу.

Но Астахов не унимался. Он пикировал вниз, зависал прямо над моим плечом, вздыхал так, что позвякивали инструменты на металлическом подносе, и снова заводил шарманку про несчастную жену.

К концу второго часа у меня начала дергаться бровь. Я как раз стянула нитриловые перчатки, сбросила их в желтый бак для отходов класса «Б» и потянулась к крану, чтобы вымыть руки.

— А кто ж ей теперь... — снова начал призрак, подлетая вплотную к моему левому уху.

И тут я совершила фатальную ошибку. Нервы сдали.

— Да заткнись ты уже, а! — рявкнула я в пустоту, в сердцах ударив по вентилю раковины.

В секционной повисла звенящая тишина. Дядя Миша, собиравшийся окатить соседний стол из шланга, замер и подозрительно уставился на меня из-под кустистых бровей.

— Василь Михайловна, вы это мне? — хмуро уточнил он.

— Нет, дядь Миш, это я... водопроводу, — я попыталась изобразить на лице техническое раздражение, но было поздно.

Астахов медленно опустился на пол. Его бестелесные глаза округлились до размеров суповых тарелок. Он посмотрел на меня, потом на свою оболочку на столе, потом снова на меня. И всё понял.

Остаток дня превратился в изощренную пытку. Этот тип привязался ко мне намертво. Дальнейшие попытки делать вид, что мне показалось и я просто разговариваю сама с собой, с треском провалились.

Когда я, переодевшись в джинсы и косуху, села в свою «Вольву», Николай уже по-хозяйски располагался на пассажирском сиденье, просочившись прямо сквозь закрытую дверь.

Я молча завела мотор, включила печку, спасаясь от зябкой питерской сырости, и выехала с парковки морга. Мне предстоял путь в центр, на Гороховую.

Коля быстро освоился с тем фактом, что у него появилась благодарная (нет) слушательница. Видимо, при жизни он очень любил кинематограф, потому что решил устроить мне бесплатный косплей на фильм «Привидение».

Он кружил по салону, проплывая сквозь приборную панель, и пел. Прямо мне на ухо.

— О-о-о, май лав, май да-а-арлинг! — фальшиво, с жутким акцентом выводил Астахов, пытаясь изобразить чувственное вибрато. — Айв хангерд фор юр та-а-ач!

Я вцепилась в оплетку руля, сверля взглядом задний бампер едущей впереди маршрутки.

— А-а-ар ю стилл ма-а-айн?! — надрывался недоделанный Патрик Суэйзи, зависнув так, что его полупрозрачный локоть перекрывал мне обзор на правое зеркало.

От очередного дикого завывания на ноте, которую не вытянул бы даже кастрированный кот, я рефлекторно дернула головой, пытаясь отмахнуться от звука, и на секунду потеряла концентрацию.

Этого хватило.

Визг покрышек по мокрому асфальту больно резанул по ушам. Ремень безопасности жестко впился в ключицу, на миг выбив из легких весь воздух. Моя машина клюнула носом и замерла — ровно в десяти сантиметрах от стоп-линии. Прямо перед капотом горел ярко-красный сигнал светофора, а поперек перекрестка уже плотным потоком неслись автомобили.

В салоне воцарилась тишина, нарушаемая только моим тяжелым дыханием и мерным щелканьем поворотника.

— Ой, — пискнул призрак, моментально вжимаясь в пассажирское кресло.

Я медленно повернула к нему голову.

— Если ты, — процедила я сквозь зубы, глядя прямо в его перепуганное призрачное лицо, — издашь еще хоть один звук до самой Лавки... Я найду способ засунуть твою душу в банку из-под анализов. И закатаю крышкой насмерть. То есть, навечно.

Коля судорожно закивал, изображая великого немого. Зажегся зеленый, и я вдавила педаль газа, мечтая только о том моменте, когда доберусь до спасительной кофемашины. День окончательно перестал быть томным.

Колокольчик над входной дверью «Лавки чудес» тренькнул так истерично, словно я собиралась выдрать его с корнем. Я влетела в помещение злая, как стая голодных собак, на ходу срывая с плеч косуху.

Зоя, стоявшая за прилавком и меланхолично перетиравшая в ступке какие-то сушеные корешки, открыла было рот. Травинка, запутавшаяся в ее дредах, качнулась.

— Даже не начинай, — отрезала я, проносясь мимо нее вихрем. — У меня пять минут на переодевание. Клиент уже, наверное, паркуется.

Я захлопнула за собой дверь в подсобку. В крошечной комнате, пахнущей пылью, сухой полынью и старой тканью, тут же стало тесно. И холодно. Мой личный банный лист, не отставая ни на шаг, просочился сквозь закрытую дверь.

Надо отдать Николаю должное — увидев, что я стягиваю водолазку через голову, он деликатно отвернулся к стене. Прижизненное воспитание давало о себе знать. Правда, молчать это ему не мешало.

— Василь Михайловна, ну вы поймите, Софочка же без меня даже за интернет заплатить не сможет, у нее лапки! — завел он свою шарманку, пока я, чертыхаясь про себя, влезала в глухое бархатное платье. Ткань была тяжелой, плотной и абсолютно не дышащей — идеальный наряд для того, чтобы свариться заживо в натопленном помещении.

— Так, — я застегнула молнию на спине, натянула на свои мелкие кудри тяжелый, душный брюнетистый парик и водрузила сверху шляпку с густой черной вуалью. Голова тут же начала чесаться. — Слушай меня внимательно, Ромео.

Я шагнула к призраку и ткнула пальцем прямо в то место, где у нормальных людей находится грудина, а у Коли мерцало синеватое ничто.

— За той дверью меня ждет клиент, который платит по двойному тарифу. Если ты во время сеанса проронишь хоть один звук, хоть раз пискнешь про свою Софочку... Я клянусь всеми богами нижнего мира, я отправлю тебя за Грань прямо сегодня. Лично пну под зад, и никакая Софочка тебе больше не понадобится. Понял?

Коля судорожно сглотнул, округлил глаза и замотал головой. Я поправила вуаль, напустила на себя вид загадочный и скорбный, и толкнула дверь в кабинет для приемов.

В полумраке, освещаемом только подрагивающим пламенем черных свечей (купленных Зоей на распродаже), за круглым столом сидел вдовец. Лет сорок. Волосы уложены гелем, на запястье — часы, которые стоят как моя квартира вместе с Домовым, от костюма разит парфюмом, в котором солировали ноты сандала и чужих денег. Классический альфонс в естественной среде обитания.

Его жена, владелица сети стоматологий Алиса, погибла в аварии три месяца назад.

Я плавно опустилась в кресло напротив, положив руки на хрустальный шар. Шар был нужен исключительно для того, чтобы охлаждать ладони, но клиенты-маглы от него млели.

— Приветствую вас, Эдуард, — произнесла я глубоким, грудным голосом Мадам Элеоноры. Никакого сарказма, только вековая скорбь и мистика. — Я чувствую... вы пришли искать ответы.

— Да, мадам, — Эдуард шмыгнул носом, пытаясь изобразить безутешного супруга. Выходило паршиво — глазки так и бегали по сторонам. — Алисочка так внезапно ушла...

Он помялся, покрутил на пальце массивный золотой перстень и, видимо, решив, что перед мистическими силами юлить нет смысла, подался вперед:

— Если честно, мадам... меня интересует завещание. Эта стер... то есть, ее дочь от первого брака уже вьется вокруг бизнеса как коршун. Алиса где-то прятала бумаги, и мне нужно знать, где они. Ради нашего общего блага и... справедливого распределения, конечно.

Я внутренне усмехнулась, прикрыла глаза и начала погружаться в легкий транс. Три месяца — срок приличный. Чтобы дотянуться до души, уже ушедшую за Грань, пришлось немного напрячься. В висках застучало, температура в комнате упала на пару градусов, пламя свечей вытянулось в струнку. Я потянулась к нити, связывающей имя покойной и ее вещицу, которую принес вдовец.

Алиса явилась довольно легко. Видимо, чистая, концентрированная злоба служила отличным якорем в мире живых.

Она возникла прямо над столом — подтянутая, жесткая дамочка с идеальным призрачным каре.

— О, явился, ублюдок, — вместо приветствия выдала покойная, скрестив на груди полупрозрачные руки. — Ты посмотри на этого страдальца!

— Дух вашей супруги здесь, — замогильным тоном возвестила я, не открывая глаз. Эдуард вздрогнул. — Она... она полна эмоций.

— Я даже знаю, зачем он приперся! Скажи этому хлыщу, — рявкнула Алиса, наклоняясь так близко к Эдуарду, что у того зашевелились набриолиненные волосы от сквозняка, — что хрен ему, а не мои капиталы. Я всё знала! Я в курсе, что он трахал тех двух малолеток-тренерш из моего фитнес-клуба на Крестовском! Прямо в подсобке, скотина!

— Дух говорит, — я сделала глубокий вдох, лихорадочно соображая, как перевести этот поток мата на язык мистики в щадящей форме, — что между вами пролегла тень обмана... Тень земных искушений в храме плоти и физических упражнений...

Эдуард побледнел и нервно сглотнул.

В этот момент в углу кабинета, прямо за шкафом с бутафорскими гримуарами, раздался отчетливый горестный вздох. Николай, про которого я в пылу транса успела забыть, притулился на корточках и качал головой.

— Ай-яй-яй... — громким шепотом протянул Коля, глядя на Эдуарда с неподдельным осуждением. — Какой отвратительный поступок. Изменять такой прекрасной женщине!

Я дернула щекой под вуалью. Алиса осеклась и удивленно посмотрела в угол.

— Это еще кто? — спросила мертвая бизнесвумен.

— Не обращайте внимания, — процедила я сквозь зубы.

Эдуард воспринял это на свой счет и вжался в стул.

— Моя дочь получит всё! — продолжила бушевать Алиса, сверля мужа взглядом. — До копеечки! А завещание у моих юристов, этот придурок никогда его не найдет! Передай ему, пусть собирает свои манатки из моей квартиры!

— Вот я свою Софочку очень люблю, — продолжал зудеть из угла Николай, как назойливый комар. — Мы с ней со школы вместе! Десятый «Б»! И я ни разу, вы слышите, ни разу даже налево не посмотрел! Как так можно вообще — при живой-то жене? Бессовестный молодой человек.

У меня начал дергаться левый глаз — тот, который голубой. Сдерживать смех и раздражение одновременно становилось физически больно.

— Карты судьбы легли, Эдуард, — возвестила я самым мрачным и обреченным голосом, на который была способна, игнорируя причитания Коли и отборный мат Алисы. — Ваша супруга непреклонна. Золотая река изменила свое русло и течет лишь к плоти от плоти ее — к ее дочери. Бумаги с печатями надежно сокрыты у законников. Дух велит вам... покинуть ее обитель, забрав лишь свои одежды, иначе вас ждет кара.

Эдуард покрылся липким потом. Он вскочил, чуть не опрокинув свечу, бросил на стол пухлый конверт с деньгами и, пробормотав что-то нечленораздельное и явно матерное, пулей вылетел из кабинета.

Алиса удовлетворенно хмыкнула, кивнула мне, поправила призрачное каре и растворилась в воздухе, окончательно уйдя за Грань.

Я стянула с головы удушливый парик вместе с вуалью, бросила его на стол рядом с хрустальным шаром и с наслаждением почесала взмокшие кудри. Выдохнула.

— Нет, ну вы видели? — Николай вылез из-за шкафа, всплескивая руками. — Тренерши! В подсобке! Какое падение нравов! Василь Михайловна, вот скажите мне...

Я сгребла со стола конверт с гонораром, заглянула прикидывая сумму внутри и небрежно закинула его в ящик и, помассировав гудящие виски, тяжело откинулась на спинку кресла.

— Так, моралист недоделанный, — устало выдохнула я, кивнув на стул, с которого только что сбежал горе-вдовец. — Присаживайся. И давай выкладывай толком, какого хрена тебе от меня надо, и почему ты прицепился ко мне, как банный лист. Только четко и по делу. Без завываний.

Николай мгновенно преобразился. Вся его суетливость куда-то испарилась, полупрозрачное лицо просияло. Он одернул свой бестелесный пиджак, чинно опустился на стул, еще хранивший тепло (и тошнотворный запах сандалового парфюма) сбежавшего альфонса, и сделал максимально серьезный вид.

— Как я уже говорил, мы с Софочкой вместе со школы, — начал он, сцепив руки в замок. — Десятый «Б», представляете? Она у меня красавица. Вот сколько лет прошло, а я ее люблю точно так же, как в первый год.

Я молча подперла подбородок рукой. Спина под тяжелым бархатом платья начала понемногу остывать после транса.

— Жизнь-то у нас отличная была, — продолжал Николай, и его голос больше не звенел, как испорченная сирена, а звучал на удивление тепло. — Да, не сразу богато жили, пахали много. Я на заводе простым мастером начинал. Потом свой бизнес открыл... Дело пошло, развернулись, купили тот заводик. И Софочка всегда рядом, всегда помогала. Вы не думайте, она у меня золото, а не женщина!

Призрак подался вперед, словно пытаясь донести до меня самую важную истину на свете. От него больше не веяло колючим могильным холодом — только легкой прохладой, в которой вдруг примешался фантомный запах типографской краски и машинного масла.

— Мы же на заводе о людях заботились, — с гордостью произнес он. — Зарплаты достойные, отпускные, больничные — всё как у людей. Знаете, как меня персонал любил? Любой мог подойти, попросить о помощи. Никому не отказывал. Одно только горе — Бог деток нам не дал. Но мы же друг у друга были! И всё равно старались как-то... в мир отдавать. Детдому помогали. Подарки ребятишкам возили. Тем, кто толковый и учиться хотел, с поступлением помогали, репетиторов оплачивали.