ВИТЯзь

Возок с скрежетом остановился посреди деревни, словно инопланетный корабль, совершивший вынужденную посадку в глухой провинции. Мужик в кафтане спрыгнул на землю, отряхнулся с видом человека, только что пересекшего пустыню Сахару на осле, и протянул руку девушке.

Та спустилась легко, окинула взглядом родные пенаты и… чуть заметно поморщилась. Витя поймал этот взгляд. Он знал этот взгляд. Это был взгляд человека, вернувшегося из отпуска в Турции обратно в офис.

— Алёнушка! — Миша, отец семейства, пробился сквозь толпу с лицом, выражавшим всю гамму чувств от радости до ужаса. — Дочка! Жива! Здорова!

— Здорова, тятя, — голос у девушки был низковатым, спокойным. Никаких восторгов. Деловая поездка завершена.

— Ну, как там? — засуетился Миша. — Город-то? Князь? Улицы, поди, золотом мощены?

Алёна позволила себе легкую, едва уловимую улыбку.

— Не золотом, тятя. Грязью. Но побогаче нашей. И людей — тьма. И лавок… разных.

Толпа завороженно слушала. Для них она была как космонавт, вернувшийся с орбиты.

— А это, — Алёна повернулась к возку и кивнула вознице, — гостинцы. От боярина, у которого в услужении была. За работу честную.

Возник начал выгружать на землю немыслимые богатства. Мешок с солью — огромный! Не та серая жижа, которую выпаривали здесь из золы. Несколько свертков плотной, добротной ткани. Глиняный горшок с каким-то темным медом. И — о чудо! — небольшой бочонок. От него сразу попер дух не древесной сивухи, а чего-то настоящего, крепкого, мужского.

Народ ахал, словно наблюдал за фокусом. Витя чувствовал, как у него слюнки потекли. Соль! Он уже забыл вкус нормальной соли. Его внутренний циник тут же прокомментировал: «Поздравляю, Горемыкин. Ты радуешься соли».

И тут Алёна сделала то, что заставило замолчать даже внутреннего циника. Она бережно, как хрустальную вазу, вынула из-за пазухи и подняла над головой некий предмет.

Он был невелик, в потертом кожаном переплете, с толстыми деревянными застежками. Но в его виде было что-то, заставлявшее замереть. Это была книга.

Тишина стала абсолютной. Слышно было, как мухи бьются о стекла оконниц, и как у Горыни отвисла челюсть.

— А это, — голос Алёны прозвучал торжественно и тихо, — самое главное. Дар боярина за спасение его сына от лихорадки. Сия книга — «Изборник Святослава». Писания духовные и мудрые. Боярин сказывал, сия книга — свет во тьме и ключ ко всем знаниям.

Витя почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Книга. Настоящая, древняя, рукописная книга.

Игнат первый пришел в себя. Он медленно, как архиерей, приблизился и почтительно склонился над книгой, не смея дотронуться.

— Книга… — прошептал он с благоговейным ужасом. — Слыхал я… у княжих людей такие есть… А чтобы в деревне… никогда…

— Она… она говорит? — робко спросила какая-то старуха.

— Глухая штоль! — фыркнул кто-то. — Это ж не птица!

— А как же в ней знания? — не унималась старуха. — Она шепчет, что ли?

Витя не выдержал. Его писательская и циничная натура взбунтовалась.

— Да не шепчет она! — выпалил он, пробираясь вперед. — В ней… буковки! Значки такие! Кто умеет — тот читает и узнает, что там внутри!

Все взгляды перевели на него. Алёна впервые заметила его. Ее глаза скользнули по его залатанной куртке, современным, но уже сильно потрепанным ботинкам, и в них мелькнуло неподдельное любопытство.

— А ты откуда знаешь, Витязь? — с вызовом спросил Игнат. — Тоже книги у себя в северных скалах имел?

— Имел! — не моргнув глазом, соврал Витя. — Целые библиотеки! Горы книг! Только они… сгорели. При Великом Мороке. От искры. — Он трагически вздохнул, давя подкатывавший смех.

— Так ты… читать умеешь? — Алёна смотрела на него с новым, пристальным интересом.

— Читать? — Витя фыркнул с таким видом, будто его спросили, умеет ли он дышать. — Я не просто умею. Я… вижу смыслы между буковок! Я могу прочесть даже то, что не написано! Это мой дар.

Он подошел ближе, к самой книге. Сердце колотилось где-то в горле. Он, выпускник обычной московской школы, собирался трогать древнейший раритет. Рукопись. «Изборник Святослава», блин! Это ж надо…

— Можно? — он кивнул на книгу, стараясь выглядеть как эксперт-реставратор, а не как голодный шакал у куска мяса.

Алёна, после секундного колебания, осторожно протянула ему книгу. — Только бережно. Боярин наказывал…

Витя взял ее. Кожа переплета была теплой от солнца и ее рук. Он ощутил тяжесть истории, знания, абсурда всей ситуации. Он медленно, почти с религиозным трепетом отщелкнул массивные застежки.

Страницы. Пожелтевшие, толстые, из пергамента. Плотный, убористый текст, написанный чернилами, которые все еще казались черными. Инициалы, украшенные замысловатым орнаментом. Он не мог прочитать ни слова — это была церковнославянская вязь, но он мог любоваться ею. Это было искусство. Это было чудо.

— Ну? — нетерпеливо спросил Игнат. — Что там написано-то? Про что сия книга?

Все затаили дыхание. Витя медленно поднял глаза, окинул взглядом полные ожидания лица. Его дар самосбывающегося вранья уже тек по жилам, готовый вырваться наружу.

— Здесь… — он сделал паузу для драматизма, — …написано обо всем. О законах небесных и земных. О том, как лечить болезни. Как предсказывать погоду. Как… увеличить урожайность репы на пятнадцать процентов.

Последняя фраза сработала как удар тока. Толпа ахнула.

— О репе? — прошептал Миша, смотря на книгу как на живое существо. — Серьезно?

— Самая ценная глава, — кивнул Витя с важным видом. — С таблицами. И графиками. — Он листал страницы, делая вид, что ищет нужное место. Его взгляд упал на иллюстрацию — какого-то святого, укрощающего символического льва. — А вот! Смотрите! Здесь про… про духов огорода! Видите? — он ткнул пальцем в льва. — Это дух Репохват. Он отвечает за размер и сочность корнеплода. И здесь написано, как его умаслить.

— Чем? — хором спросили несколько человек.

Витя задумался на секунду. Что могло быть ценным в этом мире? Не соль, не мед…

— Песней! — выпалил он. — Нужно петь ему особые песни. На рассвете. Протяжные. Чтобы дух проснулся в хорошем настроении и… поливал репу изнутри.

Народ загудел, обсуждая открывающиеся перспективы. Игнат смотрел на книгу с жадным блеском в глазах.

— А про… про бумаги мои там есть? — он кивнул на свою избу. — Про духов бумажных, которых ты сказывал?

— Есть! — не моргнув глазом, подтвердил Витя. — Целая глава. «О суетных духах канцелярии и как их укротить частым мытьем рук». Очень важное знание.

Алёна все это время молча наблюдала за ним. И в ее глазах читалось не благоговение, как у других, а холодный, аналитический интерес.

— Странно, — тихо сказала она, так что слышно было только ему. — Боярин сказывал, книга сия — о вере и о спасении души. Ни про какую репу он не сказывал.

Витя почувствовал легкий укол паники. Умная девчонка. Городская шпана испортила.

— А ты что, читать умеешь? — парировал он, играя на опережение.

— Малость, — призналась она. — Но мне зачитывали. Отдельные места.

— Ну вот видишь! — обрадовался Витя. — Тебе зачитывали то, что считали нужным. А там, внутри, спрятано еще много всего. Тайные знания. Для избранных. — Он многозначительно постучал пальцем по виску. — А я — избранный. Я вижу суть.

Он закрыл книгу с таким видом, будто только что заключил с ней договор. В голове уже стучала мысль: «Надо срочно научиться хоть как-то читать по-церковнославянски.

— Так што, — подвел итог Игнат, смотря на книгу как на нового, самого главного жителя деревни. — Книга сия будет храниться у меня. В сундуке. Под замком. А Витязь будет к ней приходить и… вычитывать нам нужное. Про репу. И про духов. А ты, Алёна, молодец. Подняла честь нашей деревни.

Алёна кивнула, но ее взгляд все еще был прикован к Вите. Взгляд, полный вопросов.

Вечером Витя сидел у своей бани, наблюдая, как Горыня, вдохновленный новостью о духе Репохвате, пытался петь что-то протяжное и жуткое у огорода Марфы. Получалось так, что репа, наверное, мечтала бы сдохнуть, лишь бы не слышать этого.

К нему подошла Алёна. Она принесла ему краюху хлеба — настоящего, из муки, привезенной из города.

— На, — сказала она просто. — Слышала, ты наш благодетель теперь.

— Ага, — вздохнул Витя, принимая хлеб. — Благодетель с дырявой кармой и воображением гиперактивным. Спасибо.

— Откуда ты на самом деле? — спросила она прямо, без предисловий. — Твоя речь… одежда… ты не отсюда.

Витя взглянул на нее. Уставшее, но умное лицо. Глаза, видевшие больше, чем Горелово.

— Сказать тебе правду? — спросил он.

Она кивнула.

— Я из такого места, где книги — не редкость. Где их много. Где люди уже научились печатать духоподъемные романы про любовь вампиров и даже не ценят этого.

Алёна слушала, не перебивая.

— И как ты тут оказался?

— Машина времени, — честно сказал Витя. — Сломалась. И теперь я тут. Со своими талантами.

Она долго смотрела на него, а потом неожиданно улыбнулась. Улыбка преобразила ее строгое лицо.

— Ладно. Пусть будет машина времени. По крайней мере, не скучно. А за книгу спасибо. Я боялась, ее тут сожгут как колдовскую.

— Ни за что! — воскликнул Витя. — Она же теперь наш главный поставщик сельскохозяйственных иди… то есть, мудростей!

Она ушла, оставив его с хлебом и с новой, грандиозной проблемой.

Он отломил кусок хлеба. Он был невероятно вкусным. «Ну что ж, — подумал Витя, жуя. — Теперь я еще и библиомант».

Он посмотрел на звезды, такие яркие в этом лишенном светового загрязнения мире. Жизнь становилась все сложнее и все абсурднее. И он, к своему удивлению, был этим почти доволен. Почти.

На следующее утро Горелово проснулось с ощущением, что в деревне появилась новая святыня. Не икона, не целебный источник, а нечто более материальное и потому еще более загадочное — Книга. И её главный жрец — Витя.

Он сидел на завалинке перед своей дымной баней, чувствуя себя примерно как рок-звезда на автограф-сессии. Только вместо гитар — куча бересты. Вместо фломастеров — заостренная палочка. И вместо восторженных фанаток — очередь из сопливых ребятишек, бабок с куриными яйцами и мужиков, смотревших на него с надеждой, смешанной со страхом.

— Держи, Витязь, — семилетний Прохор, уже заметно окрепший после цинги, торжественно протянул ему кусок бересты размером с ладошку. — Насри мне на удачу. Чтобы я в палки лучше играл.

Витя поперхнулся слюной.

— Насрать? — переспросил он, морщась. — Прохор, друг, может, лучше написать что-нибудь ободряющее? Типа «будь круче всех»?

— А насрать — это не ободряюще? — искренне удивился мальчик. — Папа всегда говорит: «Я на всех насрать хотел!», когда у него дела хорошо идут.

Витя сдался. Он взял берестину, с самым серьезным видом что-то нацарапал на ней палочкой (это была кривая загогулина, отдаленно напоминающая кота, сидящего в позе лотоса) и протянул обратно.

— Держи. Великое заклинание «Пофигизм». Работает безотказно. Только не злоупотребляй.

Прохор с благоговением прижал бересту к груди и убежал, сияя. Следующей в очереди была Марфа.

— Мне, Витязь, на корову. Чтобы зря не блеяла. А то ночью мычит, как речной дух утопленник, спать мешает.

Витя вздохнул и принялся выводить на бересте замысловатый узор, отдаленно напоминающий схему подавления шума в наушниках. Он уже вошел во вкус этого абсурда. Его внутренний циник комментировал: «Поздравляю, Горемыкин. Ты перешел от написания никому не нужных романов к рисованию каляк-маляк на коре. Карьерный рост налицо».

Именно в этот момент его и застала Алёна.

Она стояла в стороне, прислонившись к косяку своей избы, и наблюдала. Не с благоговением, не со страхом, а с холодным, оценивающим взглядом городского следователя, прибывшего на место преступления. Её глаза, острые как бритва, скользили по восторженным лицам односельчан, по берестяным «автографам» и наконец остановились на самом витязе.

Витя почувствовал этот взгляд на себе — тяжелый, пронизывающий. Он попытался сохранить маску великого сказителя, но под этим взглядом она начала трещать по швам.

— Ну, что, — он с пафосом протянул очередную берестину старику Ефиму. — Сие есть символ великой тишины. Повесь в сенях — и никакая нечисть ночная беспокоить не станет. Проверено наукой. То есть, мной.

Старик Ефим удалился, счастливый. Очередь на время иссякла. Витя, почувствовав облегчение, откинулся на завалинке и потянулся.

— Уф. На сегодня хватит спасать мир. Перерыв на кофе. Э-э-э… на отвар из коры.

Он не заметил, как Алёна бесшумно подошла к нему. Она стояла и смотрела на разбросанные вокруг берестяные «труды».

— Интересно, — произнесла она тихо, и её голос прозвучал как выстрел в тишине. — Очень интересно.

Витя вздрогнул и поднял на неё глаза.

— Алёнушка! Привет. Ну как, осваиваешься? После города-то тут, наверное, скучновато?

— Скучно? — она подняла одну из берестин с его «заклинанием» для курицы, чтобы та лучше неслась. На ней красовалась загогулина, которую Витя в душе называл «спиралью продуктивности». — Напротив. Очень даже занимательно.

Она взяла другую берестину. Потом третью. Её глаза сузились. Витю вдруг пробрала непонятная тревога. Он почувствовал себя школьником, у которого учительница вот-вот обнаружит шпаргалку.

— Что-то не так? — попытался он сыграть в легкое недоумение.

— Скажи мне, Витязь, — она подняла на него взгляд, и в её глазах не было ни восхищения, ни страха. Там был чистый, незамутненный скепсис. — Эти твои… символы. Мудрость великих северных скал. Ты сам их придумал?

— Ну… — Витя заколебался. — Они… приходят ко мне. Во снах. В видениях. Иногда после плотного ужина. Это сложный процесс.

— Понимаю, — кивнула Алёна, и в её голосе зазвучали странные, металлические нотки. — А то, что ты вчера сказывал про духа Репохвата… «Сила земли — в силе духа, и дух сей подвластен слову крепкому»… Это тоже тебе во сне привиделось?

Витя почувствовал, как у него похолодели кончики пальцев. Фраза действительно звучала знакомо. Он её лихо скомпилировал на ходу из обрывков памяти о плохих фэнтези-романах и одного рекламного слогана.

— Ну… да, — неуверенно сказал он. — Примерно так.

— И про то, что «вода точит камень не силой, а частотой падения»? — её голос стал тише и острее. — Это тоже твоё?

Витя совсем перестал понимать, к чему она клонит. Его паранойя, всегда дремавшая где-то на задворках сознания, подняла голову и завыла сиреной.

— А что? — попытался он набраться наглости. — Разве не ясно? Это же фундаментальные законы мироздания! Частота, вибрации… — он замялся, вспоминая, что дальше было в той статье на «Хабре».

Алёна медленно, не сводя с него глаз, достала из-за пазухи небольшую, аккуратно свернутую берестяную грамотку. Не его мазню, а что-то с настоящим, плотным текстом.

— Мне боярин, — сказала она ледяным тоном, — давал послушать кое-что из книги. Пока мы ехали. Чтоб дорога не столь скучной была. Цитаты, так сказать, на пробу.

Она развернула бересту и начала читать. Её голос, тихий и четкий, резал воздух, как лезвие.

— «Сила земли — в силе духа, и дух сей подвластен слову крепкому, ибо слово есть меч обоюдоострый…»

Она сделала паузу и посмотрела на него.

— «…вода точит камень не силой, а частотой падения, и так же слово мягкое кости ломит…»

Ещё пауза. Длиннее.

— «…и воззри на крота подземного, ибо упорством своим он горы движет, а не силою мышц своих…»

Витя сидел, как парализованный. Его мозг лихорадочно пытался сообразить, что происходит. Совпадение? Не может быть! Он же всё это выдумал! Вернее, скомпилировал из обрывков…

И тут его осенило. Осенило с такой силой, что он чуть не свалился с завалинки. Он же не читал эту книгу! Он не знал церковнославянского! Он просто… говорил. Лил воду. Использовал штампы, обрывки фраз, крутившиеся в голове у каждого мало-мальски начитанного человека. А книга… Книга была древняя. И в ней, видимо, были собраны те самые вечные, универсальные истины, которые все так или иначе знают. Он не плагиатор. Он… угадал. Попал в самую суть тысячелетней мудрости своим дилетантским, циничным бредом!

На его лице должно было отразиться озарение. Но Алёна увидела совсем другое — замешательство, растерянность, испуг. И она сделала свои выводы. Ошибочные, но абсолютно логичные с её точки зрения.

— Ну что, «витязь»? — её голос стал ядовитым. — Что скажешь? Великие северные скалы и боярская библиотека — одно и то же что ли? Или твои духи-сказители тайком в город к боярину по ночам летают, почитать новые поступления?

Она сделала шаг вперед. Теперь она смотрела на него сверху вниз, и в её глазах горел огонь разоблачения.

— Шарлатан. Ты не сам придумываешь. Ты берешь чужое и перевираешь! Ты обманываешь их всех! — она махнула рукой в сторону деревни.

Витя открыл рот, чтобы возразить, чтобы объяснить эту фантастическую случайность, этот абсурдный каламбур судьбы… Но ничего не вышло. Что он мог сказать? «Прости, я не ворую, я просто на удивление банален»? Звучало не очень убедительно.

— Погоди, — попытался он всё же. — Это просто… универсальные истины! Они… витают в воздухе! Их все знают! Я просто… озвучил!

— Универсальные истины? — она икнула с презрением. — «Репохват»? Это тоже универсальная истина? Про духа, который любит, чтобы ему пели? Это в книге точно не написано.

Витя замолк. Вот это был промах. Слишком уж он увлекся.

— Я… развил мысль, — слабо пробормотал он. — Интерпретировал. Это называется творческий подход.

— Это называется вранье, — холодно отрезала Алёна. — И использывание доверия простых людей. Я не знаю, кто ты такой на самом деле. Но ты — не витязь. И не сказитель.

Она свернула свою бересту и сунула обратно за пазуху.

— Пока я не разберусь, что к чему, — сказала она, глядя на него в упор, — тебе лучше прекратить это… представление. А то я могу случайно проболтаться Игнату. Или Мише. Или всей деревне. О том, откуда твоя «мудрость» на самом деле растет.

Она развернулась и ушла, оставив его сидеть на завалинке с разинутым ртом и полной грудью ледяного ужаса.

Вот так поворот. Он пережил кабана, волков, попытку женитьбы и даже обвинения в шарлатанстве со стороны деревенского дурачка. Но теперь у него появился враг нового типа — умный, образованный (по меркам этого мира) и смертельно опасный. Враг, который подошёл к его магии с самой неожиданной стороны — с точки зрения авторского права.

Он посмотрел на груду бересты со своими «автографами». Теперь они выглядели не смешно, а жалко. Как улики.

Он понял, что ему срочно нужно найти способ поговорить с Алёной. Объяснить. Выкрутиться. Соврать ещё больше, но так, чтобы она поверила. Или… найти способ действительно прочитать ту чёртову книгу. Чтобы в следующий раз цитировать её правильно.

Задача казалась невыполнимой. Почти как написать бестселлер. Но он уже был здесь. А значит, шанс всегда был.

Идея устроить пир в честь возвращения Алёны родилась в голове у Игната спонтанно, что было для него крайне нехарактерно. Обычно его мозг работал в режиме строгой экономии мыслей, как у жаждущего сэкономить на всём бухгалтера. Но тут, видимо, сработала гордость: его деревня, его люди, пусть и нищие, пусть и вонючие, но смогли породить такую умницу, которую сам боярин отблагодарил. Да ещё и книгу подарил! Это был повод для эпической попойки, способной затмить даже память о неурожае репы 687 года.

Весть о пире разнеслась по Горелову со скоростью, с которой обычно разносятся слухи о чьей-нибудь внезапной и нелепой смерти. Началась лихорадочная подготовка. Марфа, чья корова после витяжеского «заклинания» доилась как сумасшедшая, притащила целое ведро творога — правда, такого кислого, что от него скривился даже вечно голодный Горыня. Миша наловил рыбы — мелкой, костлявой, но в неимоверном количестве. Из заветного бочонка, привезенного Алёной, стали нацеживать то, что местные мужики с благоговением называли «боярским пивом», а на вкус оно напоминало жидкость для розжига костра с лёгкими нотами забродившего хлеба.

Витя, наблюдая за этим разворачивающимся гастрономическим адом, испытывал смешанные чувства. С одной стороны, есть было нечего. С другой — есть было страшно. Его внутренний гурман, воспитанный на дошираках и суши-роллах из соседнего магазина, плакал и молил о пощаде. Но был и третий, главный аспект — Алёна.

Она сидела на почётном месте рядом с Игнатом, прямая, строгая, неприступная. Её глаза, холодные и оценивающие, скользили по собравшимся, и Витя ловил себя на том, что пытается втянуть живот и выпрямить спину. Абсурд! Он, циничный житель мегаполиса, пытался произвести впечатление на девушку из глухого средневековья! Но её скепсис был таким современным, таким узнаваемым… Он бросал ему вызов.

— Ну што, — поднял свою деревянную кружку Игнат, — выпьем за Алёнушку! За нашу умницу! Показала всей округе, что и в Горелове люди не лыком шиты! Хотя… шиты, — он окинул взглядом свои заплатанные портки и задумался.

Толпа громко загудела, чокаясь кружками. Витя чокнулся с Мишей, сидевшим рядом, и сделал вид, что отпил. На вкус «боярское пиво» оказалось именно таким, каким и должно было быть — ужасным.

— А ведь Алёнушка наша не только умница, да и видная такая стала, — подмигнул Игнат, уже изрядно набравший градус. — Глядишь, скоро и женихов из города посылать начнут. Не чета нашим-то деревенским лбам.

Несколько молодых парней, услышав это, потупились. Витя же, наоборот, почувствовал прилив азарта. Вызов был принят.

— Женихи? — он фыркнул с таким видом, будто только что отказался от руки самой принцессы королевской. — Да что эти женихи могут знать о мире? Сидят в своих каменных хоромах, торгуют мехами да мёдом, думают, что край света — это соседнее княжество.

Алёна подняла на него глаза. В них мелькнул интерес. Скептический, но интерес.

— А ты, Витязь, много мира повидал? — спросила она, и в её голосе явственно прозвучала ловушка.

— Повидал? — Витя сделал глоток своего «пива» для храбрости и чуть не поперхнулся. — Подруга моя, я не просто повидал. Я его… измерял. Шагами. И не только. Я видел земли, где снег никогда не тает, а люди ездят на животных с горбами на спине…

— Верблюдах, — негромко сказала Алёна.

— Вот именно! — обрадовался Витя, что его поняли. — И видел я земли жаркие, где люди ходят почти что без одежды, а из плодов выжимают масло, которое пахнет… э-э-э… солнцем и здоровьем!

— Оливы, — снова вставила Алёна, и её губы дрогнули в подобии улыбки.

Витя начал разогреваться. Её одобрение (или то, что он принял за одобрение) действовало на него лучше любого алкоголя.

— А ещё видел я великий торговый путь! — воскликнул он, вдохновленный собственным враньём. — Тянется он от северных морей, где водятся чудовища с клешнями, до самых тёплых южных морей! И везут по нему шёлк, пряности, диковинные металлы… Идёт караван — верблюды, кони, слоны…

— Слоны? — переспросил кто-то из мужиков, впечатлённо открыв рот. — А это кто?

— Ну, такие… большие, с хоботом, — объяснил Витя, показывая рукой на всю длину стола. — Как изба, только ходит и трубит.

Народ ахнул. Даже Игнат забыл про пиво. Алёна слушала, подперев щеку рукой, и её лицо было невозмутимым.

— И путь этот, — продолжал Витя, захваченный всеобщим вниманием, — идёт через пески пустыни, мимо великих гор, потом поворачивает на запад, к Чёрному морю, а оттуда уже…

Он запнулся, пытаясь вспомнить обрывки школьных знаний по географии. Карта мира плыла перед его глазами, смазанная и невнятная.

— …ну, короче, идёт он на… Кафу, кажется… — он выпалил первое пришедшее на ум название, почерпнутое из какой-то старой игры.

Воцарилась тишина. Мужики переваривали информацию о слонах. Алёна же медленно опустила руку и посмотрела на Витю с выражением, в котором разочарование боролось с презрением.

— Кафа? — переспросила она тихо, но так, что было слышно всем. — Торговый путь на Кафу? Тот, что идёт от северных морей?