Ингредиент. Том 1

Она подняла руки и принялась вращать указательными пальцами. Вокруг нее засиял голубого цвета обруч, который тут же ударился о мраморный пол и разбился. Она нагнулась через перила и взмахнула рукой. Поднялся ветер, и ее волосы взметнулись в воздух. Талви посмеялась и зашла в комнату, хлопнув дверью балкона.

– Так-то лучше. Скоро должна наступать осень, так что никакого преступления. Завтра уже начнут опадать листья. Ну, а ветер, – она задумчиво посмотрела в окно, – через пять минут будет совсем легким. Это я так, играюсь.

Я довольно улыбнулась: жара меня изрядно утомила.

– Ну иди, Калитрикс. Отдыхай.

Я поклонилась и повернулась к двери.

– Стой, – вдруг крикнула она и подбежала ко мне.

Наверное, было немного странно, что она стояла ко мне вплотную обнаженная, но здесь я уже ничему не удивлялась.

– Ты можешь кое-что передать? Нужно будет дойти до той стороны леса, но ты же сможешь, верно?

– Да, Госпожа.

Ну а что еще я могла ответить?

Ее глаза весело заблестели, и она побежала к постели. Я наблюдала за тем, как она запустила руки в наволочку и, что-то бормоча, вытаскивала оттуда какие-то бумажки. Что ж, у всех свои причуды. Наконец, она достала голубой конверт, закрепленный алой печатью.

– Вот, – сказала она, и мои руки соприкоснулись с ее ледяными пальцами, – возьми и иди в осенний дворец. Скажи, что это от Талви. Письмо для господина Сайруса.

– Для Сайруса?

– Да! – нахмурившись, вскрикнула она, – а чего переспрашиваешь?

– Для уверенности, моя Госпожа.

Ее лицо смягчилось.

– Хорошо. Ну, ступай. Давай. Скорее. И никому об этом не говори.

И дверь за мной захлопнулась.

* * *

Калитрикс

«Никому не говори». Хм. Да мне и говорить-то, пожалуй, некому. Но зато я активно поворчу об этом сама с собой. Может быть, так делают только сумасшедшие, но у меня нет причины бояться оказаться в их числе.

Благо, легкий ветерок в исполнении Талви как всегда неплохо освежал, да и дорога шла вниз.

Вот так все и началось. С этого письма, которое мне было приказано доставить. Сейчас, оглядываясь назад, я думаю о том, как многого могло бы никогда не случиться. Удивительно, как нашу судьбу может определить один-единственный момент, одно предложение, не говоря уже о встрече, хотя это, на удивление, не будет казаться судьбоносным в режиме реального времени.

Лес уже проснулся и выглядел приветливее, чем утром. Я шла и представляла, как прекрасно здесь будет осенью. Пусть сосны не оденутся в золото, но осенний запах всегда действует на меня по-особенному. Уже с августовскими дождями я чувствую, насколько живительна прохлада леса, когда земля источает аромат влажной травы и ломаных веток. Осенью трава сохнет и покрывается серым инеем.

У разных эльфов он получается уникальным. Талви хоть и не любит создавать его, но и в этом она весьма талантлива: ее иней серебряный и блестит даже без всякого солнца. Иней малышки Луми отливает в синеву: это считается недоработкой, но эльфийка еще не достигла того возраста, в котором этого стоило бы стыдиться. У их отца, Горго, он сурово-серый, и клянусь, именно этот эльф своей работой погружает лес в оцепенение и страх.

Знали ли вы, что деревья все чувствуют? Шедевры эльфов влияют на настроение леса не меньше, чем верховная стихия (я говорю о различных катаклизмах). Пусть считается, что землетрясения и наводнения вызывают люди, прогневившие Богов, но земля от сурового наказания страдает не меньше.

На лес во время засухи было больно смотреть. Я хорошо помню картину, когда под ногами мох смешивается с песком и пылью, и в глазах возникает ощущение окаменения. Деревья ноют и скрипят, и лес не щедр на подарки. Прижимаешься к деревьям и не чувствуешь спасительной энергии.

Бывает, что деревья засыпают навсегда, а иногда умирают мучительно и долго. Кора соскабливается от легких касаний, и эльфы уже не украшают стройную сосну. Она точно мертвец теряет свой цвет, дыхание и мысли. Становится даже не древесиной, а декорацией леса, незаметной в сложенном сосновом ряду. Может быть, это история о том, как уникальный становится одним из тысячи. Быть может, сосны чувствуют подобное, когда умирают? Но умирают не от того, что пора, а от того, что попали под наказание верховное.

К сожалению, такие жертвы людей и магов волнуют мало. Однако нет тех, кто не замечает засушливых недель.

Ну, а под инеем, сосны чувствуют себя как в новом наряде.

Осенью я надеваю пальто с глубокими карманами и всегда прячу туда холодные руки: для варежек тепло, да и к чему, если есть карманы? Я с наслаждением глотаю студеный воздух.

Что таить? Нет человека, который в такие моменты не представляет, каким зимним эльфом он бы стал. Повелителем леденящего страха, любителем ветреной меланхолии или добрым волшебником, дарящим всем пушистую и солнечную зиму? Может, дело в преданности, но я в восторге от серебряной магии Талви. Малышка Луми, конечно, покоряет мое сердце, но сложно оценивать того, кто еще не достиг и двадцати, а для эльфа лишь сорок лет – рубеж, после которого они перестают меняться внешне. Хоть моя Госпожа и выглядит на человеческие двадцать, она пересекла его уже пару десятков лет назад.

Пусть для меня фаворитами остается каста проклятых, но все же я рада, что работаю именно с зимними: пусть лучше в гневе тебя окатывают лавиной, чем осыпают ожогами.

Осенний дворец был роскошным.

Золотые стены создавали совсем иное ощущение, нежели обитель зимних эльфов.

Мое настроение улучшилось уже тогда, когда я переходила реку по желтому мосту, на золотых перилах которого были выведены разных размеров и формы листочки.

Дворец сиял золотом, и на башнях красовались пики с позолоченными кленовыми листьями на концах.

Я решительно нажала на звонок. Послышалась нежная музыка.

– Вы к кому?

– К Сайрусу, – отвечала я, – у меня послание от Госпожи Талви.

В приемной будке опустилось окошко, откуда выглянула женщина с ярко-рыжими волосами.

– Прямо-таки из дворца зимы? – и она оглядела меня с ног до головы.

– Да, – ответила я.

Она снова внимательно посмотрела на меня.

– Ты не слишком молода, чтобы служить эльфам?

«А вы не слишком стары для глупых вопросов?»

– Нет, я там, можно сказать, с детства.

И она опустила рычаг.

Внутри было суетно. Мое появление заметили не сразу. Всюду бегали эльфы в золотых одеяниях и стоял запах облепихи. Здесь было теплее, чем в чертогах зимних эльфов, но мне куда ближе бодрящая прохлада. Наконец, я решилась окликнуть красивую девушку. Когда она оглянулась, мне стало холодно от неожиданности: я привыкла к резким и надменным взглядам ледяных дам, но никак не к приветливой улыбке. От нее пахло выпечкой, словно она только что спустилась из обеденного зала.

– Здравствуй, – сказала она, – ты к кому?

– К. Сайрусу, – заикаясь, ответила я, позабыв про приветствия, – я от госпожи Талви.

Ее глаза округлились, и я снова обратила внимание на густые ресницы.

– Талви? Из зимнего дворца? Ты с ней?

– Я? Да.

– О-о-ох, – протянула она, – и как оно? Должно быть, невыносимо, – добавила шепотом.

– Госпожа бывает весьма мягкой.

– Ой, – она схватила меня за руку, и мы зашагали к окну, – мне ты можешь рассказать что угодно, я болтать не стану, – эльфийка улыбнулась, – я же вижу: ты очень молода для прислуги, наверное, тяжело.

– Нет, я справляюсь неплохо.

Что ж, мне не то чтобы было не на что жаловаться, но родительские наставления давно вывели привычку доверять эльфам: соблюдение субординации – лучшее, что может нас обезопасить. Ни разу дружба между ними и людьми не становилась крепкой, а то и вовсе приносила одни проблемы.

А сейчас дело и вовсе касается межкастовых отношений, в чем я точно отказываюсь участвовать, дабы не быть врагом для всех.

– Да брось. Неужели ни разу не думала перейти сюда?

М-да уж, вот это поворот.

– Я вот как раз подыскивала помощницу.

Еще хлеще.

– Нет, – почти отрезала я, – меня очень устраивает мое место.

Она обиженно надула губки и посмотрела в окно. На несколько секунд я и сама забыла, зачем пришла.

– Ах да, – выдохнула я, – мне нужно передать письмо господину Сайрусу.

Она резко повернулась ко мне и, если мне не показалось, закатила глаза.

– Провожу.

Мы шли по красному коридору, затем по винтовой лестнице из темного дерева (возможно, сказала бы больше, если бы разбиралась), а я все вдыхала запах ее волос, который, пока я шла позади, ярко напоминал печеное яблоко с корицей.

Наконец перед нами возникла тяжелая золотая дверь.

– Стучи, раз надо, – сказала дама и ушла.

Я уставилась на дверную ручку в виде птицы. Как удивительно быстро изменилась та девушка. И зачем она притворялась такой милой? Учитывая, что я здесь, возможно, в первый и последний раз, вряд ли нужно производить на меня хоть какое-то впечатление. Да и мне, впрочем, все происходящее без разницы: давно бы передала письмо и растворилась в воздухе, если бы могла.

Я уже поднимала руку, чтобы постучать, когда из двери вдруг вышел мужчина.

«Человек», – сперва подумала я.

И весьма сильно ошибалась. Впереди грозной широкоплечей фигуры шел ярко ощутимый аромат: запах сандала переплетался с каким-то нежно-йогуртовым облаком дыни и ванили. Подобной многогранности я еще никогда не наблюдала, только если это не проклятый. Дальше убедиться, что я не ошиблась в предположении, не составило труда. Он был одет во все черное: длинный кожаный плащ, брюки и высокие ботинки – и выглядел взрослее всех в этой начищенной эльфийской сказке. От него веяло человеческим, агрессивным, чувственным и слегка тревожным. Он замер и посмотрел прямо на меня.

Я попыталась разглядеть его лицо: он выглядел на человеческие тридцать пять. Темные брови, острые скулы и бледная кожа создавали холодный и слегка немецкий образ. Я не разглядела его глаз из-за фотохромных очков. Его волосы были частично белыми, и не исключено, что это своего рода отражение проклятия: древняя магия нередко лишает цвета, что некогда был ярким и выделяющимся; под нижней губой чуть справа был небольшой шрам. Все в нем было каким-то болезненным, но прекрасным, включая вишневый цвет губ.

Проклятый. Никаких сомнений: уж слишком сильно от него пахло мужчиной. Один только его внимательный взгляд уже смутил меня, и я физически ощущала, как он рассматривает меня в ответ.

Затем произошло нечто странное: мужчина нагнулся ко мне и щелкнул пальцами. После чего исчез без следа, а я даже не успела ничего понять.

Но я его запомнила.

Что касается Сайруса, ему описания не нужно: обыкновенный слегка смуглый брюнет: типаж, который не впервые трогает сердце Госпожи Талви.

Он выглянул, я представилась и протянула письмо. Юноша взял его и закрыл передо мною дверь, даже не поздоровавшись, но зато наградив ослепительной улыбкой.

Лучше бы поздоровался.

* * *

Калитрикс

Может, служить эльфам – не работа мечты, но, честно говоря, я бы сто раз предпочла уйти во дворец и выполнять самые странные капризы Талви, чем оставаться с родными в доме.

Мой дом самый обыкновенный. Не сказать, что какая-то развалюха, но моя эльфийка не согласилась бы здесь даже в туалет сходить. Дома из красного кирпича – предел мечтаний обслуги вроде меня и моих родных. Мы все служим разным эльфам. Более того, эльфам разных стихий и сезонов.

Меня никогда не интересовал мир летнего волшебства, никогда не привлекали штуки вроде морских или звездных чудес. В зимнем мире я нашла свою душу. Здесь я дома, ведь я такая же: прохладная, сдержанная и вечно подавляющая собственную агрессию. Во мне есть острые льдины, которых моя душа не найдет ни в одном другом времени года. Во мне есть страх закружиться в буране, но я никогда не боялась «замерзнуть» в статичности и постоянстве жизни. Стабильность – то, что мне всегда было нужно. Таков уж мой темперамент: я не любитель спонтанности, не понимаю, к чему колесить по миру, судорожно фиксируя, как живут люди в других странах. Меня беспокоит лишь мой комфорт и здоровье близких.

Я устроена проще. Кто-то скажет, что это банально и, пожалуй, говорит, о моем скудоумии, хотя. Мне нравятся люди с таким внутренним ритмом. Всегда знаешь, чего от них ожидать. Они редко вгоняют окружающих в стресс; думают, прежде чем сказать, и вообще: они излучают такую энергию, словно ты сидишь с пледом возле камина.

Да. Так я могла сказать о себе несколько лет назад, а сейчас это замученная ложь, которую я говорю своей семье, чтобы уберечь в сохранности их мнение, что я счастлива и не собираюсь прыгать выше.

Собственно, «прыгать» я и правда не собираюсь, потому что не вижу направления… Однако теперешняя шкура мне становится маловата. Жажду приключений я начала замечать в себе, когда Талви стала периодически влюбляться в тех, кто непременно жил не то за лесом, не то вообще за границей облаков. Кстати говоря, я часто размышляла о феномене, когда человек (ну, или, видимо, эльф) склонен находить свою любовь так, чтобы тем самым создать себе препятствия. Некоторым просто нравится чувствовать себя героем драматичного сериала.

Я передавала записки, выясняла предпочтения, выслеживала, сплетничала, слушала ее слезные рассказы и. Получала от этого несказанное удовольствие. Иногда действовать нужно было осторожно, иногда резко; общаться иногда деликатно, иногда решительно. Я училась жить и чувствовать через чужую любовь, моя жизнь становилась насыщенной, пока я использовала чужие краски. Но этого мне стало мало. Иногда я не могу заснуть от того, что представляю, какими могли бы быть мои дни, если бы я родилась в другой точке мира: каждый вечер, представляя себя жительницей новых и новых городов, я успокаивала свои нервы и, пусть искусственно, но ненадолго чувствовала себя счастливее. Я замахивалась на разные профессии, имена, страны, семьи и положения в обществе, но мне по-прежнему стыдно представлять себя не человеком.

Я уже призналась себе, что хотела измениться. Подняться хотя бы до уровня магии. Но мне совестно даже от того, что в мою бесстыжую голову закрадываются эти наглые желания. Разве меня не учили искусству смирения и скромных молитв?

Как же быстро меня скрутила жажда жизни, и я стала молиться о свободе. И пусть мои родные никогда не узнают о моих мечтах, но в них и есть настоящая я.

Потом меня захватили эти красные камни. Странно, что многое в несовершенной системе скрывается от простых людей.

Например, отчего мне нельзя выпить напиток из кристаллов? Что со мной было бы? Обратимо ли это?

* * *

Калитрикс

Я встретила его снова, когда относила очередное послание. На этот раз незнакомец со мной поздоровался. Его голос я представляла совершенно другим: не иначе, как низким и хрипловатым. Однако голос был мягким и мелодичным, хоть и отличался неожиданной бархатностью. Он сказал: «Здравствуй», – и снова посмотрел на меня очень странно. Не знаю, с чего бы проклятому здороваться с человеком просто так.

Я оцепенела и отвесила отработанный поклон.

– Это ни к чему! – раздраженно произнес он, и я подняла глаза.

Он был гораздо ближе, чем в прошлый раз. Его запах ударил в голову, и мне резко стало тяжело стоять. Он уже не смотрел мне в глаза, зато без стеснения разглядывал с ног до головы. Я зачем-то замерла, как будто ожидая окончания его сканирования. Я не нервничала, но почему-то чувствовала себя очень плохо: казалось, что у меня вдруг свело и шею, и ноги. Я уставилась в стену и только сейчас заметила, что на ней изображены маленькие синички. Синица – символ мира и счастья. Не сочетается все это с тем, что сюда пускают этого проклятого.

И, надо сказать, проклятие действительно ярко ощущалось: на секунду мне показалось, что от него идет какое-то красное свечение, но стоило мне повернуть голову, я убедилась, что это плод моего воображения. Из-под очков на меня смотрели страшные глаза: один из них был настолько черным, что я не могла разглядеть зрачок, а второй и вовсе был застелен серой пеленой. Я раньше никогда не видела слепых: подобных недугов не бывает в эльфийских сказочных мирах. Единственная страшная болезнь – это любовная лихорадка, что так часто прилипает к Госпоже Талви.

Честно говоря, я иногда завидовала ей. Влюбчивость – привилегия, которая не всем доступна. В ее случае это своего рода игра в завоевание чужого внимания. При такой долгой жизни. Пусть развлекается, как хочет. Удивительно, что каждый раз это происходит искренне, от души. Каждый раз она сходит с ума. Каждый раз задыхается от восхищения и засыпает с мыслью о своем герое. Каждый раз плачет от того, как счастлива чувствовать. А может, в этом и есть секрет счастья? Может, Госпожа Талви буквально подпитывается тем, что бесконечно кого-то любит. Хотя, если задуматься, в этом она не уникальна: пожалуй, мы все так устроены.

Человек создан страстно любить, до костей чем-то гореть, до дрожи чем-то увлекаться. Создан страдать из-за невозможности прикоснуться к объекту воздыхания, из-за того, что не может достичь взаимного понимания. Только не всем доступна гендерная, да и вообще человеческая любовь. Но пылать все равно нужно. Нужно переживать моменты, когда захватывает дыхание, краснеют щеки и кажется, что вот-вот лопнешь от того, какой ты счастливый. Страшно вдруг умереть, не зная, каково достигнуть пика этого самого счастья. Пылать работой, утренней рутиной, заботой о себе, пробежкой вдоль берега, когда подошва мягко шаркает о землю и кажется, что остальных людей почти не существует: ты поставил их на паузу для того, чтобы увидеть этот мир таким, каким он бывает, когда на него никто нее смотрит. А пейзаж, как и ты, когда остается один, снимает с себя холодную маску, и вода нежно и лениво, словно только проснувшись, обнимает песок и протягивает к небу руки. Когда все сверкает без золота и бриллиантов: просто от того, что ты влюбленно смотришь на воду. И ты понимаешь, как улыбается мир, и посылаешь ему лучи своего обожания, и вдруг хочется быть добрым, чистым: таким, каким ты задуман, таким, каким был до того, как повзрослел. И кажется, что, подняв упавшего, ты ненадолго почувствуешь эту самую опору, держась за его дрожащую руку.

Эмпатия – лекарь твоей души. А не было бы так, то и любить было бы незачем. А как оно возможно: любить и не сострадать? Разве только назвать любовью желание присвоить. А для взрослой души нет потребность считать своим закат. Признаем его прекрасным и любимым и при том, что он ничей.

Так вот и она любит не для того, чтобы быть с ним, а для того, чтобы чувствовать, восхищаться и никогда не стареть.

Ну а мне это пока не доступно. Так что вот она я, еле стою, пока незнакомец продолжает меня разглядывать, а уже в ответ пялюсь на его лицо. И этот дьявол на сей раз показался мне еще красивее.

Он был так близко, что я слышала и чувствовала его дыхание. Проклятый дышал часто и взволнованно.

Тут открылась дверь и к нам вышел Сайрус. Он лукаво улыбнулся, когда незнакомец резко дернулся в противоположную от меня сторону, как бы боясь, что его застанут так близко.

– Это Калитрикс, – сказал осенний эльф, указав на меня рукой, – она прислуживает Талви.

Но он просто кивнул и быстро удалился. Я вопросительно посмотрела на Сайруса.

– Это Райос, – пояснил он, – уже больше двухсот лет он проклят.

* * *

Калитрикс

И вот я снова не могла уснуть: меня преследовали мысли об этом проклятом. И в итоге вспоминала не столько его страшный взгляд, сколько запах. В этот раз ароматы так крепко сплелись, что уже не определялись, а вызывали только лишь ассоциации. Я вдыхала его и была где-то в лесу. Будто я бежала туда долго-долго, чтобы скрыться ото всех, а теперь мое тело липкое и уставшее, я стягиваю с себя одежду и встаю на пушистый мох, который источает запах дождя. Меня не пугает даже треск ветвей: какой бы это ни был зверь, он слишком мал, чтобы меня напугать. Я совсем одна, но мне не одиноко и не скучно. Мои волосы блестят и с каждым дуновением ветра щекочут мои плечи. Я слегка дрожу от уже ощущаемой прохлады, но не спешу одеваться: мое сердце так сильно бьется, я боюсь не прочувствовать момент.

Я открываю глаза и понимаю, что всего лишь лежу в своей постели, и нет здесь никакого мха, как и источника прекрасного запаха.

Зачем он приходит во дворец? А главное, к Сайрусу! Неужто с этим красавчиком есть, о чем говорить? Райос выглядит куда умнее. Работать там он не может. Да и как вообще его туда пускают? Разве проклятым можно в эльфийские чертоги? Даже на меня там косятся, а его будто не замечают. Хотя я определенно видела, как он расхаживал свободно, не прибегая к телепорту.

А может, он – моя фантазия? Да. Давно я не чувствовала здесь движа и насыщенности. Может, мне просто не хватает сказки, как и всем людям? Чур, я занимаю роль принцессы в высокой башне, которую никто никогда не спасет. Я бы сидела там и не высовывалась долго-долго, а потом спасла бы себя сама, уехала на Байкал и нашла бы там свою любовь, человека, который вовсе не знал бы, что я принцесса, а полюбил бы за то, что я интересная и смешная. Как вообще можно спасать человека, которого не знаешь? Что если он не стоит спасения? Кто гарантирует, что принцесса до этого не ела новорожденных детей?

Ладно, шучу. Думаю, что он все-таки существует и теперь не дает мне спать. Что меня больше в нем волнует? Его облик или проклятие?

Он как те самые красные камни: я не знаю, откуда это взялось, и не могу перестать об этом думать. Бороться с искушением выпить это зелье? Да, это про меня! Как и бороться с желанием в следующий раз спросить у него что-то. Например, почему ему разрешено вообще находиться у эльфов? И почему он не в «Земле»?

«Земля» или «Долина» – территория проклятых и магов, которые у них обучаются. Как известно, маги – всего лишь люди, долго обучавшиеся этому искусству. Поговаривают, проклятые преподают не хуже смертных взрослых колдунов, а то и лучше. Но их убежище находится отдельно от остальных людей и называется «Земля», поэтому определенных к ним учеников ссылают туда же для обучения и проживание. На ближайшие несколько лет. В среднем, базовые заклинания осваиваются за четыре года, но иногда проклятые продвигают даже самых мало обещающих юнцов до уровня собственного колдовства.

Вот она, моя любимая загадка похлеще камней. Как они это делают? Ни одна книга не смогла дать мне ответ. Я, конечно, не из тех, кто верит, что в «Земле» творятся паранормальные и незаконные вещи, но вряд ли проклятые прибегают исключительно к консервативным методам.

Однако, консерваторами считаются многие известные колдуны: Паул, Эрл, Артемида. Те имена, которые все здесь знают с детства. Но среди них двое, по слухам, обучались у проклятых.

Их царство окутано легендами и поверьями. Признаться, я бы расстроилась, если бы узнала, что там все обыкновенно, а остальное – лишь сказки. Куда интереснее верить, что где-то происходят мистические преобразования из смертного в Великого мага, а из чистого – в узника проклятия.

Интересно, как это ощущается? Как они чувствуют, что вдруг перестали источать свет, но обрели злость и силу? Как ощущается, что ты вне закона? Что это за чувство? Страх или пьянящая свобода?

Каждый раз, стоит встретить проклятого, я думала, что они свободны как никто. От них пахнет людьми. Пахнет силой и яростью, страстью и грехом.

У меня нет доступа ни к чистоте, ни к мраку: я пустая и ни окрашена ни в белый, ни в красный. Так не лучше ли напиться крови, чем довольствоваться разбавленным молоком?

Разве может очаровывать ощущение, что перед тобой стыдятся и таят от твоего света, если есть возможность чувствовать, что тебя страстно хотят, а в то же время всепоглощающе боятся?

У меня много грехов, но все они бестолковые. Я не хочу становиться злой, но и проклятые – не все злодеи.

А кем я хотела бы стать? Красивой, сильной и свободной! А последнее есть только у них. Я принялась считать овец, и мне приснился странный сон.

Я была чистой. Помню, как я расхаживала вместе с Ними по лесу в белом платье, и мои волосы почему-то пахли арбузом. Я вдыхала их аромат и медленно поворачивалась к идущему рядом. Мы почему-то держались за руки с этим парнем. Его кудри были медно-рыжими, но угольно-черные глаза выбивались из огненного образа. Парень смотрел на меня весело и даже как-то игриво. Я не смущалась и продолжала его разглядывать. От его белой рубашки исходил запах сливы, сладкий и ненавязчивый, какой-то «добрый» запах. Стройный парень повернулся ко мне и принялся меня целовать. Приятно не было. Скорее, я ощущала какую-то тревогу, а остановиться не могла. Мои губы были точно заколдованы, откуда-то доносились крики чаек: все громче, громче. В теле застыл ужас.

– Калитрикс! – послышался строгий мужской голос.

Рядом стоял мужчина с такими же золотыми волосами, однако выглядел он гораздо старше.

– Проклятие пришло по твою душу.