
Полная версия:
"Царица, которой не было. Время созидать"
Алексей приказал пригласить людей, непосредственно занимавшихся северными поставками.
Среди прибывших оказался молодой приказный служащий Михаил Беляев.
Ему было около двадцати пяти лет. Невысокий, узкоплечий, с обветренным лицом и натруженными пальцами, он выглядел значительно менее представительно, чем оба дворянских кандидата. Кафтан на нём был добротный, но уже ношеный, а из-под рукава виднелся след старого чернильного пятна.
Беляев несколько лет учился счёту и письму, затем работал при учёте казённых грузов. Последнюю зиму провёл в разъездах между местами хранения припасов, собирая сведения о задержках.
Когда его вызвали в кабинет, он принёс две книги и лист с собственными записями.
– Что у вас? – спросил Алексей.
– По прошлому году расхождения, государь. Здесь отмечено, сколько отправлено, здесь – сколько принято. А на третьем листе места, где недостающий товар ещё мог оставаться в пути.
– Мог?
– Я не везде получил подтверждение. Потому и записал отдельно.
Алексей придвинул одну из книг.
– Вот здесь указано, что отправлено пятьдесят бочек. Принято сорок две. Куда делись остальные?
– Четыре задержаны на промежуточном складе, государь. Две пришли позднее и записаны уже в другой месяц. Ещё по двум нет свидетельства о приёме.
– Значит, недостача – две?
– Пока да. Если найдутся расписки, может оказаться меньше.
Один из присутствовавших старших служащих заметил, что гораздо проще было бы сразу наказать человека, отвечавшего за отправку, и потребовать возмещения.
Беляев побледнел, но ответил:
– Если взыскать за восемь, государь, а пропали только две, казна получит деньги за товар, который уже принадлежит ей. А человек заплатит за то, чего не терял.
Алексей посмотрел на него.
– И сколько времени уйдёт на проверку?
– По этим грузам немного. Я уже запросил две недостающие расписки. Ответ должны прислать с ближайшей почтой.
– Почему раньше не сообщили?
– Сообщал. Но записи ушли в разные места, и никто не свёл их вместе.
Старший служащий нахмурился.
– Молодой человек, не следует говорить так, будто все вокруг ничего не понимают.
– Я этого не говорил, – поспешно ответил Беляев.
Алексей остановил начинавшийся спор.
Он задал ещё несколько вопросов: как проверять расходы на перевозку, каким образом учитывать испорченные припасы, кому докладывать о задержках. Беляев отвечал обстоятельно, иногда заглядывая в записи. Он явно боялся ошибиться перед государем, но ещё сильнее боялся назвать число, которого не мог подтвердить.
После разговора Алексей попросил присутствующих выйти, оставив лишь одного опытного служащего, хорошо знакомого с северными делами.
– Что скажете о Беляеве?
– Считает хорошо. Старательный. Только молод, государь, и перед дворянами робеет.
– Это я заметил.
– Если поставить его над всем делом, не каждый захочет слушать приказного человека.
Алексей задумался.
Для ведения книг, проверки поставок и выявления недостач Беляев подходил лучше обоих претендентов. Но должность требовала ещё и распоряжаться людьми, в том числе теми, кто считал происхождение достаточным основанием не слушать человека ниже себя по положению.
– А если назначить его для учёта и проверки, оставив распоряжение гарнизонным начальникам? – спросил царь.
– Тогда дело пойдёт. Особенно если дать ему прямое право докладывать о недостачах. И приказать местным начальникам предъявлять книги без отговорок.
Алексей велел подготовить проект такого распоряжения.
Вечером он вновь изучил сведения об Иване Лопухине и Фёдоре Нарышкине.
Лопухину можно было поручить хозяйственную службу, где тот смог бы приобрести необходимые навыки. Нарышкину следовало прежде объяснить расхождения в прежних отчётах. Если объяснения окажутся удовлетворительными, для него найдётся работа, соответствующая опыту.
Но проверку северных поставок Алексей решил доверить Беляеву.
Распоряжение не делало молодого человека начальником всех гарнизонных запасов. Ему предстояло вести сверку, требовать документы, сообщать о несоответствиях и представлять сведения государю через назначенных служащих. Для изменения самого порядка поставок потребуется отдельное решение.
На другой день Алексей подписал назначение.
Савва Андреевич Лопухин явился к Евдокии через два дня, с трудом скрывая обиду.
Государыня принимала его после обеда. В комнате ещё пахло печёными яблоками и горячим воском; возле окна служанка разбирала корзину с рукоделием, приготовленным к дороге. Евдокия велела ей выйти, когда увидела выражение лица родственника.
– Что стряслось, Савва Андреевич?
– Государь назначил на север какого-то приказного человека.
– Куда именно?
– При снабжении. Для проверки книг. А моего Ивана отправляет на службу под начало другого человека. Будто мальчишку!
Евдокия предложила гостю сесть.
Он сел, но продолжал возмущаться, сжимая в руках шапку.
– Иван у меня с малых лет к делу приучен. В хозяйстве толк знает. Не пьяница, не игрок. Разве худший человек, чем этот… писарь?
– Вероятно, не худший. Только служба у них разная.
– Государыня, ты ведь знаешь наш род. Разве мало мы потрудились для тебя и Алексея?
– Много, – согласилась Евдокия.
Савва Андреевич сразу оживился.
– Вот я и говорю…
– Но от этого Иван не стал лучше разбираться в гарнизонных запасах.
Родственник замолчал.
Евдокия знала его много лет. Он был человеком не особенно гибким, но вполне порядочным по меркам своего круга, заботился о семье, не позволял детям бездельничать и считал, что государева служба должна вознаграждать верность. В его обиде было немало семейной тревоги: Ивану требовалось устроить будущее, а старшему родственнику хотелось помочь.
– Алексей предложил Ивану другое место? – спросила она.
– Предложил. Только не то, на которое мы надеялись.
– Пусть попробует. Если справится, будет основание просить большего.
– Ты говоришь, будто мы чужие.
Вот это задело её сильнее.
Евдокия встала и прошлась к окну. За стеклом виднелась мокрая крыша соседнего строения. С карниза непрерывно капало, под ним уже образовалась большая лужа.
– Савва Андреевич, если бы Иван оказался способнее других, Алексей имел бы все основания назначить его. Но ты ведь сам говоришь, что ему ещё нужно учиться.
– Так и научился бы.
– Научится. Только начнёт там, где его ошибки не оставят гарнизон без хлеба.
Родственник вздохнул.
– Раньше с тобой проще было разговаривать.
– Раньше я тоже не каждую просьбу исполняла.
– Зато выслушивала.
Евдокия посмотрела на него и невольно улыбнулась.
– А сейчас, по-твоему, чем занимаюсь?
Савва Андреевич тоже не удержался от улыбки. Разговор постепенно потерял прежнюю остроту. Евдокия велела подать гостю горячего питья, расспросила о семье, о заболевшей внучке, о свадьбе племянницы. Тот рассказал о плохих весенних дорогах возле одного из родовых имений и пожаловался на приказчика, который третий год обещает починить мельничную плотину.
Когда он собирался уходить, обида ещё не прошла, но уже не мешала говорить спокойно.
У двери Савва Андреевич остановился.
– Ты всё-таки поговори с Алексеем. Не о должности. Просто скажи, что Иван служить готов.
Евдокия некоторое время смотрела на него.
– Пусть Иван хорошо начнёт службу. Тогда и мне будет чем похвалиться перед сыном.
Родственник покачал головой, однако спорить больше не стал.
После его ухода Евдокия вернулась к столу. Перед ней лежало письмо Куракина с очередными сведениями о подготовке посольства, но сосредоточиться сразу не получилось.
Она помнила Савву Андреевича молодым, ещё до монастыря, до смерти Петра, до всех перемен, через которые прошла семья. Тогда он нередко приносил вести о родных, помогал решать хозяйственные дела и искренне переживал за её судьбу. Даже когда они не соглашались друг с другом, между ними оставалось то семейное доверие, которого невозможно добиться никакими государственными распоряжениями.
Евдокия взяла перо, собираясь ответить Куракину, но некоторое время сидела неподвижно. Было неприятно думать, что Савва Андреевич уйдёт домой и расскажет родственникам, будто она совсем от них отвернулась.
И всё же она не собиралась просить Алексея изменить решение.
Позднее, встретив сына, Евдокия упомянула о визите.
– Савва Андреевич сердится. Больше на меня, чем на тебя, хотя назначение твоё.
Алексей отложил книгу, которую читал перед ужином.
– Я предлагал Ивану службу, где он сможет пригодиться. И не собираюсь отказываться от него только потому, что родственники просили большего.
– Знаю. Он хороший молодой человек, между прочим. Не ленивый.
– Потому я и предложил ему место.
Евдокия кивнула. Ей хотелось сказать что-нибудь ещё, но в комнате появилась Шарлотта, пришедшая звать их к столу. Разговор закончился сам собой.
В апреле Шарлотта начала замечать, что придворные дамы постепенно перестают обращаться с ней как с гостьей.
Прежде они осторожно присматривались к её привычкам, словно ожидали, что молодая царица рано или поздно совершит какую-нибудь ошибку. Теперь всё чаще приходили с просьбами: представить родственницу, принять участие в благотворительном деле, посетить чей-нибудь дом или оказать покровительство молодому человеку, мечтавшему о службе.
Шарлотта старалась никого не обижать, но быстро поняла, что простого обещания выслушать иной раз достаточно, чтобы на следующий день проситель уже уверял знакомых в её поддержке.
Однажды женщина из старого придворного круга попросила помочь сыну получить место в государевой канцелярии. Молодая царица расспросила о его учёбе и выяснила, что юноша немного занимался французским языком, но русские деловые бумаги составлял с трудом.
– Тогда ему, наверное, лучше сперва закончить обучение, – сказала Шарлотта. – Мой муж очень ценит людей, которые знают своё дело.
Просительница ушла вполне любезно, однако вскоре Шарлотта узнала, что при дворе её считают женщиной слишком требовательной к книгам.
Об этом сообщила Наталья Алексеевна, заглянувшая к племяннице после обеда.
– Поздравляю! – объявила царевна, едва устроившись в кресле. – Тебя впервые осудили за собственное мнение. Скоро совсем обживёшься.
Шарлотта удивилась.
– Я не хотела никого обидеть. Мне просто показалось, что мальчику рано в канцелярию, если он ещё плохо пишет.
– Именно поэтому на тебя и сердятся. Если бы ты отказала по капризу, можно было бы пожаловаться на характер. А так придётся признать, что мальчик действительно плохо пишет.
Наталья взяла со стола одну из книг, которые Шарлотта разбирала перед её приходом. Среди них находились немецкие издания, несколько французских сочинений и русские переводы, переданные Евдокией.
– Кстати, я хотела попросить вас помочь мне с чтением, – сказала Шарлотта. – Разговорную речь я понимаю гораздо лучше, чем письма. Особенно когда почерк неразборчивый.
Наталья отложила книгу.
– С почерками у нас беда даже у грамотных людей. А что именно хочешь читать?
Шарлотта показала ей несколько страниц из русской книги. Она уже пыталась самостоятельно разобраться в тексте, делала пометки на отдельном листе и теперь хотела проверить, правильно ли поняла некоторые слова.
Наталья просмотрела записи и сразу заметила несколько неточных переводов. Объяснила значение, привела примеры, затем предложила прислать человека, который помогал ей с книгами и переводами.
– Только не позволяй ему объяснять каждое слово по часу, – предупредила она. – Он человек добросовестный, но иногда забывает, что слушателю тоже нужно дышать.
Шарлотта согласилась с явным удовольствием. Ей хотелось свободно читать русские книги и письма, понимать разговоры придворных без постоянной помощи переводчика. Она не собиралась всю жизнь оставаться иностранной принцессой, которой терпеливо разъясняют собственный дом.
Когда Алексей пришёл за женой, обе женщины сидели над переводом и спорили о значении одного слова.
– Я помешал? – спросил он.
Наталья даже не подняла головы.
– Подойди лучше. Нам нужен человек, который объяснит, что означает государева милость, когда о ней пишут в прошении. Твоя жена полагает, что проситель должен прямо указать, чего хочет.
Алексей прочёл несколько строк и улыбнулся.
– Иногда лучше бы так и делали.
Шарлотта посмотрела на него.
– Значит, я правильно поняла?
– Ты поняла, что человек просит помощи. А чего именно он хочет, придётся выяснять отдельно.
– Как неудобно, – заметила она.
Наталья довольно рассмеялась.
– Вот видишь, племянничек! Даже иностранке ясно, сколько у нас лишних слов.
Алексей сел рядом с женой и помог ей разобрать оставшийся текст. Наталья некоторое время слушала, потом оставила их вдвоём, вспомнив, что обещала проверить новые книги для своего театра.
Шарлотта продолжила чтение уже с мужем. Она не торопилась, иногда возвращалась к предыдущей строке и просила объяснить выражение, которого прежде не встречала. Алексей отвечал терпеливо. Ему нравилось видеть, с какой настойчивостью жена осваивает новую жизнь, хотя он понимал, что ещё долго многое будет казаться ей чужим.
К маю дороги начали подсыхать.
Солнце прогревало деревянные стены, возле дворца появились первые зелёные побеги, а на рынках уже продавали раннюю зелень. В садах приводили в порядок дорожки, убирали прошлогодние ветви, проверяли ограды после зимы.
Евдокия всё чаще бывала во дворе, где готовили её отъезд.
Вещи уже распределили по повозкам, необходимые бумаги находились у Куракина, служащие знали свои обязанности. От иностранных посредников поступили дополнительные сведения об охранных грамотах и порядке движения делегаций. Окончательные подробности предстояло уточнять по мере продвижения, но возможность выехать из России по подготовленному маршруту больше не вызывала прежних сомнений.
Куракин доложил, что посольство готово выступить в назначенный день.
Алексей утвердил отъезд.
Вечером накануне путешествия семья собралась за ужином. Евдокия решила не устраивать официального прощания: впереди ещё могли быть торжественные встречи, а последний вечер дома хотелось провести спокойно.
Наталья принесла небольшой свёрток, завёрнутый в плотное полотно, и положила его перед золовкой.
– Откроешь в дороге.
– Если это новая пьеса, – заметил Алексей, – матушка может не выдержать.
– Никакая не пьеса. И вообще, племянник, имей совесть. Я подарок привезла.
Евдокия осторожно размотала ткань. Внутри оказались небольшая дорожная подушечка и вышитый чехол для книги.
– Чтобы ты хоть иногда отдыхала, – пояснила Наталья. – А то знаю я тебя: сядешь в карету и станешь читать бумаги до самой Германии.
Евдокия потрогала мягкую ткань, провела пальцами по вышивке и поблагодарила золовку. Наталья довольно сообщила, что сама выбирала узор, но вышивать поручила мастерице, поскольку не собиралась портить хороший подарок собственным рукоделием.
Шарлотта передала свекрови несколько писем для родных.
– Здесь всё подписано. Если встретите кого-нибудь из моей семьи или окажется удобная почта, прошу передать.
– Конечно.
Молодая царица помедлила, затем достала из складок платья маленький мешочек из синей ткани. Внутри лежали высушенные цветы, аккуратно завёрнутые в тонкую бумагу.
– Это из моего свадебного венка, – объяснила она. – Я сохранила несколько веточек. Хотела, чтобы вы взяли их с собой.
Евдокия растерялась.
Шарлотта смутилась ещё сильнее и поспешила добавить, что подарок, возможно, слишком простой. Но Евдокия уже поднялась из-за стола и обняла невестку.
– Он прекрасный, дорогая.
Шарлотта прижалась к ней. Несколько месяцев назад она ещё опасалась будущей свекрови, слишком много слышала о русском дворе и его суровых семейных обычаях. Теперь ей было трудно представить, как станет жить без женщины, которая помогла ей освоиться в Москве.
Наталья промокнула уголок глаза платком и тут же рассердилась на собственную чувствительность.
– Вот ведь! Собрались ужинать, а устроили прощание на целый вечер.
Алексей негромко рассмеялся. Он тоже смотрел на мать и жену с явным волнением, но не вмешивался.
После ужина они ещё долго не расходились. Наталья рассказывала о прежних поездках, о немецких гостях и смешных происшествиях, которые за годы жизни при дворе накопились в невероятном количестве. Шарлотта вспомнила несколько историй из детства. Алексей слушал её внимательно, иногда уточняя незнакомые обстоятельства, а Евдокия с удовольствием наблюдала, как свободно молодые супруги теперь разговаривают друг с другом.
Когда Наталья отправилась к себе, Шарлотта тоже поднялась. Ей предстояло закончить письмо матери, и она попросила мужа не задерживаться слишком долго.
Алексей обещал прийти позднее.
Евдокия осталась с сыном ненадолго. Они поговорили о дороге, о Куракине, о том, когда можно ожидать первых донесений из посольства. Алексей сообщил, что распорядился отправлять письма матери при каждой удобной возможности, а срочные сведения передавать через установленные дипломатические каналы.
Евдокия выслушала его и вдруг поняла, что больше не ищет в этих словах повода что-нибудь исправить.
Перед уходом Алексей обнял её. Он ничего не сказал о том, как трудно будет без матери, и она тоже не стала заводить разговор о разлуке. За последние недели они уже достаточно говорили об этом.
Утром двор ожил задолго до рассвета.
Служители носили последние дорожные вещи, проверяли списки, передавали распоряжения. Возле ворот стояли подготовленные повозки, лошади нетерпеливо переступали копытами, сопровождающие собирались небольшими группами. В прохладном воздухе пахло сырой землёй, кожей упряжи и дымом из печных труб.
Куракин появился с папкой под мышкой и сразу принялся проверять готовность людей.
Прэст, уже одетый для дороги, разговаривал с одним из переводчиков. Он выглядел бодрым и даже довольным, словно собирался не на трудные дипломатические переговоры, а в давно обещанное путешествие.
Евдокия вышла из покоев в тёплом дорожном платье, поверх которого накинула плащ. Мавра сопровождала её до лестницы, продолжая давать последние наставления людям, отвечавшим за личные вещи государыни.
– Всё положили? – спросила Евдокия.
– Всё, матушка-государыня. И лекарства, и тёплое бельё, и дорожные башмаки. Ещё полотна добавила. Вы в дороге непременно вспомните, что я права была.
Евдокия рассмеялась и пообещала написать Мавре отдельное благодарственное письмо, если хотя бы половина предусмотренных ею вещей действительно понадобится.
Внизу ждали Алексей и Шарлотта.
Молодая царица подошла первой. Она была бледнее обычного, но старалась держаться спокойно. Обняв свекровь, попросила писать почаще и передать привет её родным, если представится возможность. Евдокия поцеловала её в щёку и обещала постараться.
Затем к карете подошёл Алексей.
Он проводил мать до подножки. Несколько мгновений они стояли рядом, наблюдая, как служители устраиваются на местах.
– Куракин обещал писать при каждой возможности, – сказал Алексей.
– Он обязательно будет писать. Уверена, даже если писать окажется совершенно не о чем.
Алексей улыбнулся, но сразу посерьёзнел.
– Странно. Ты уезжаешь, а я остаюсь.
Евдокия посмотрела на сына. На нём был тёмный кафтан, застёгнутый до горла, волосы аккуратно убраны. Он держался спокойно, однако она слишком хорошо знала его, чтобы не заметить напряжения.
– Раньше чаще бывало наоборот, – ответила она.
– Раньше я знал, что ты будешь здесь, когда вернусь.
Она взяла его за руку.
– А теперь у тебя своя семья. И дел достаточно, чтобы не пришлось скучать.
Он усмехнулся.
– Особенно дел.
Некоторое время они молчали. Возле кареты проверяли крепления дорожного сундука, кто-то из служителей звал запоздавшего товарища, на крыльце появилась Наталья с большим платком, которым уже принялась размахивать так усердно, словно провожала корабль.
Алексей обнял мать крепко, почти по-мальчишески.
– Береги себя. И не торопись в дороге, если начнутся дожди.
– У меня для этого есть Куракин. Он будет напоминать.
– Тогда я спокоен.
Евдокия поднялась в карету. Алексей помог ей устроиться, передал небольшой дорожный свёрток и отошёл на несколько шагов. Куракин подошёл доложить о готовности, получил разрешение выступать и направился к своей повозке.
Евдокия выглянула в окно.
Шарлотта стояла возле мужа. Наталья продолжала махать платком, время от времени обращаясь к стоявшим рядом людям, которые, по её мнению, недостаточно усердно прощались с государыней.
Евдокия рассмеялась и помахала ей в ответ.
Лошади тронулись. Карета медленно покатилась к воротам, за ней потянулись остальные повозки. Колёса громыхали по неровной мостовой, служители окликали друг друга, кто-то торопился поправить съехавшее крепление на дорожном сундуке.
Алексей стоял рядом с женой, пока последняя повозка не скрылась из виду.
Шарлотта незаметно взяла его за руку. Он ответил на прикосновение и ещё некоторое время смотрел на пустые ворота.
– Пойдём? – тихо спросила она.
Алексей кивнул. Они повернулись к крыльцу, где уже ожидал один из служащих с утренними донесениями.
– Государь, прибыли бумаги с севера. И князь Меншиков просил назначить время для разговора.
– Меншикова после полудня. Северные бумаги принесите сейчас, но прежде велите приготовить завтрак.
Служащий поклонился и направился в канцелярию.
Шарлотта посмотрела на мужа.
– Ты ведь обещал мне сегодня позавтракать вместе.
– Помню. Бумаги после завтрака.
Она улыбнулась, поправила ворот его кафтана, сбившийся от утреннего ветра, и пошла рядом с ним к столовой.
Глава 4. Дорога не двор
Май 1712 года. Смоленск – земли Речи Посполитой
Первое утро за пределами Москвы Евдокия провела в обществе женщины, которая была твёрдо убеждена, что государыня простудится и умрёт ещё до Смоленска.
Мавра высказывала это опасение не впервые, но с каждым днём приводила всё более убедительные, на собственный взгляд, доказательства.
– Опять всю ночь дождь шёл, матушка-государыня. В карете сыро, ноги мёрзнут. А вы ещё окно приоткрываете. Скажите на милость, чего там смотреть? Лес да грязь.
Евдокия, сидевшая на краю постели, пыталась попасть ногой в башмак. После вчерашней дороги спина ныла, а правое колено неприятно отзывалось на каждое движение. В комнате пахло влажной древесиной, растопленной печью и горячей водой, которую служанка только что принесла для умывания.
– Мавра, если я закрою окно, то задохнусь раньше, чем простужусь.
– Воздуха ей мало! Вчера надышались, когда из кареты вышли. Вон сколько ветру было.
– Мне ещё несколько недель ехать. Предлагаешь совсем не дышать?
Мавра поджала губы и поправила тёплую накидку, лежавшую на сундуке.
– Смейтесь. А как горло заболит, опять лекаря позовёте. Он вам горького питья даст, тогда и вспомните мои слова.
Евдокия наконец справилась с башмаком и поднялась. За небольшим окном виднелся двор постоялого дома. Двое конюхов выводили лошадей из-под навеса, слуга тащил к повозке тяжёлый мешок, а возле ворот Куракин разговаривал с человеком в дорожном кафтане. По выражению лица князя можно было предположить, что разговор идёт не особенно приятно.
– Лучше скажи, есть ли завтрак.
– Каша, хлеб, яйца. Чай вам сейчас принесут.
– Вот видишь. Жизнь ещё вполне сносная.
– Кому как, – проворчала Мавра и отправилась проверять, не забыли ли дорожные служители вынести из соседней комнаты вещи государыни.
Евдокия подошла к окну. Накануне они задержались у размытого участка дороги, где повозки пришлось пропускать по одной. Крестьяне из ближайшей деревни помогли укрепить проезд хворостом, а посольские люди следили, чтобы тяжёлые сундуки не перегружали колёса. Работали несколько часов, и к концу ожидания даже Куракин перестал смотреть на часы.
Сама Евдокия вышла из кареты размять ноги и обнаружила, что её появление немедленно прекратило самые громкие разговоры. Стоило ей отойти за повозку, как мужики снова принялись ругаться на лошадей, погоду и человека, который велел ехать именно этой дорогой.
Последнее ей показалось совершенно справедливым.
До Смоленска оставалось ещё несколько переходов. Там Куракин рассчитывал получить сведения о безопасном проезде дальше на запад. За русской границей уже нельзя будет послать людей в ближайшее село с государевым распоряжением и ожидать, что местные власти немедленно исполнят требование.
В дверь постучали.
Куракин вошёл с письмом, доставленным ночным гонцом. Сняв перчатки, он сообщил, что выезд придётся немного отложить: представители властей, через чьи земли предстояло следовать посольству, просили дополнительно подтвердить число сопровождающих и порядок движения вооружённой охраны.

