ВИТЯзь

— Ну да, — с облегчением выдохнул Витя, радуясь, что вспомнил хоть что-то. — Именно тот. Великий шёлковый… то есть, меховой путь!

Алёна покачала головой. В её глазах погас последний проблеск интереса.

— Любопытно, — сказала она, и её голос прозвучал ледяным колоколом. — А боярин, у которого я была в услужении, сказывал иное. Он говорил, что главный путь на Кафу идёт с Востока. Из Золотой Орды. А с севера идут пути на Новгород и на Балтику. И они никак не соединяются с путём на Кафу. Разве что вокруг всей Европы обогнуть. Но это уж совсем другой путь. Долгий. Опасный. И уж точно не по пустыням.

Она сделала паузу, давая словам просочиться в мозги собравшихся.

— Странно, — добавила она, глядя прямо на Витю, — такой великий путешественник, а путает восток с западом. Или у вас в северных скалах география… другая?

Она произнесла это странное слово «география» с лёгким иностранным акцентом, явно услышанным в городе, и это прозвучало как приговор.

Витя почувствовал, как по его спине побежали ледяные мурашки. Он попался. Попался на элементарной ошибке, на том, что любой мало-мальски грамотный человек того времени должен был знать. Он был как студент-двоечник, пытающийся блеснуть знаниями перед строгим профессором.

— Ну… — попытался он выкрутиться, чувствуя, как краснеет. — Это… это у нас путь такой… альтернативный! Малоизвестный! Тайный! Им только избранные пользовались! Волхвы, маги… — он замолк, видя, что тонет.

Мужики перестали жевать и смотрели то на него, то на Алёну. Игнат нахмурился.

— Альтернативный? — переспросила Алёна, и в её голосе зазвенела насмешка. — То есть, неправильный?

— Неправильный — это у всех! — отчаяно воскликнул Витя. — А у нас — особенный! Сокровенный! — Он отчаянно искал глазами поддержки и увидел только Горыню. Тот смотрел на него с обожанием, явно не понимая сути спора, но готовый в любой момент ринуться в бой за учителя.

— Ясно, — Алёна отодвинула от себя кружку. — Значит, ты не только сказы чужие перевираешь, но и географию… альтернативную имеешь. Очень интересно.

Она встала.

— Спасибо за угощение, тятя, Игнат Кузьмич. Устала я с дороги. Пойду отдохну.

Она удалилась, оставив после себя гробовую тишину. Пир был безнадёжно испорчен.

Витя сидел, чувствуя себя полным идиотом. Его попытка блеснуть эрудицией обернулась полным провалом. Он снова был разоблачён, причём на глазах у всей деревни.

Игнат мрачно смотрел на него.

— Ну што, Витязь? Опять твои духи-сказители тебя подвели? Или ты сам запутался в своих трёх соснах?

— Они… они не подвели! — взвился Витя, хватаясь за последнюю соломинку. — Они… перестроили пути! Из-за… Великого Морока! Да! География сдвинулась! Съехала! Теперь Кафа — на севере! Или север — на Кафе… — он безнадёжно замолк, понимая, что только усугубляет положение.

Горыня, пытаясь его поддержать, громко сказал:

— Ничего, учитель! Мы им покажем! Мы её найдём! Я её гармонизирую!

Но было уже поздно. Авторитет Вити дал серьёзную трещину. И он знал, кто за этим стоит. Умная, начитанная и смертельно опасная девушка из города.

«Ну всё, Горемыкин, — прошептал он сам себе, глядя в свою пустую кружку. — Твой рейтинг упал до критического уровня. Тебе срочно нужен квест «Восстановление репутации». Или, на худой конец, очень сильное опьянение».

Он вздохнул и потянулся за жбаном с «боярским пивом». Иногда только алкоголь мог помочь пережить позор. Особенно такой исторически достоверный.

Пир окончательно выдохся, как и все его участники. «Боярское пиво» сделало своё чёрное дело: кто-то храпел, уткнувшись лицом в стол, кто-то, бормоча что-то невнятное о репе и великих путях, брёл в сторону домов. Даже Игнат, обычно несокрушимый, клевал носом, уронив голову на грудь.

Витя сидел на завалинке, чувствуя себя разбитым и абсолютно несчастным. Его авторитет лежал в руинах, а виновница торжества удалилась с видом победительницы, даже не удостоив его последним уничижительным взглядом. Он был на дне. И это дно пахло кислым творогом и перегаром.

Внезапно он услышал рядом с собой лёгкий шорох. Поднял голову — и увидел Алёну. Она стояла перед ним, скрестив руки на груди, и смотрела на него не со злорадством, а с холодным, аналитическим любопытством, как учёный на редкий, но неприятный экземпляр жука.

— Ну что, великий путешественник? — произнесла она тихо. — Устал от своих географических открытий?

Витя хотел было огрызнуться, съязвить, уйти в привычную защитную позу циника. Но что-то в её взгляде остановило его. В нём не было злобы. Был лишь чистый, незамутнённый интеллект, требующий ответов.

— А что? — он развёл руками, стараясь сохранить остатки достоинства. — Открытия — они такие. Иногда приводят в тупик. Особенно если местные жители плохо знают собственную местность.

Алёна села рядом с ним на завалинку. От неё пахло дымом и какой-то городской травой — не грубой деревенской полынью, а чем-то более утончённым.

— Давай договоримся, — сказала она, глядя прямо перед собой. — Без этих шуток. Без этих «духов» и «великих Мороков». Ты не из северных скал. И твоя одежда, и твоя речь… ты откуда-то издалека. Очень издалека.

Витя почувствовал, как у него перехватило дыхание. Она говорила не как разгневанная деревенская девка, а как следователь, который уже всё понял и просто проверяет гипотезу.

— Я… — он попытался что-то сказать, но слова застряли в горле.

— Ты много знаешь странного, — продолжала она, не давая ему опомниться. — Знаешь вещи, которых не может знать никто здесь. Но при этом ты не знаешь простого. Не знаешь, как растопить баню. Не знаешь, как доить корову. Путаешь восток с западом. Ты как… как ребёнок, который выучил наизусть сложную песню, но не знает, как завязать себе пояс.

Она повернулась к нему, и в её глазах горел не скепсис, а жгучий интерес.

— Кто ты? И зачем ты здесь? По-настоящему.

И тут в Вите что-то переломилось. Давление недель постоянного страха, вранья и необходимости быть кем-то другим нашло выход. Он устал. Он устал от собственного фарса.

Он посмотрел на неё — умную, смелую, видевшую больше, чем вся эта деревня вместе взятая — и сдался.

— Ладно, — тихо сказал он. — Ты права. Всё это была… проверка.

Алёна приподняла бровь.

— Проверка?

— Да, — Витя сглотнул и пошёл ва-банк, превращая свое признание в новую легенду, но на этот раз — с долей шокирующей правды. — Испытание. Моё… и твоё. Видишь ли, откуда я родом… там есть такая традиция. Прежде чем открыть человеку истину, испытывают его ум. Его способность отделять зёрна от плевел. Его… скепсис.

Он сделал паузу, давая словам просочиться.

— Я намеренно говорил абсурдные вещи. Намеренно путал дороги. Намеренно притворялся шарлатаном. Чтобы посмотреть… заметишь ли ты это. Сможешь ли ты увидеть несоответствия. Или поверишь в красивую сказку, как все они.

Он кивнул в сторону храпящего Игната.

— И ты… ты прошла испытание. Блестяще. Ты не поверила ни единому моему слову. Ты поймала меня на каждой ошибке. — Он горько усмехнулся. — Честно говоря, ты поймала меня на таком, в чём я и сам не отдавал себе отчёта. Эта Кафа… я и правда её не там поставил?

Алёна смотрела на него, и её лицо было невозмутимым, но в глазах что-то менялось. Лёд скепсиса начинал таять, уступая место острому, живому интересу.

— Не там, — подтвердила она. — Совсем не там. Так что… это всё было испытание? И твои «заклинания» коровам? И дух Репохват?

— Особенно дух Репохват, — с убитым видом сказал Витя. — Это был высший пилотаж моего… э-э-э… искусительного искусства. Я думал, ты точно поведешься на это.

Он вздохнул, изображая усталость великого учителя, разочарованного в своих учениках.

— Но ты оказалась умнее. Гораздо умнее. Ты увидела суть. И теперь.. Я могу говорить с тобой по-настоящему.

Он замолчал, давая ей переварить информацию. Его сердце колотилось где-то в горле. Он только что совершил либо гениальный ход, либо самоубийственную глупость.

Алёна молчала несколько секунд, вглядываясь в его лицо, будто пытаясь прочитать между строк.

— И какая же истина? — наконец спросила она. — Кто ты?

— Я… странник, — сказал Витя, выбирая слова с невероятной осторожностью. — Из мира, который очень отличается от твоего. Где знания… они другие. Где мы знаем, почему идет дождь, но разучились разговаривать с духами рек. Где у нас есть машины, которые могут летать по небу, но нет времени посмотреть на звёзды. Я заблудился. И моя задача здесь… найти путь. Но не на карте. А в… в головах. Понять, что действительно важно.

Он говорил полуправду, прикрывая её одеялом мистификации, но в его словах впервые зазвучала искренность.

Алёна слушала, не перебивая. И потом медленно кивнула.

— Машины, что летают по небу… — произнесла она задумчиво. — Это красиво. И грустно. — Она посмотрела на него с новым выражением — в нём уже не было обвинения. Был интерес. И даже капля жалости. — И что же ты нашёл здесь? В наших головах?

— Что вы верите в слово, — сразу ответил Витя. — Сильно верите. Так сильно, что оно может стать правдой. И это… это и страшно, и удивительно. У нас… в моём мире… слова обесценились. Их слишком много. Они ничего не значат. А здесь… здесь слово может убить. Или исцелить.

Он не врал. Впервые за долгое время он говорил то, что действительно чувствовал.

Алёна снова кивнула, как будто это было совершенно разумное объяснение.

— Поэтому ты и притворялся? Чтобы не навредить?

— Чтобы не навредить, — с облегчением подтвердил Витя. — И чтобы найти того, кто сможет понять. Кто сможет отличить правду от вымысла без помощи летающих машин. Кажется, я нашёл.

Он посмотрел на неё, и в его взгляде было неподдельное восхищение. Он не притворялся. Она и правда была самой умной человеком в радиусе ста километров.

Алёна опустила глаза, и он поклялся, что увидел на её щеках лёгкий румянец.

— Ладно, — сказала она, вставая. — Допустим, я тебе верю. Пока. Но если это испытание… то, наверное, у него должен быть какой-то приз? Для того, кто его прошёл.

Витя растерялся.

— Приз? Ну… моё безграничное уважение? Доступ к великим тайнам мироздания? Бесплатные сеансы с духом Репохватом?

— Книга, — коротко сказала Алёна. — Ты будешь учить меня читать её. По-настоящему. Не только разбирать буквы, а понимать. Если ты такой знающий, ты сможешь. А я… — она немного замялась, — я буду твоими глазами и ушами здесь. Я помогу тебе не запутаться в наших дорогах. Договорились?

Витя понял, что ему предложили сделку. Опасную, сумасшедшую, но сделку. Он получил союзника. Умного, проницательного и опасного.

— Договорились, — он кивнул, стараясь выглядеть солидно, а не как человек, только что избежавший смертельной опасности. — Уроки начнутся завтра. После того, как я… э-э-э… проведу утренний ритуал по гармонизации пространства. Горыня без этого заскучает.

Уголки губ Алёны дрогнули.

— Конечно. Нельзя оставлять пространство негармонизированным. До завтра, странник.

Тишина, повисшая после ухода Алёны, была густой и сладкой, как медовая коврижка. Витя сидел на завалинке, ощущая себя дирижёром, который только что договорился с первой скрипкой о тихом саботаже всего оркестра. Гениально! У него теперь был свой личный исторический консультант, переводчик с дремучего на… чуть менее дремучий. Он уже мысленно составлял список вопросов: «Почему у вас тут повсюду грязь?», «Это навоз так пахнет или у кого-то прорвало канализацию?», «Как объяснить Горыне, что гармонизировать пространство кулаком по морде — непедагогично?»

Его сладкие грёзы прервал шорох. Лёгкий, как падение пера, но от этого ещё более зловещий. Витя обернулся и почувствовал, как кровь застыла у него в жилах.

В трёх шагах от него, сливаясь с вечерней тенью, стояла Ульяна. Та самая, немая. Та самая, которая только смотрела своими огромными глазами и всё понимала. Её лицо было непроницаемым маской, но в глазах плясали чёртики — живые, озорные и до ужаса осведомлённые.

«Она всё слышала, — промелькнула у Вити паническая мысль. — Всё. Про летающие машины. Про дурацкие испытания. Всё. Сейчас она развернётся, побежит к Игнату и начнёт… молчаливо обвинять. Или, что хуже, напишет всё на бересте. С подробностями».

Он замер, ожидая неминуемой расправы. Но Ульяна не двинулась с места. Вместо этого её губы дрогнули в едва уловимой, но совершенно безошибочно хитрой ухмылке. Она медленно подняла руку и сделала самый элегантный и многозначительный жест, который Витя видел в своей жизни: приложила указательный палец к собственным губам, а потом провела им по воздуху, будто застёгивая на них невидимую молнию.

А потом случилось нечто. Нечто, от чего у Вити задрожали поджилки.

Из её глотки вырвался звук. Не мычание, не стон, а низкий, чуть хрипловатый, но абсолютно членораздельный шёпот.

— Ваш… секрет… — прошептала она, и каждое слово падало в ночную тишину, как камень в колодец, — …в надёжных… руках.

Витя почувствовал, как его челюсть отвисла до состояния подставки для кружек. Он бессвязно захлопал глазами, ожидая, что вот-вот проснётся в своей закопчённой бане с похмелья мирового масштаба.

— Ты… ты же немая! — выдавил он наконец, умоляюще глядя на неё, как будто она могла взять свои слова обратно.

Ульяна наклонила голову набок, её глаза сузились, словно у кошки, поймавшей не только мышь, но и её личный дневник.

— Бывала… и такой, — её шёпот был насмешливым. — Но некоторые секреты… слишком вкусны… чтобы хранить их в молчании.

Она повернулась, чтобы уйти, но на прощание бросила через плечо:

— Не волнуйтесь, сказитель. Ваши истории… мне нравятся. Они… смешные.

И она растворилась в сумерках, оставив за собой шлейф из аромата полыни и тотального, вселенского недоумения.

Витя стоял, прислонившись к стене бани, и пытался перевести дыхание. Его мозг, уже привыкший к ежедневным катаклизмам, выдавал ошибку 404. «Немая девушка заговорила. Ключевое слово: „немая“. Заговорила. Шёпотом, да. Но заговорила. Потому что я… что, потому что я?»

Он вспомнил свои россказни. Свои неловкие попытки объяснить, откуда он. Свою машину времени, которая работала на плевках и искренних эмоциях. Инструкцию: «Сила — в Слове».

И его осенило. Это не он заставил её заговорить. Это она — поверила. Поверила в него. В его нелепые, сумасшедшие истории. И её вера, её любопытство, её молчаливое принятие его бреда оказалось тем самым ключом, который открыл её собственную немоту.

Его слова не просто меняли реальность. Они лечили. Калечили. Открывали двери, которые должны были оставаться на замке.

Он медленно сполз по стене на землю.

— Вот чёрт, — прошептал он в темноту. — Кажется, я только что прошёл квест «Разговорчивая немота». Получил достижение «Ненадёжный хранитель секретов». И, кажется, меня только что приняли в клуб местных заговорщиков. С условием, что я буду продолжать нести чушь. Потому что это… смешно.

Он сидел и смотрел в тёмное, усыпанное звёздами небо, чувствуя, как границы его и без того шаткой реальности радостно разъезжаются в разные стороны. У него теперь было два консультанта. Одна — умная, язвительная и опасная. Другая — бывшая немая, с прекрасным чувством юмора и явной склонностью к шантажу.

«Ну что ж, Горемыкин, — подумал он, поднимаясь и отряхивая портки. — Похоже, твоё враньё достигло нового уровня. Теперь оно лечит. Надеюсь, в следующий раз оно не заставит заговорить, скажем, ту самую корову Марфы. А то она, я чувствую, расскажет про меня такое, что никакая Алёна не спасёт».

Он вздохнул и побрёл к своей бане, на ходу составляя мысленный список тем, которые следовало избегать в разговорах. На первом месте было: «Всё».

Глава 7

Тишину, прилипшую к избам и заборам, разорвал вопль. Не просто крик, а настоящий вой, от которого кровь стыла в жилах даже у куриц, немедленно забившихся под крыльцо.

— ТИУН ЕДЕТ! СПАСАЙСЯ, КТО МОЖЕТ!

Эффект был впечатляющим. Деревня Горелово, секунду назад дремавшая на солнышке, взорвалась суетой, точь-в-точь как муравейник, в который ткнули палкой. Из изб повыскакивали перепуганные жители, Марфа выронила миску с похлёбкой прямиком на голову вездесущему козлу Грише, а силач Горыня так рванул верёвку колодца, что ведро с оглушительным лязгом полетело вниз.

Витя в этот момент в сотый раз пытался втолковать козлу, что жевать его рукав — дурной тон. Услышав крик, он вздрогнул и обернулся к побледневшему Мише.

— Кто едет? Что за «тиун»? — спросил он, у которого это слово вызывало ассоциации разве что с опечаткой в слове «тиран».

— Беда, Витязь! — прошипел Миша, судорожно крестясь. — Княжеский слуга! Судья, сборщик податей! Отнимет последнее! Шкуру сдерёт, да ещё и посолит!

На поляну влетел запыхавшийся пастушок Васёк, глаза у него были круглые, как плошки.

— Видел! Сам видел! Трое на конях! В кафтанах! И у одного — лицо такое… будто его уксусом натирали! И бумага в руке!

По толпе прокатился испуганный гул. Даже непробиваемый Игнат выскочил из избы, на ходу подпоясываясь. Его лицо было мрачнее грозовой тучи.

— ТИШЕ! — рявкнул он, но в его голосе слышалась та же дрожь, что и у всех. — ВСЕХ на сходку! НЕМЕДЛЕННО!

Через пять минут всё взрослое население деревни стояло перед Игнатом, напоминая стадо овец перед волком. Витя протиснулся вперёд, чувствуя себя лишним. Алёна стояла рядом с отцом, прямая и холодная, но Витя заметил, как она сжала кулаки.

— Ну, што, гореловцы, — начал Игнат. — Дождались. Приехал за своим. И не только за тем, что по закону положено.

— Он же грозился! — выкрикнул кто-то из толпы. — Грозился, что в этот раз заберёт не только курей да зерно, но и кого из девок в услужение!

— МОЛЧАТЬ! — прикрикнул Игнат. — Паника нам не помощник. Думать надо. Как встречать?

— Откупиться! — тут же предложил кто-то. — Соберём всё, что есть! Мёд, шкуры… Может, смилуется.

— Смилуется? — фыркнула Алёна, и все взгляды устремились на неё. — Тиун Лютоволк? Он это слово слышал? Он не милует. Он выжимает всё до капли. Откупиться — значит показать, что есть что брать. Он будет возвращаться снова и снова.

— А что предлагаешь, умница? — с вызовом спросил Игнат. — Спрятать всё? Так он избы перевернёт! Он не уйдёт с пустыми руками!

— Спрятать не всё, — парировала Алёна. — Спрятать самое ценное. Зерно для посева — в лесную яму. Девок — в дальние сени, завалить старым хламом. А ему вынести то, что не жалко. Старую одежду, пустые горшки. Сделать вид, что мы нищие. Может, брезгливо отвернётся.

Народ зашумел, обсуждая оба варианта. Витя слушал, и его циничное городское сердце сжималось от безнадёжности. Это напоминало ему встречу с налоговой, только тут вместо блокировки счёта могли запросто заблокировать жизнь.