Ингредиент. Том 1

Я не успела ничего понять, как вдруг на языке закололо, будто там запрыгали сотни маленьких иголочек.

– За что? Что я сделала?

– Соблазнение чистого – очень тяжкий грех.

– Но я не.

Меня снова обожгло до костей. Чувство несправедливости терзало глотку. Я тонула в густом тумане.

* * *

Калитрикс

Я проснулась с мыслью о проклятом незнакомце. Все в нем мне стало казаться пугающе красивым. Как долго я отрицала в себе способность восхищаться кем-то, а тут я даже не знаю, чем именно он цепляет мою душу: удивительно, что иногда люди полны прекрасного, но не вызывают ничего, кроме легкого раздражения. Они кажутся фоном, чьим-то проектом.

Будто однажды их выдумал бездарный писатель: настолько комична их идеальность и многогранность. Пугают люди, которые занимаются сразу всем и везде достигают успехов. Говорит ли это о том, что они талантливы и уникальны? А может, на них нам и стоит равняться?

Нет. Из-под кисти художника, страстно влюбленного в живопись, не выходит совершенства; им не ставится такая цель. Все усилия вкладываются в то, что оценивается в миллионы. Ощущения. Мы любим то, что видим человеческое в натюрмортах и пейзажах. Зритель вечно покорен тем, как картина запускает уже давно спящие чувства: без стеснения касается струн, которые он старательно прятал. Иначе маринисты заменялись бы метеорологами. Да и к чему было бы писать портрет, если есть толковые паспортисты? Безупречность? Объективность? Нет – человек. Если жаждешь идеала, лучше заниматься бухгалтерией, а не искусством.

Иначе влюбиться мне следовало бы в Госпожу Талви. Вот уж кто реально близок к идеалу. Тот, кто считает, что ничего безупречного нет, просто не был с ней знаком. Хотя, можно считать за недостаток то, что для нее нет ровно ничего, чего она себе запрещает. Ей «доступно» любое поведение, любой каприз. Именно этим и покоряет сердца. Странное явление: общество мало что позволяет женщинам, а привлекают женщины именно тем, что все себе позволяют. Может, дело в том, что куда приятнее идти за королевой, чем вести за собой послушного раба. Я, конечно, говорю про мужчин, а не про всех особей мужского пола. Так что моя Госпожа – не идеал. Она – квинтэссенция привлекательности и страсти.

Научиться бы подобному хоть на половину. Но увы. С этим надо было родиться. Или подцепить проклятие. Тогда всю женскую роскошь получила бы в придачу.

Как же грешно так рассуждать! Слышали бы меня мои родители!

Или того хуже: слышала бы меня Госпожа!

Мысли о нем начало меня тревожить. Это не то, что я могла планировать. От этого я теряла ощущения контроля и комфорта, ведь куда привычнее мне было жить на мягкой подушке стабильности, в достойном качестве робота-гонца, не имеющего собственных желаний. Однако, привычка – сомнительная попытка заменить счастье.

Как я уже говорила, жажда жизни во мне стремительно нарастала. И началась она с любви, которая пока что только зарождалась в пламени любопытства и нездорового интереса.

Прохлада и туман побежали по моему телу. Я направлялась в лес. Камни не могли долго ждать, а то голубые разберут, и Талви будет недовольна. В лесу было сыро, но я была такой сонной, что ничего не замечала. Болела голова, и все чувства были слегка притуплены тяжелым ощущением внутри, будто я тащу мешок с камнями в собственном желудке. Меня снова тошнило, и даже ягоды меня не привлекали. Вдохновляла только возможность увидеть ветер в ее исполнении. Остальное меня уже не сильно воодушевляло, и почему-то было страшно от того, что сегодня она вновь может попросить отнести какое-нибудь послание, а я категорически не хочу пересекаться с проклятым: теперь, когда я думала о нем слишком долго, смотреть на него было бы неловко. От такого я буду чувствовать себя разоблаченной и беззащитной. Хотя, в этом во всем он виноват сам. Очевидно, что удивить меня весьма легко: мой круг общения очень скуден и не я не могу похвастаться знакомством с представителями всех каст. Конечно, для такой недотепы, как я, достаточно и короткого разговора, чтобы в мою память впечатался новый персонаж. Ну, а к проклятым у меня давно особый интерес.

Будет забавно, если я ошибаюсь на их счет, и в них нет ничего интересного, а дурманящие ощущения от их присутствия – не более чем выдумка, в которую я очень хочу верить. А я и правда хочу.

Камни летели в сумку: хорошо, что я вышла рано. Солнце потихоньку стало выходить из-за туч. Блеск камней очаровывал и, как всегда, поднимал настроение. И вновь я почувствовала сладкий дурманящий запах ванили. Красные камни казались острыми и опасными, к ним так и тянулась рука.

Я поддалась искушению. Но как только я коснулась одного из них, меня одернул уже знакомый голос.

– Так это ты воруешь их?

Он стол совсем рядом, за моей спиной. И, наверное, это его аромат стал выраженно отдавать черной смородиной.

– Камни? – испугавшись, пискнула я.

– Камни.

Я в недоумении посмотрела на него.

– А что, вам есть дело до камней?

Вопрос, должно быть, прозвучал неуместно и дерзко, отчего он приподнял левую бровь. Стало стыдно. И даже страшно. Не знаю, почему один только взгляд незнакомца уже заставлял меня переживать. Я сама не знала, чего во мне больше: ужаса или любопытства, и все же я не могла оторвать взгляд от его острых скул. Стоило только взглянуть, и на пальцах появлялся колючий холодок. Я вдруг подумала, что бы со мной случилось от одного лишь прикосновения, и не осознанно сделала шаг вперед.

Проклятый чуть посторонился.

– Есть, – ответил он, – на них дьявольская печать.

Я ничего не понимала. Все, что занимало мои мысли, – это будоражащая пряность его голоса. Не знаю, что со мной происходило, но я бы многое отдала, чтобы продлевать это ощущение снова и снова.

– Дьявольская печать? – внезапно очнувшись, переспросила я.

Он присел и взял в обе руки один из камней. Затем мягко подкинул и щелкнул пальцами. Камень растворился в воздухе.

– Ты хоть знаешь, откуда они берутся?

«Нет, и это самая притягательная для меня загадка», – подумала я.

Но в ответ только лишь покачала головой.

Мужчина ухмыльнулся и нагнулся ко мне. Мое дыхание участилось, и я сжала ладони в кулачки.

– Ну и не трогай. А то еще намешаешь чего-нибудь, – быстро произнес он.

И не успела я моргнуть, как он пропал.

Может, померещилось?

Может, надо просто больше спать?

Нет уж, не могла я так быстро сойти с ума. Да и запах смородины все еще витал в воздухе.

* * *

Райос

Если кто-то спросит, хороша ли моя жизнь, я отвечу вопросом на вопрос. А хорошо ли быть чьим-то кошмаром? Хорошо ли жить, когда слышишь что-то вроде «никогда бы не коснулся греха, лишь бы не быть таким, как он». Я – злая легенда. Сам уже запутался, что обо мне мифы, а что правда. Кто-то, возможно, мечтает, чтобы о нем говорили. Но вряд ли он подразумевает разговоры, когда при упоминании твоего имени рассказчик то и дело крестится. В общем-то, я не так ужасен, как говорят, однако нет дыма без огня.

Наверное, слухи пошли не просто так, да и проклятие не за ангельское поведение дается. Моему недугу скоро стукнет… сам уже не помню, и мне уже давно не кажется, что это сон или ошибка. Несправедливо? Напротив. Но я, честно говоря, давно уже не могу представить себя на другой стороне. Как и у всех, у меня есть то, что я страстно люблю, а приблизиться к своим пристрастиям я могу только здесь.

Хотя, далеко не все способны горячо желать. Те же чистые, от которых пахнет лавандой и горной свежестью. Которые чуть ли не ходят с табличкой «Идеальны». Разве они не отличаются святостью лишь от того, что Всевышний лишил их внутренней страсти? Разве не она – причина всех грехов? Если бы я мог хоть раз дать на пробу чистым свои поганые чувства, «святых» в мире стало бы гораздо меньше.

Причина всех страданий – желания. И причина всех грехов тоже. Это придумал не я. А можно ли считать живыми тех, кто ничего не желает? Иногда мне кажется, что они вечно счастливы, вечно спокойны, всегда уверенны, а значит, достигли той эйфории, к которой все стремятся. Или они просто не просыпались от какого-то искусственного сна, в котором они пребывают с рождения.

Интересно, плакали ли они в детстве? Я не помню, хоть и сам когда-то был одним из них.

Эту часть своей жизни я вообще редко вспоминаю: да и с чего бы? Это же только двадцать лет. Или двадцать один? Уже не помню. В проклятии, конечно, много загадочного. Однако, я бы отказался от того, что не могу быть незаметным, скрыть свое присутствие: кто-то да заметит легкий холодок и пьянящий запах. Так до конца и не понял, зачем он дается каждому, кто прикоснется к греху: все сводится к тому, что с ним куда проще привлекать магов и людей. Но, сколько бы люди ни говорили о невозможности пробудить желания в чистом, я всегда буду вспоминать мое любимое исключение.

Не хватит и пяти книг, чтобы описать Софию. От нее пахнет горячим телом, кровью и цветением апельсинового дерева. От нее пахнет вишневой свежестью и шоколадом сразу. Пахнет сиренью и жарким маем. Пахнет похотью и безумием. Ее кожа будто пропитана медом: она сияет и погружает сознание в туман. К этой женщине не просто хочется прикоснуться: она как сумасшедший демон заставляет бороться с желанием дотронуться губами, которые от одного ее взгляда начинали гореть как от страшного ожога. Только посмотришь, и тебя бросает в жар. Ее походка говорит больше, чем все женщины мира расскажут за час. Кажется, что она не шагает по земле, а буквально подчиняет себе все, на что ей стоит опереться. Я ненавидел ее за то, что сам не свой, и ничего не могу поделать: смотришь на ее стройные ноги, и тебя трясет как незрелого подростка. Ей необязательно наряжаться: она носит обыкновенные брюки так, будто всем нам повезло видеть ее образ. Все на ней становится в миллионы раз дороже. Тонкая талия всегда затянута дерзким кожаным поясом. Я схожу с ума от ее перчаток. Здороваюсь с ней за руку и борюсь с желанием сорвать их и обнажить прекрасные кисти. На левой руке перстень с рубином. Но нет драгоценности, которая не выглядела бы на этих пальцах так, будто она делает им одолжение своим выбором. Как много у нее талантов. Не говоря даже о таланте завораживать одним только голосом. Ее красные губы молят о прикосновении. Она говорит и погружает в туман. И я зол. Так зол на то, что не могу собраться. Как многое мне хотелось бы сказать о ее шее.

С ней трудно быть холодным, таким, каким я хочу. И потому я терпеть ее не могу. Все мое тело гудит от напряжения, стоит только ей появиться на пороге.

Я много чем занимался. Врачевание – не самое любимое мое увлечение, однако, если постараться, в нем можно найти лекарство для искалеченной проклятой души. Мне кажется, я стал забывать, какой я на самом деле: когда вдруг мерещится, что потерял любое сочувствие и эмпатию; что, как бы ни хотелось улыбнуться исцеленному, я боюсь напугать его своей неискренностью. Само то, что у меня есть такие опасения, с одной стороны, говорит о наличии сердца. Но вот вечная борьба с раздражением – печать проклятия, которая загнала меня в «землю». Надежда появляется от того, что все еще существуют люди, которые не боятся ко мне обратиться. А некоторые особенно смелые могут прийти и без крайнего случая.

Вам когда-нибудь было интересно, что говорят о вас? Прискорбно, если это так: это не более чем проклятое болезненное убеждение, что на чужом видении и самооценка крепче.

Это не так.

Обо мне говорили разное. Но самое приятное всегда касалось исцеления. После этого некоторым удавалось разглядеть во мне человека.

Помню, как услышал нечто вроде: «Как посмотрел на меня это Райос, так все и прошло. Стало быть, хороший человек, добрый».

«Хороший человек». Трудно придумать словосочетание, которое подходило бы мне еще меньше. Здесь оба слова не про меня. Да и живым меня можно назвать с натяжкой. Иногда я думаю, что суть жизни в том, чтобы бояться умереть. Я же ничего не боюсь. Терять мне нечего лишь потому, что я не имею никаких чувств к жизни. Я завидую даже тем, кто по крайне глупым и вялым причинам отчаянно ищет смерти. Я хочу лишь свободы и самого ощущения сильных желаний. И уж тогда я бы определил, что есть свобода: жить или умереть. Впрочем, учитывая, как долго я брожу по земле, освобождением для меня будет билет на тот свет.

Я часто представляю, как душа покидает мое тело. Как я последние мгновения цепляюсь больным сознанием за золотые лучи солнечного света, когда наконец я, перелистывая страницы моей жизни, быть, может, наконец пойму, какие из них счастливые. Я бы стал свободным.

Прошел бы через ад, где чувствовал бы настоящую боль, а не пародию, где ко мне вернулась бы чистая душа, способная страдать и рваться на куски: я бы стал хрупким как стекло и боялся бы разбиться. Я начал бы жить после смерти. Что готовит мне жизнь? За что карма даст мне подарок в виде свободы? Ответы люди ищут в пророчествах и священных книгах, и я не исключение.

Каждый год я прихожу в собор, чтобы вновь узнать, что думают Боги о моем предначертании. Вот удивительно: чем сильнее проклятие, тем крепче вера.

Я был чистым несколько лет. После того, что я сделал, ими не остаются. Но каждый раз, когда я возвращаюсь мыслями в тот день, я понимаю, что сделал бы так же сотни раз. Я не жалею ни об одной детали. Да и, наверное, никогда я не желал так сильно, как в тот день.

В период магической жизни я стал зельеваром. Нет нужды распинаться в долгом рассказе: я был лучшим. Впрочем, это было написано в моей Судьбе. Мои руки сами тянулись к ингредиентам, а нос подсказывал дозировки и технологии.

Я входил в поле за тем, чтобы собрать травы и делал это с закрытыми глазами: обоняние лучше любого художника отражало пейзаж передо мной. Я слышал и чувствовал все: как пошатнулись ржаные колоски, и как затряслись лепестки ромашки, как перешептываются березовые листья за моей спиной и дышит маленькая полевка. Я дышал часто, словно вот-вот выпрыгнет сердце, и никогда не мог остановить своего азарта бродить с закрытыми глазами.

Как много «Я» в моем рассказе. Но, кроме как простить мне синдром главного героя, ни у кого выбора нет. За то я и был проклят.

* * *

Райос

В том году все случилось так, как мне говорил маг.

Я шагал в храм, а все отстранялись от меня как от прокаженного: никому не хочется попасть под горячую руку проклятого, который, не дайте Боги, узнает о своем предначертании то, что не вписывается в его грязное сознание. Двери были открыты, и я снова поклонился перед ними, посмотрев на свои черные ботинки. Когда я поднял голову, солнце ослепило меня, и я подумал, что, может быть, сегодня узнаю свой путь к свободе.

У Двери к Гилосу уже была немалая очередь. Отчего-то, когда ждешь своего предсказания, всегда вспоминаешь все, что тебя привело к этой двери. В ту ночь я никак не мог заснуть: все думал, как сладко было бы снова ощутить себя любимым. Да. Кто бы что ни говорил, каким бы великодушным ни был, полюбить проклятого ни у кого не хватит души. Даже сами проклятые друг у друга редко задерживаются: мрак души поглощает и отравляет даже таких же поганых чудовищ как мы. Я стоял и думал, сколько мне еще осталось быть монстром.

И это был мой день.

Я вошел внутрь, и поприветствовал мага низким поклоном.

– Райос?

Я решил не отвечать на очевидный вопрос и сел напротив.

Белая борода старика подрагивала при каждом слове молитвы. Его морщинистые ладони упирались в стол, и я мог разглядеть космическое количество ярких браслетов. Да уж, такими каменьями здесь, пожалуй, не могла бы похвастаться ни одна барышня, зато вот у старца они были в избытке.

Вдруг его глаза внезапно округлились, а губы нервно затряслись. Я бы мог сказать, что чуть не умер от волнения, но, увы и ах, это невозможно.

– Райос. – прошептал он.

– Да?

Я не узнал своего голоса: вместо него был слышен хриплый и неприятный звук.

– Если ты проживешь верно следующие три года, то станешь свободным.

Что-то тяжелое опустилось в мой желудок. Я поглядел в глаза мудреца: они выглядели до того напуганными, что от одного взгляда мне становилось не по себе.

Так мало времени, оказывается, нужно прожить верно, чтобы тебе простили проклятие. Боги даровали мне шанс исправить свои мысли, свою душу, потрудившись всего каких-то три года. Хотя, я бы не горячился так говорить. Все-таки время – особая магия, несущая целый спектр ощущений и восприятий. Так меня учили еще очень давно. А значит, эти три года могут показаться мне длиннее моей вечности. Лишь бы это были не пытки: тысяча с лишним дней физической боли – это слишком даже для меня; я хочу умереть свободным, а не сумасшедшим.

Однако, разве существует человек более свободный, чем откровенный псих? Иногда мне кажется, что людей слишком часто останавливает боязнь показаться безумными. То ли дело те, чье безумие неоспоримо. Есть кому позавидовать. Я бы так и жил в зависти, если бы сам слегка не поддался собственным демонам.

– Три года? – переспросил я.

– Три.

Три. Но праведно. Знать бы еще, что это вообще значит. Я был чистым настолько давно, что у меня не то что стерлись основные принципы: я приобрел совершенно иные убеждения, чувства, пристрастия, которые будут только мешать праведности и честности. В моей жизни были разные периоды: бывали и времена, когда я купался в собственных грехах. Я утопал в запахах чужих тел, в своих страхах, алкоголе и крови. Самое удивительное: тогда я даже проклятым не был: Боги сочли это за самую, что ни на есть, человеческую ошибку. В мире магов допускаются многие слабости; ну, а зельевары всегда были в особом почете. Собственно, у меня и чувства вины не было. Зато меня уничтожал синдром Бога и завышенная самооценка. Болезненно это все. Я даже не знаю, с чего начать.

Сейчас я часто слышу, что человеческий эгоизм – самое здоровое, что может случиться со взрослой психикой. Но я не знаю счастливых людей, которые думают лишь о себе, а других людей воспринимают инструментами для воплощения своих мечтаний. Можно и не заметить, как одиночество тебя победило. Я говорю, конечно, нее о том, что от подобных волшебников быстро отворачиваются друзья.

Внутри каждого из нас звучат несколько голосов: среди них всегда есть те, что принадлежат родным и любимым людям. Причем, те, кого мы любим, быть может, ни разу к нам и не обращались, но отчего-то их голос отпечатался в душе, так что ни один день не проживается без привычных фирменных фраз.

Мы устроены удивительно похоже: все умеющие любить, какими бы разными ни были, любят так, что неразрывно связывают свое сознание с чужой душой. Стадо быть, с синдромом Бога твоей душе одиноко говорить одним голосом, даже если вокруг множество доброжелателей.

– А что нужно делать? – спросил я.

– Помочь одному человеку стать тем, к чему тянется ее душа.

– Ее?

– Верно, Райос, – ответил Гилос, – это девушка.

– Она человек?

– А вот этого, – он яростно захлопнул перед собой книгу, – этого сказать не могу. Нужно сам найти и выяснить.

Я вздохнул и закатил глаза:

– Кругом сотни людей, которые ждут моей помощи. Как понять, когда нужно полностью менять человеческую жизнь, а когда просто дать лекарство от бреда?

– Боги подскажут.

Что ж, вряд ли он обманывал меня, ведь Боги действительно всегда оставляют подсказки. Не будь их в моей жизни, я бы, может, никогда бы не занялся зельями: откуда взяться уверенности в своей одаренности, если не с божественной подсказкой?

В моей жизни было много солнца, жаловаться грех, так что вряд ли Боги меня настолько не любят, что не подарят возможность исцелять себя три года.

* * *

Райос

Когда я пришел домой, на меня напала странная лихорадка. Жар был таким сильным, что я не понимал, чья магия меня одолела. Руки предательски дрожали, а по щекам бежал пот.

Сильно же меня взволновала новость о предстоящих переменах. Вернее, о предстоящем конце моей земной жизни и возвращении домой, к солнцу, туда, откуда все мы родом.

Конечно, следует понимать, что «три года» сказано довольно условно, ведь ни одно предсказание не бывает ювелирно точным. Стало быть, я могу продлить этот срок своими ошибками и сделать «Тремя годами с хвостиком», или сократить своим успехом до «Почти три года».

В любом случае следует запомнить: около трех лет.

Девчонку я увидел спустя неделю в осеннем дворце. Я бы никогда раньше в это не поверил, но Боги дали мне подсказку очень быстро: в моей голове мелькали все знакомые лица, которые можно встретить в обители осени. Но ее я раньше определенно не встречал. Она человек, и от нее пахнет корицей. По людским меркам весьма привлекательна: льняные кудри до плеч, зеленые глаза. Кстати, о них. По правде сказать, я никогда не видел таких волшебных глаз. Даже у Софии, при том, что ей в привлекательности нет равных, цвет не столь необычен и ярок. Зеленый изумруд, плавно переходящий в золото, пленил мою душу, и несколько дней не выходил из моей памяти.

Да, мне можно позавидовать. Видимо, при том, что я, можно сказать, и живу-то не по-настоящему, страсть и способность восхищаться все же сохранились во мне. Но, конечно, все не так, как когда я был чистым: тогда в моей душе вспыхнуло такое нечто, что я забыл, кем был создан. Первая и последняя моя страсть в чистом теле никогда не покинет мое сознание.

* * *

Райос. История

Я, конечно же, не помню, как появился. Но с общиной мне повезло. Я жил там, где все дома были персикового цвета, отчего, когда я бродил по улицам, я всегда чувствовал себя как в доброй сказке. Единственным ощущением, тогда свойственным мне, было спокойствие, умиротворение и вечный, незыблемый, как бы обледененный восторг, когда не отличишь: искреннее ли это чувство, или встроенный самогипноз.

Помню, как я шел по холмистым улицам, а солнце теплыми лучами щекотало мои босые ноги. Я глотал холодный утренний воздух и с каждым вздохом все душевнее молился о людях и магах. Как же я долго не понимал, отчего нельзя молиться за проклятых. Признаться, я и сейчас никак не пойму. Однако закон таков: нельзя, и все.

По этим законам они не заслуживают ни прощения, ни смирения, ни спокойствия. По законам они не больше, чем мозолящие глаза паразиты, от которых никак не избавишься. Да и я сам неосознанно смотрел на них свысока: некоторые вещи впитываются из окружения так незаметно, что ты перестаешь анализировать, своими повадками пользуешься или взял поносить чужие. Я глядел на них, как на глупцов, которые не осознают своего ничтожества. А они осознавали. Теперь, когда я в этой шкуре, я отчетливо ощущаю, как глухо бьется мое сердце, как многого я лишился.

Но самое постыдное, в чем я никому, даже себе, не признавался, будучи чистым, они всегда меня привлекали. От нас их отличало отсутствие любого страха за себя, за свои ошибки, за других. И, возможно, в чем-то это было для меня удивительно прекрасным. Иногда я представлял, каково это – не бояться за весь мир, каково не благодарить вслух Богов за каждый вздох, вне зависимости от того, был ли он приятным или болезненным. Я представлял, как они смотрят на солнце как картину, радующую глаз, а не на устрашающее божество, перед которым нужно извиниться. Вечно просить прощение, участь чистых. Просить и ничего не чувствовать. Ощущение вины мне было не свойственно, ведь оно происходит от человеческой любви. Мы же любили всех и все, а значит, никого, как я понял теперь. Почему только, когда я вспоминаю об этом, в моем желудке словно гудит что-то? Неужто каменное сердце скучает по тем временам? Объяснение впереди.

Моя голова всегда была легкой: переживания за мир во всем мире много не весят. Да и, как выяснилось, ничего не стоят. Тело всегда было здоровым, глаза никогда не плакали. Не человек, не Бог, не проклятый. Моя душа была вечно младенческая, не знающая искренней любви.

Я поднимался на холм. Высокая сухая трава слегка царапала мои колени. Стоял запах вишни и речной тины. Мое дыхание сбивалось от единственного восторга, на который я был способен: восторг перед творением богов. Я оглядел знакомые мне с детства просторы. Березовые листья перешептывались, а я все пытался слушать, не обо мне ли. Я задыхался и плакал, сам не зная от чего. Солнце садилось, и вот река в последний раз переливчато блеснула: не для меня ли? На закате маленькие персиковые домики казались ярко-розовыми. И с каждым дыханием я все больше, все лучше маленькими шажками учился любить жизнь.

Казалось, я очень медленно пробуждался ото сна, но никак не мог пробудиться. Я не знал, как протянуть руку счастью, которое было так близко. Могут ли быть счастливыми те, кто не прошли путь чистилища к этому самому счастью? Ответ однозначный – нет.

Жизнь дрессирует нас так, что все благо, достается с немалым усилием, от того и вкус радости яркий и сладкий. Вот потому и достигаторство – тяжелый наркотик, на котором все люди и живут. Чистым он недоступен, а значит, непонятно, счастливы они или нет. Может ли быть «хорошо, да и все»? Просто хорошо? А разве совместимо «просто» и «хорошо»? Не поймешь, что значит быть сытым, пока не прочувствуешь голод. Да не просто прочувствуешь, а проживешь каждым органом все волны этого голода, все нападки жажды… Тем слаще будет кусок хлеба. Вот мой кусок хлеба был слишком сладок, я получил такую дозу, от которой так и не оправился. Ну, позже об этом, позже.