Ингредиент. Том 1

И, кажется, она с ними чувствовала то же самое.

После этого мы пошли плавать. Вода похолодела, а течение было сильнее обычного. Я боязливо заходил в воду, а София наблюдала с берега.

– Ты собираешься плавать? – крикнул я.

– Успею. Кажется, ты долго будешь разгоняться, – ответила она и брызнула в меня водой.

– Эй!!!

Она только посмеялась и щелкнула пальцами. Надо мной возникла журчащая арка из воды. В ней отражалось дневное солнце, мелькали серебряные рыбки.

Я возмутился:

– Ну-ка перестань, а то всю рыбу распугаешь.

– А ты мне не воспитатель.

Она лукаво взглянула на меня и подмигнула.

– Не вздумай.

София вновь щелкнула пальцами, и я упал в воду, когда на меня обрушилась арка.

– Вода ледяная!!!

А она только смеялась. Камни были такими скользкими, что я не мог встать.

– Я помогу, – сказала она и стала снимать брюки. Я нарочно смотрел в небо, чтобы не смутить ее, но, кажется, она прекрасно себя чувствовала только в рубашке и жилетке. Когда она подала мне руку, я притянул ее к себе, и она с брызгами упала рядом.

– Не самое лучшее поведение для чистого, – смеясь, произнесла она.

Я не мог понять, жарко мне стало или холодно, но покоя не давали блестящие капельки на ее ключицах. Ее будто нарисовали. Она поднялась из воды, и я вдруг разглядел ее тонкие щиколотки, разглядел, что ее кожа ослепительно сияет, и заметил, что сегодня от нее пахнет солнцем.

Я подошел вплотную и поцеловал ее мягкие губы.

– Скорее, – она сказала взволнованно и нетерпеливо.

Когда мы оказались в пещере за водопадом, я не узнавал ее глаз: они глядели так нежно, как-то даже испуганно, но были вдвойне таинственными и завораживающими.

– Чего ты хочешь? – прошептала она. – Мне нужно, чтобы ты сам сказал.

Меня бросило в холодный пот, и сердце стало биться неровно и болезненно. Я смотрел на то, как вода стекала с ее волос и как налились краснотой ее пухлые губы. Густой туман и снова аромат шоколада, и я был чудовищно пьян.

– Тебя, – ответил я.

Она кивнула и улыбнулась, но почему-то по ее щеке катилась слеза. Ее руки торопливо расстегнули жилетку…

Обнаженной я видел ее впервые. Тело было стройным и подтянутым. Узкие плечи, хрустальные ключицы и грудь блестели от влаги и пробивающихся лучей солнца. По ним бежали мурашки и легкая дрожь. Мне хотелось прикоснуться к упругой коже на ее бедрах, но я не мог и сдвинуться с места: меня парализовало восхищение и нетерпение, сковало каждый сантиметр, и неведомый разряд побежал по спине. Она сделала два шага вперед, и ее тонкие прохладные пальцы ловко сорвали пуговицы с моей рубашки.

В голове шумел водопад, сквозь туман слышался ее голос. Она водила руками по моим плечам и целовала в губы. Исчезли всякие мысли. Я слышал ее дыхание, и от него по щекам бежала щекотка.

Мы сидели на песке и нежно касались друг друга. Когда я, наконец, спросил:

– А ты? Чего ты хочешь?

В тот день я прикоснулся к божественному. Я запустил руки в ее огненные волосы и иногда смотрел, как краснеют ее скулы. Вся моя кожа стала липкой и горячей. Когда волшебница касалась моих щек, она не нарочно оставляла на них жгучие ранки: ее первая непроизвольная магия.

– Прости меня, прости, – шептала она.

А я целовал ее в алые губы, благодаря за каждый порез и каждое слово, сказанное ее голосом. За каждый счастливый вздох и за умение жить. За то, что я почувствовал вкус страсти и счастья.

– Прости меня, – сказала она вслух, – прости за все, что с нами случилось.

Я не хотел ее понимать. Потому что она была во всем права. Каждая ее мысль была с моей синхронна. Но думать не хотелось, хотелось только любить.

– Все будет хорошо, – вырвалось у меня.

Стражники пришли на рассвете и объявили меня магом без единого навыка.

Глава 2

* * *

Райос

Пусть изгнание было болезненным, моя душа не пострадала: главный лекарь шел за мной по мокрому темному лесу. Наверное, я обязан ощущать страдание и страх, но внутри были пустота, вакуум и тишина. Под ногами трещали ветки, и накатывал голод. Наверное, в этом теле все ощущается иначе, ведь прежде я не знал, каково хотеть конкретную еду, каково чувствовать сильную сонливость и сомнения: все мысли чистых непоколебимы, а тело крайне редко изъявляет о желаниях. Что же будет со мной теперь? Есть, пить, много спать и бороться с кавардаком в голове – вот, пожалуй, все задачи магов и людей, как мне виделось тогда. Хотя, было ли иначе?

Как будет ощущаться эта жизнь? Страх был совсем другим: как вкус железа во рту, как ощущение, будто кто-то сжимает тело в тисках, как острый комок в горле, который невозможно проглотить, как ядовитые колючки в груди. Другим было и ощущение прохлады. Я мог бы себя успокаивать тем, что в лесу и правда стала холоднее, но я точно знал, что такое чувство мне не знакомо изначально, ни в этой, ни в меньшей степени. Ноги будто оказались чем-то скованными, я не мог пошевелить пальцами и двигался исключительно по инерции: уверен, стоило мне остановиться, как я бы упал на землю. София же шагала уверенно и была крайне спокойной.

– Ты боишься чего-то? – наконец, спросила она.

Я и сам не знал, что отвечать. Не то чтобы я боялся чего-то конкретного. Скорее, меня пугали новые чувства, казалось, что они могут сделать меня слабее. Чистые, наверное, слишком избалованы своей силой и неприкосновенностью. Сейчас же я не знал, в какого человека меня деформирует страх: немощность это или сила? Это то, что меня уничтожит, или наоборот – сбережет? Где заканчивается самосохранение и начинается трусость? Чего мне хотелось бы больше: храбро рисковать или безопасно для себя прослыть слабым человечком?

Узнавать нового себя мне предстояло еще долго. Если подумать, те, кто родился людьми, тоже работают над этим всю свою жизнь. Я иногда задумывался, каково магу не знать своего предназначения? Это как каждый день проходить мимо сокровищ, не замечая, где они, и мучаясь от голода; только в этом случае сокровища ты носишь в собственном теле. Что если существуют плотники, в которых вложен дар стихосложения? Или те, кто возомнил себя музыкантом, а ему бы лучше лепить вазы. И неизвестно еще, что чаще.

Хотя, учитывая, что страх атакует лучше гордыни, первый случай собрал бы больше примеров. Маг, которому страх неведом, мог бы стать вечным эталоном: ничто не сковывает магию сильнее, чем нелюбовь к риску.

– Да вроде нет, – выдавил я, – слегка волнительно. И холодно.

Она кивнула:

– Скоро придем… да и не волноваться не получится. Там все совсем по-другому. Да и маги – это не чистые.

Я вопросительно посмотрел на нее.

– Ну, – протянула София, – наверное, здесь живут для себя. Для магии, для света. Помощь другим наглядна, проста и волшебна, но самопожертвование тут ни при чем. Лечить собственную душу и быть счастливым для себя здесь – единственная формула, единственный правильный ответ на все. Тренироваться, но, опять же, чтобы позже облегчить себе жить. Мы помогаем, когда душа просит, но это не наша работа. И знаешь, наша помощь более искренняя, более светлая. Ее люди любят куда больше, чем то, что делают чистые, – она сделала паузу и вздохнула, – я видела, как вы раздаете угощения: для вас это работа. Для некоторых, пожалуй, даже тягостная. Это написано на лицах и спрятано в движениях. Если с вами вдруг заговорят, для вас это редкость и везение. А все потому, что люди не видят в вас равных: только снизошедших. А разве кому-то приятно ощущать себя собакой на докормке?

Я не знал, что на это отвечать. Она во всем была права. И это посеяло во мне надежду на сохранность света в моей душе. Для меня открывался новый мир. Я в нем гость: ворчать на него будет грубостью, а правильно – вложить в него то светлое, что есть во мне, чтобы породниться с ним безболезненно и тепло.

* * *

Райос

Софию проклятие настигло в дороге. Стражники возникли из темноты. На нас обрушился удушающий черный дым, носились облака пепла. Впервые я увидел в глазах этой девушки страх. Тогда даже она сбросила маску бесстрашного воина перед силой темных властелинов. Ей все нипочем, но она боялась быть проклятой. Не то чтобы это открытие, но я думал, что ей принципиально только лишь сохранять свою магию.

Тогда я ошибался во всем! Я видел в ней избалованного ребенка. До дрожи любил ее, но не считал серьезной. Сейчас я знаю о ней куда больше, и нет человека, у которого было бы столь же большое сердце. И ни проклятие, ни война, ни даже смерть не убили бы ее волшебную душу. Она строила из себя злодейку, хотя добрее я никого не знал. Пыталась оградить себя от всех, потому что боялась, что на всех не хватит ее любви и душевных сил. Боялась, что причинит боль или кто-то ранит ее, на самом деле, хрупкие чувства. А она была заточена на любовь. Любовь во всех смыслах и представлениях. Любовь книжную и красивую, с фееричными подвигами, жертвами, широкими жестами, нежными разговорами. Она единственная, кто знал, что значит «отдать сердце». А я так и ни разу не спас ее.

Зато она меня. София была моим героем. Я как-то считал и. Я мог бы стать изгоем, никем, мусором около сотни раз, если бы она не оказывалась рядом. Она! Женщина с запахом шоколада. С сияющей кожей и красными кудрями. Женщина, влюбленная в рубины. Которая, стоило ей войти, наполняла комнату духом страсти и весны. Убийца сердец и лучший метатель кинжала, страшная колдунья и храбрый рыцарь. Она! Она! Дуэлянтка, бунтарка. И самое нежное создание в мире, которому нужны были моя любовь и защита. А я не дал ей ни того, ни другого. Как бы ни пытался любить, любил не так, как она того заслуживает. Не много же закладывают любви в душу самодовольным чистым. И здесь мне не помог переход ни в маги, ни в проклятые.

Она была напугана. Процесс оказался жестоким и долгим. София лежала на земле и вскрикивала от боли, пока темный ветер кружил над ее телом. Когда все закончилось, она плакала так тихо, будто боялась кого-то разбудить. На ее руках были порезы, и когда она вытирала слезы, кровь размазывалась по лицу и капала на одежду. На шее были темные синяки: последствия самой черной в мире магии, проклятья; оно оставляет болезненные следы, от которых не всем удается избавиться. Волшебство Софии будет восстанавливаться долго, ее красота будет демонической, способной сводить с ума; она потеряет ощущения насыщения жизнью, и ей придется сотнями лет искать свое исцеление. И пусть маги тоже долгожители и когда мы встретились, ей было под сотню лет, ощущение времени в проклятом теле совсем иное. Время – единственная валюта и богатство, поэтому проклятие направлено прежде всего на стрелки на часах.

Трава, на которой она лежала, заиндевела, с неба падали колкие снежинки. Я встал и с шелестом листьев приблизился к ней, наклонился и протянул руку. Она села на траву, и, приземлившись, я крепко обнял ее. Она зарыдала. Ее крик эхом отзывался в лесу. Не спугнул только жутких черных птиц. Она прижималась ко мне, вытирала слезы и кровь о мою рубашку, со всей сила цеплялась за мои плечи, отчего казалась беззащитной и хрупкой как стекло. Я старался согреть ее, но сам был холодным как лед. От каждого взгляда на нее у меня сжималось сердце: мой бесстрашный рыцарь превратился в беспомощного зверька. Моя бедная девочка.

* * *

Райос

Она встала через пару часов и мужественно зашагала в чащу леса. Я поплелся за ней. Даже сейчас, сломленная проклятием, она была храбрее и сильнее меня: рядом с ней я непрерывно чувствовал свое ничтожество.

Нас провожал ледяной дождь. Я оглянулся, чтобы посмотреть на черную поляну, покрытую инеем и пеплом, где с нежным звоном на земле возникали красные кристаллики, и подумал, что это место навсегда будет глубокой раной для нас, и ни у одного мага не выйдет создать здесь цветок.

– Назовите имя, – послышалось из каменной будки.

София медленно опустила мокрые глаза. На пункте ее больше не узнают: она больше не маг.

– София.

– Вы больше не живете в своей крепости, – хрипло ответил страж.

– Я знаю. Я провожаю нового мага.

Из-за каменной стойки возник мужчина с черной бородой и желтыми глазами.

– Имя! – буркнул он на меня.

Я ответил, заикаясь. Он прищурился, и возникла пауза: мужчина смотрел в какой-то список.

– Проходи! И девушка. И девушка может проводить.

Его кислый голос только сгустил тягостность вечера, и в желудок опустился колючий комок. Мы вошли в каменные врата. В «Земле» ориентироваться весьма сложно: кругом кирпично-красные башни, одинаковые мощеные улицы и лавки с черными вывесками. Джунгли крепостей и повисшая в воздухе густая влага – так я бы описал эту долину. Откуда-то слышался шум моря, в воздухе пахло тиной и плесенью.

Я бы спросил у нее, сколько нам еще идти, но совесть не позволяла мне открывать рот. Чувство вины бессовестно пожирало меня. В каком-то смысле встреча со мной – ее проклятие. Что предстоит мне? Я буду тренировать магию и жить в башне. Звучит не особенно ужасно по сравнению с вечным проклятием, риском стать изгоем и обучением таких же внезапно всплывших магов, как я? То, что жизнь обещает Софии имеет только одно светлое пятно: чудовищное усиление магии. Я бы даже сказал, мучительное усиление. Проклятые усилия не прилагают: они точно знают механизмы, запускаемые их воспаленным сознанием, способны проанализировать любое колдовство с точностью до единого движения, но как же страшно они страдают от того же.

Красные кристаллы в лесу никогда не были в дефиците. Интересно, почему. Они образуются из-за проклятой магии, точнее, из-за избытка гнева и черных желаний, которые вырываются наружу из самых тайных закромов проклятых душ.

В башне было сыро. С каждой ступенькой мне все убедительнее казалось, что я чувствую, как грузик безысходности с удручающим звоном падает на дно моей души. Я старался даже не смотреть на нее: я все ярче ощущал себя чудовищем, губителем ее судьбы. Но я был не первым и не последним. Как бы мне ни хотелось уместить все в один роман, ее жизнь заслуживает отдельной книги. И я знаю, что невозможно написать воспоминания о себе: никогда не знаешь, какое будет последним, поэтому я не забочусь о том, кто и как использует эти мои записи. Единственное, что для меня важно, – показать миру Ее, великую волшебницу, такой, какая она есть, а не так, как она сама о себе думает: как странно, иногда мне казалось, что она всерьез считает себя злой колдуньей. Но если вдруг успею за три года описать ее, каждый, кому доведется прочитать, узнает, как калечили ее душу и как бесстрашно она сохраняла в себе доброе и сильное сердце. И как берегла чужие. Может, подвиг – это то, что совершается не напоказ? Может, доброта вообще не имеет зрителей, если идет от сердца.

Когда же я успокоюсь, и моя речь обретет объективность без нотки восхваления одной единственной? Никогда. И не потому, что я умру влюбленным в ее душу.

Просто она была центром моего сердца, и я умру с ее именем на устах.

– Вот здесь ты теперь и живешь.

Она не смотрела на меня, а в ее голосе была вязкость и горечь слез.

В тот вечер я любил ее второй раз. Казалось, что наши прежние судьбы прощались друг с другом. Я был дураком: боялся, что в новой моей душе не будет места для любви к этой женщине. Я ошибся.

Но внутреннее прощался. С каждом поцелуем обжигался о ее слезы. Смаковал каждую ранку, которую она оставляла с особой силой. Молился о том, чтобы хоть одна из них осталось шрамом, вечным ожогом, моим талисманом… никакая магия не была бы сильнее этой моей памяти. Ее руки были горячими и мягкими, и я слышал ритмичный стук ее сердца, который успокаивал лучше любой музыки. Никогда я не глядел на нее так внимательно: мои пальцы бережно убрали огненные локоны от ее бледного лица, когда я гладил и целовал ее нежную шею; слева, посреди блестящей кожи был красноватый шрам, который ранее был закрыт мягкими волосами. Следы проклятья не предупреждают о своем проявлении: что-то должно было навечно отпечататься на ее прекрасном теле. Когда я отвел взгляд от ее шеи, то понял, что она знает об этой печати, и ничего не сказал. А должен был только убедить, что, что бы ни было ее частью, все несет в себе красоту и совершенство: будь это шрам или янтарный блеск в ее карих глазах.

Я не был ее достоин, поэтому не заслуживал даже просто и тихо любить.

– Прости меня, прости меня, Райос, – шептала она, – если бы не я, ты бы молился, помогал бедным, был бы чист и счастлив, а я.

– А ты подарила мне способность жить. И все потеряла.

Я повернулся к ней лицом. Странно, но я даже не замечал тогда, что любое движение сопровождалось деревянным скрипом. Ее чайные глаза блестели от тяжелых слез.

– Это мне нужно просить прощения, стоя перед тобой на коленях.

– Не смей даже, – ответила она, – я бы сто раз все потеряла, чтобы любить тебя. С тобой мне кажется, что я имею смысл.

Боже мой, какая глупость. И зря я надеялся, что она получит помилование раньше меня. Вся комната навсегда пропиталась словами и запахами этого вечера. Каждый день я открывал глаза, и с первой секунды меня сопровождал запах шоколада и похоти. Я засыпал с мыслью о Моей женщине и молился о ее счастье так, как будто Боги меня слышали.

Они и не должны были слышать.

* * *

Райос

И вот, меня зовут Райос, я молодой маг. Мои волосы темнеют каждый день, и уже через неделю кудри выпрямились и стали черными как уголь.

– Я Райос.

Гилос закивал. У него уже тогда была белая борода.

– Приступим сегодня же, – прохрипел старый маг.

И мы начали тренировки. Честно говоря, магия в моих горящий ладонях стала отчетливо ощутимой уже на следующий день после перевоплощения. Ночами я просыпался от жара и электрических щелчков: вокруг меня вечно летали какие-то красные светляки. Я не знал, куда направить свою силу. Стоило только поднять руки, как возникали слепящие лучи, и меня бросало в жар. Один раз я чуть не сжег свою простынь. Вот и прекрасные последствия позднего прихода в маги. Двадцать один год ходить в образе святоши, чтобы потом устраивать пожар на ровном месте.

Тренировки были утомительными и неприятными. За лишние вспышки моей магии он бился током как громовержец. Учитывая его облик, это выглядело забавно. Но меня пронизывало его жгучим хлыстом так, что потом неделями гудел позвоночник. Я бы хотел стать сильным волшебником, но с колдовством поприятнее этого. Пока я пытался осторожно и безопасно зажечь фонарь, София своей магией уже могла уничтожать целые города, стоит только щелкнуть пальцем.

– Да успокойся же, – орал Гилос, – магия – это спокойствие и уверенность, а не истерика. Ты еще не работаешь на таких масштабах, когда гнев – лучший помощник.

Что меня успокаивало? Я закрывал глаза и представлял шумный водопад и пробивающееся солнце. Я представлял серебристую воду и вспоминал запах шоколада.

И однажды из-под моих пальцев вылетела дружелюбная искра, и язычок пламени послушно зажег алую свечу. В моей душе вновь зародилось самодовольство.

– Неплохо, – сказал учитель, – вернее, это не самое худшее пламя, которое я видел.

С тех пор во мне зародилось новое чувство – жажда колдовства. Имея в виду, конечно, качественную магию.

Я упражнялся ночью, занимал оттачиванием колдовства все перерывы. Боялся, что меня не допустят к общим занятиям, и я так и останусь тем, от кого отворачиваются на улицах и в коридорах.

Она ушла на другую сторону «Земли» и оставила меня наедине со своими новыми способностями и страхом их не развить.

На кончике каждого пальца были темные пятна, и мои глаза вечно гудели от боли. Я зациклился на создании красивого пламени: мне хотелось, чтобы оно было синим или просто приняло хоть какой-то необычный оттенок. Чтобы оно было моим фирменным. Но получалось только стрелять огромными порциями опасных вспышек, попутно выплескивая розовые камни. Мои кристаллы никогда не достигали серьезного размера: они скорее походили на мелкую кораллового цвета гальку. Выглядело жалко и слегка унижало мое достоинство. Особенно когда я вспоминал кристаллы Софии.

Но, как я усвоил, сравнивать себя с кем-то в мире магов было глупо и губительно. А мне бы следовало уничтожать себя только тренировками и самокопанием.

И вот однажды, когда в моей голове снова шумел водопад и звучал ее нежный голос, я смог извлечь из себя алое пламя. Оно было похоже на гигантский цветок лилии; зависло в воздухе и медленно вращалось, издавая приятный звенящий звук. Я понял, что готов приступить к серьезному обучению. Пусть маги и учатся всю жизнь, но в моей голове не было даже азов. Самостоятельно, да и вместе с Гилосом я просто терялся в информации и не знал, с чего начать. Библиотеки замков казались мне страшными лабиринтами. Все усугублял запах сырости и неулыбчивые люди, которые только и делали, что перешептывались, глядя в мою сторону и показывая пальцем.

Мне даже интересно, что они такого говорили обо мне. Спорили, действительно ли я чистый? Да, теперь это было трудно доказуемо: мои глаза стали совсем черными, как и непослушные волосы, которые вставали дыбом от каждой моей искры. Тем не менее, я все еще пытался улыбаться, когда видел магов. Но никто еще ни разу не улыбнулся мне в ответ.

Честно говоря, возможно, я ожидал учебы еще и оттого, что это увеличивало шансы хоть с кем-то поговорить по душам. Я рос в способностях достаточно быстро, и мне уже казалось, что вот-вот смогу сравниться с Софией (когда она не в настроении или заболела).

Гилос сказал, что я буду готов к серьезным дисциплинам через пару месяцев, а я знал, что к тому времени останусь мальчишкой, который не более чем балуется колдовством. Во всех моих движениях и намерениях была наивность честолюбивого студента. Мне не терпелось становиться лучше, от этого я заменял высокий уровень дерзостью и шалостями. Сейчас мне кажется, что все мои пожары, все мои внезапные ливни, красные цветы и бесконечные розовые кристаллы – все было так жалко, так глупо, так по-детски. Мне казалось, что я упражняюсь, а на деле я, возможно, самоуничтожался. Магия в руках кого-то поумнее, конечно, перемещала в более эстетичный и волшебный мир, где нет места хаосу. Мне казалось, что волшебство – это любовь и гармония, а сам я стал порождать гнев и бардак. Мне далеко было до деревьев с красными лилиями. Далеко до жгучих, но бесценных ран, которые Она оставляла, когда мы были близки.

И вот я снова запускал красочный фейерверке из моих гневных вспышек посреди темного леса, где однажды стражники прокляли эту прекрасную женщину. Искры ослепляли меня, во рту стояла противная сухость. Я поднял глаза, поглядел на небо.

И снова ее голос померещился мне. И говорил, что я все делаю не так.

– Снова ты, – прошептал я.

– Меня давно не было. Мог бы и соскучиться.

Я оглянулся. Прекрасная Женщина и правда стояла рядом.

– Боги.

– Нет, всего лишь я.

Она была иной. Как же сказать. Ее лицо было другим, она была иначе одета, походка тверже и мужественнее, лицо стало еще более породистым и необычным. Она была новой, прекрасной и устрашающей. Черты стали острее, глаза – темнее, но в воздухе пахло страстью куда ярче. Она была одета даже как-то агрессивно: на руках кожаные митенки с металлическими утяжками, из-под пояса все так же виднелся маленький кинжал, на рукояти которого блестел алый рубин. Глубокое декольте темнозеленой блузы притягивало взгляд, как и все та же серебряная цепочка на ее шее. Там все же был тот проклятый шрам, но теперь она носила его так, как некоторые не умеют носить бриллианты. И я снова глядел на нее и сходил с ума от ее стройных ног в черных брюках и высоких ботинках.

– Разбрасываешь магию, как подросток, – сказала женщина.

– А ты научи.

– Себя надо контролировать, Райос. Четко запрашивать в голове, какой результат ты хочешь увидеть. Представлять конечную точку, а не процесс. Иначе никогда не осознаешь, как работает этот механизм.

– Как будто есть шансы понять.

Она взяла меня за руку, и наши пальцы переплелись.

– Смотри на меня, – и я послушно принялся разглядывать ее блестящие глаза.

Моя рука горела пожаром, казалось, что кожа мне мала, и она вот-вот лопнет. Но на ее лице было спокойствие, и я чувствовал, как мысль быстро бегает в ее голове, обгоняя страхи и тревоги: их она всегда игнорировала, когда колдовала. Я пытался осознать свое счастье, но боялся думать, что все это правда: тогда бы было куда больнее видеть, как растворяется ее образ, созданный моим воображением. Но он никуда не исчезал, а наши руки становились все горячее.

– Представь, как растут лилии. Ни о чем не думай, кроме как о цветах. Хорошо. А теперь, – она тяжело выдохнула, – подними руку и продолжай представлять.

Я глядел на свою ладонь. Она была права, все было проще, чем я себе рисовал. Я четко направлял свою энергию, и алый огонек заблестел в паре сантиметрах от моих глаз. Он разрастался так быстро… Но цветочный аромат возник еще быстрее. Лилия.