Живой счёт. Некоторые люди полезны

Я кивнул.

Пошли дальше.

Странное правило.

Первые три были про мир. Это — про меня, и логика в нём хромала.

Я не отличаю след косули от следа собаки. Если я начну называть вслух каждую примятую траву, отец получит не сведения, а шум, и в этом шуме утонет то немногое, что действительно важно. Полезнее посмотреть, запомнить, сверить с тем, что он покажет сам, и заговорить, когда я буду понимать, о чём говорю.

Правило для тех, кто просто идёт рядом. Меня оно тормозит.

Я решил, что буду говорить, когда буду уверен.

Мысль показалась мне разумной.

* * *

Первые два часа отец показывал.

Сначала — обглоданную кору на молодом стволе, снятую полосами снизу вверх.

— Кто?

— Не знаю.

— Косуля. Зимой ест кору, летом — нет. Значит, кора старая, а дерево запомнило.

Потом — вытоптанную площадку под елью, где земля была голой и в углублении лежала шерсть.

— Лёжка. Здесь спали. Три дня назад, может, четыре.

— Как ты понял, что не вчера?

Он поднял с земли сухую хвоинку. Их насыпало в углубление ровным слоем.

— Вчера этого бы не было.

Я присел и посмотрел на хвою.

Простая арифметика. Иглы сыплются с известной скоростью — считай слой, получи время. Метод, который работает, только если ты каждый день в лесу и знаешь эту скорость телом.

Такое не читается с полки. Такое можно только выходить ногами.

Мысль была неприятной и знакомой. Ровно та же, что с бегом.

Ещё через полчаса я узнал широкий тёмно-зелёный лист с тремя жилками — точно такой, как на рисунке в справочнике Насти, на седьмой странице. Название я забыл. Рисунок помнил.

Он рос пятном, у самого корня старой берёзы.

Я запомнил берёзу и место.

Потом.

* * *

Ручей мы перешли ближе к полудню.

Берега там были низкие и мягкие, и вся глина у воды была истоптана.

Артур присел на корточки и подозвал меня движением пальцев.

— Смотри. Свежие. Ночью или под утро.

Два раздвоенных отпечатка, аккуратных, как две капли. Один поверх другого.

— Косуля?

— Она.

Он повёл рукой вдоль берега, показывая направление.

— Пошла вверх, к малиннику. Тогда обходим сверху и заходим по ветру.

Я кивнул и, пока он смотрел на воду, посмотрел под ноги.

В шаге от аккуратных капель земля была разворочена.

Не отпечаток — вспаханная полоса длиной в мою руку, с выдранным дёрном и глубокими бороздами. Рядом — ещё один след, тоже раздвоенный, но короче, шире и вдавленный так глубоко, что в нём стояла вода.

Я посмотрел на него подольше.

Вода в следе была мутной.

Мутная — значит, недавняя. Ил не успел осесть.

Гипотеза. Возможно, неверная: воду могло взбаламутить что угодно.

И я не знал, чей это след. Крупнее косули — это единственное, что я мог сказать с уверенностью, а «крупнее косули» это не сведения. Это догадка семилетнего, который второй раз в жизни видит лес.

Скажу — окажется, что так выглядит обычный отпечаток той же косули, наступившей неудачно. Артур кивнёт и пойдёт дальше. И к вечеру перестанет отделять то, что я говорю, от шума.

Я поднялся и запомнил форму следа.

Проверю сам. Спрошу вечером, дома, когда можно будет спросить спокойно и подробно, и никто не потеряет зверя из-за моего любопытства.

— Идём.

Мы пошли вверх по склону.

* * *

Малинник начинался за поваленной сосной.

Артур сбавил шаг задолго до него. Меч он вынул из ножен ещё на склоне и нёс опущенным, чуть в стороне от тела, и переставлял ноги так, что я не слышал ни одного его шага при том, что видел каждый.

Я старался повторять. Получалось шумно.

Мы обошли заросли по дуге, забирая туда, откуда тянуло в лицо холодным и сырым.

Ветер в нас. Правильно.

Артур остановился и поднял два пальца.

Мы стояли.

Я слушал.

Лес шумел.

Потом лес перестал шуметь.

Это произошло не разом. Сначала оборвалась одна птица где-то справа, потом вторая, ближе, потом смолк мелкий шорох в подлеске, и последним ушёл скрип наверху.

Тишина легла так плотно, что я услышал свою флягу.

Правило третье.

Я стоял. Я всё делал правильно. Я стоял и слушал и думал только о том, что вот, значит, как это звучит — то, о чём он говорил утром, и что надо запомнить, как именно оно начинается, чтобы узнать в другой раз.

Малинник треснул.

Дальше случилось быстро.

Что-то серо-бурое и низкое вышло из зарослей в трёх шагах справа — не выбежало, именно вышло, тяжело и без спешки, и остановилось, повернув голову боком.

Я успел увидеть щетину на загривке. Маленький глаз. Жёлтый изогнутый выступ у нижней челюсти. Две тёмно-фиолетовые полосы на брюхе.

Потом меня ударило в плечо, и земля оказалась сбоку.

Артур отбросил меня за сосну одной рукой.

Я поднялся на локте.

Он стоял вполоборота, широко расставив ноги, и меч был опущен остриём вниз и вперёд. Он не нападал. Он не отступал. Он стоял и что-то делал голосом — ровный низкий звук, почти без слов.

Зверь мотнул головой.

Ударил передней ногой в землю. Раз. Другой.

Постоял.

И ушёл — вбок, в кусты, ломая их с треском, который было слышно ещё долго после того, как он пропал.

Стало тихо.

Потом лес начал шуметь снова. Сначала скрип наверху, потом шорох, потом птицы.

В обратном порядке.

Артур опустил меч и повернулся ко мне.

— Цел?

— Да.

Я сел. Плечо, которым меня приложило о землю, отзывалось тупо и далеко, как боль после тренировки. Руки почему-то не слушались. Я посмотрел на них, подождал, и они перестали.

Тело среагировало раньше меня. И громче.

Интересно.

Артур подошёл, поднял меня за подмышку и поставил на ноги. Оглядел, отряхнул, проверил ворот.

Сел на поваленную сосну.

Молча.

Я стоял рядом.

Я ждал.

Молчание длилось долго. Настолько долго, что я начал перебирать, что именно должен сейчас сказать нормальный семилетний ребёнок, и не нашёл ни одного варианта, который не звучал бы фальшиво.

— Ты видел следы у ручья, — сказал отец.

Не вопрос.

— Видел.

— Какие?

— Разрытая земля. И отпечаток. Глубокий, с водой.

— Вода мутная?

— Мутная.

Артур кивнул. Так, будто ему подтвердили что-то, что он и без того знал.

— Почему не сказал?

Я ответил честно. Врать здесь было бесполезно, а главное — глупо: он всё равно уже знал ответ, ему нужна была только формулировка.

— Я не был уверен, что это важно. Я не отличаю следы. Если я буду говорить обо всём подряд, ты перестанешь меня слушать.

Он выслушал до конца.

Я думал, он будет кричать.

Он не стал.

— Секач лежал в малиннике, — сказал Артур. — Косуля ушла оттуда ночью, потому что он пришёл. Мы шли за зверем, которого там уже не было, туда, где лежал зверь, за которым мы не ходим.

Он говорил спокойно и медленно, как объясняют устройство инструмента.

От этого было хуже, чем от крика.

— Ты видел это у воды. Ты. Не я.

Отец наклонился вперёд, поставив локти на колени, и посмотрел мне в лицо.

— В лесу говори всё, что видишь. Хоть камень, хоть птицу, хоть свою выдумку. Разберусь я. Это моя работа.

— Я хотел проверить сам.

— Знаю.

Он помолчал.

— Проверять сам будешь, когда за твоей спиной никого нет. Тогда это твоё дело.

Артур поднялся.

— А пока рядом кто-то есть — решаешь не ты один. Решишь сам — умрёшь сам.

Меч он в ножны так и не убрал. Просто пошёл вниз по склону.

Я пошёл следом.

Он ни разу не сказал, что я виноват.

Он вообще не говорил обо мне. Он говорил о том, как устроен лес, и в этом устройстве мой способ действовать просто не работал. Не «плохой». Не работал.

Всю жизнь — обе жизни — я держал сведения при себе, пока не был уверен. Это экономило время и берегло от глупого вида. Это было хорошо и правильно и ни разу не стоило мне ничего.

Здесь это стоило нам зверя.

И, если бы отец шёл первым чуть иначе или ветер повернул, стоило бы дороже.

Проверять потом — роскошь. Роскошь для того, у кого есть потом.

Мысль была неприятная и очень чистая.

Я нёс её, наверное, шагов пятьсот.

* * *

Дальше я говорил.

Всё подряд.

— Ветка сломана. Низко.

— Косуля. Или я вчера прошёл.

— Птица не улетела, а перескочила.

— Гнездо рядом. Обходи.

— Тут вода стояла, а сейчас нет.

— Это не след. Это дождь подмыл.

Я останавливался.

— Всё равно правильно, что сказал, — говорил отец и шёл дальше.

Ни разу не усмехнулся.

К четвёртому часу я перестал считать, сколько раз ошибся. Их было много. Считать было незачем — счёт ничего не менял, а вот форма следа, который отец назвал заячьим, оставалась в голове сама, без всяких усилий.

Мы взяли зайца в петлю на обратном пути, у самой границы кустарника. Не потому, что охотились, — отец поставил её ещё утром, на ходу, и я даже не заметил когда.

— Немного, — сказал я.

— Немного, — согласился он и убрал зайца в мешок. — Зато сам дошёл.

По дороге я приметил берёзу с широкими трёхжильными листьями у корня.

Ту самую. Она стояла шагах в тридцати от тропы, и я запомнил, что от неё до развилки — примерно двести шагов вниз.

Спрашивать про неё у отца я не стал.

Потом сообразил, что снова решил это сам, и на всякий случай перепроверил себя.

Нет. Это не лес и не опасность. Это просто трава.

Получается, правило про «говори всё» действует не везде.

Понять бы ещё, где проходит граница.

В список.

* * *

Деревня показалась ближе к вечеру.

У околицы, там, где тропа выходит к первым огородам, стояли дети.

Их было пятеро. Две корзины, у одного за спиной короб. Лиза стояла ко мне спиной и что-то втолковывала мальчишке помладше, показывая рукой в сторону холма — не туда, откуда шли мы, а левее, где начинался редкий подлесок.

Рен сидел на корточках и перекладывал в корзине что-то зелёное.

Они собирались в лес.

Вечером. Впятером. С корзинами.

Лиза обернулась, увидела меня, посмотрела на отца, на мешок и на меч — и кивнула. Один раз, как кивают знакомым взрослым.

Рен поднял голову и тоже кивнул.

Потом они пошли.

Меня никто не позвал.

Я шёл дальше и думал об этом.

Не обиделся. Обижаться было не на что: мы виделись один раз, я не давал повода звать меня и сам бы отказался — идти в лес вечером с пятью детьми и без взрослого выглядело не лучшим планом.

Но что-то в этом всё равно требовало внимания.

Они шли не туда, куда ходил отец. Выходит, у них своя тропа. Они шли за травой, а трава здесь чего-то стоит — иначе никто не таскал бы короб на спине ради удовольствия. И тропу эту знает девочка, которая живёт в этой деревне десять лет.

Я хожу в лес с отцом. Они ходят в лес без взрослых.

Это разные леса.

И к их лесу у меня нет ни одного ключа.

* * *

К гильдии мы завернули по пути.

Каменное здание с вывеской — меч, перечёркнутый веткой — было единственным на улице, где ещё горел свет. Внутри пахло железом и мокрой кожей. У дальней стены стояла бочка, за ней трое разбирали какой-то ящик и негромко спорили, чей вес считать.

Артур бросил зайца на лавку у входа и подошёл к стойке.

Хад стоял там же, где и всегда, — так, будто и не двигался с моего семилетия. Перед ним лежала доска с прижатыми камнем листами.

— Северный склон, за ручьём, — сказал отец. — Секач. Крупный, лежал в малиннике у поваленной сосны.

Хад взял уголь.

— Ушёл?

— Ушёл. Не преследовал.

— Зверь беспокойный.

— Зверь беспокойный, — согласился Артур.

Хад дописал строку, отложил уголь и посмотрел на меня. Долго.

— Первый раз?

— Первый.

— Ну.

Он не стал спрашивать, как прошло, и мне это неожиданно понравилось.

Отец наклонился к доске.

— Что снизу?

Хад развернул к нему второй лист.

— Вчера с четвёртого поднялись двое, взяли немного. Магвери уже на втором этаже.

Артур молчал.

— Быстро, — сказал он наконец.

— Быстро, — сказал Хад.

И всё.

Никто ничего не объяснил. Никто не удивился. Отец забрал зайца с лавки, и мы вышли.

Я шёл рядом и катал слово в голове.

Магвери.

Не «пришли». Не «появились». Поднялись — снизу вверх, с этажа на этаж, как поднимаются по лестнице.

Пять дней до моего семилетия что-то случилось, и с тех пор все в деревне говорят короткими фразами, из которых убраны все объяснения, потому что объяснять некому: тут все знают.

Кроме меня.

Знать, что чего-то не знаешь, — это уже немного.

Но очень немного.

* * *

Дома мать сняла с меня куртку, посмотрела на заплату, которая продержалась ровно один день, и ничего не сказала.

Заяц отправился в котёл.

Ел я больше, чем когда-либо в этой жизни, и чуть заснул прямо за столом.

Перед сном, при свече, я вывел на воске три слова. Криво, но читаемо.

Магвери.

Секач.

Трава у берёзы.

Потом подумал и добавил четвёртое, которое ни с чем не связывалось и всё равно не давало покоя.

Смотри дальше, чем идёшь.

Ноги гудели.

Плечо, которым меня приложило о землю, наливалось к ночи и обещало быть завтра фиолетовым.

Я лежал в темноте и заново прокручивал минуту у ручья.

Я всё сделал по своему правилу. Оно было хорошим правилом. Оно двадцать с лишним лет ни разу меня не подвело — в той жизни ошибка стоила неловкости, самое большее — испорченной оценки, и молчать всегда было выгоднее, чем ошибиться вслух.

Здесь у ошибки другая цена. И у молчания — тоже.

Осторожность — это когда ты дороже платишь за риск.

Если за молчание платят больше, чем за глупость, то моя осторожность — не осторожность.

Как это называется правильно, я пока не придумал.

Но что-то в голове встало на другое место и обратно вставать не собиралось.

Глава 9. Цена знаний.

К концу второго месяца я читал.

Не бегло. Слова длиннее пяти знаков всё ещё приходилось разбирать по частям, и я шевелил губами, чего терпеть не мог. Но книга Софии — та, с буквами в начале и короткими рассказами в конце — закончилась за девятнадцать дней.

Я принёс её обратно и положил на стол.

— Уже? — София взяла книгу и пролистала, будто искала следы. — Всю?

— Там про мальчика, который потерял козу, и про то, откуда берётся дождь.

— И откуда же?

— Из моря. Только там не написано, как он туда возвращается.

София посмотрела на меня. Потом отложила книгу и сняла с полки другую, потоньше.

— Держи. Здесь труднее.

Я взял.

Полка была у неё за спиной, и я, пока она искала, успел её сосчитать.

Двадцать три корешка.

Из них шесть — одинаковые, детские, такие же, как та, что я вернул: она даёт их всем и забирает обратно. Ещё четыре — тонкие, с записями по хозяйству, я видел, как она в них смотрит цены на воск.

Остаётся тринадцать.

Тринадцать. Если по девятнадцать дней — это меньше года.

И потом полка кончится.

— О чём думаешь? — спросила София.

— О том, что будет, когда я дочитаю всё.

Она рассмеялась. Она вообще смеялась легко, и я так и не понял, что именно её смешит.

— Сначала дочитай.

* * *

Через три дня они пришли к нашему забору.

Я услышал их раньше, чем увидел, — во дворе стало на несколько голосов больше. Я как раз домахивал вторую сотню и остановился, не доведя движение до конца.

Плохо. Нельзя останавливаться на середине — потом рука запомнит половину.

У калитки стояли четверо. Лиза, Рен и двое мальчишек помладше, одного из которых я видел на празднике, а второго — нет.

— Ты Алекс, — сказала Лиза.

Это не было вопросом, поэтому я не стал отвечать.

— Мы завтра идём за травой. С утра, на весь день. Пойдёшь?

Я поставил деревянный меч к стене.

Вопрос был простой, и я разложил его прежде, чем открыл рот.

Куда — неизвестно. Сколько идти — неизвестно. Кто из взрослых с ними — судя по составу, никто. Что мне с этого — тоже неизвестно.

Зато известно, что бывает в лесу.

Я всё ещё помнил, как выглядит вспаханная полоса земли длиной в мою руку.

— Нет.

Лиза моргнула.

— Почему?

Тут стоило бы придумать причину, которую говорят дети. Что-то про отца, про уроки, про «мне не разрешают».

Я не придумал и сказал как есть.

— Вы идёте на весь день без взрослых. Я был в лесу седмицу назад. Там ходит секач.

— Секач ходит у ручья, — сказала Лиза. — Мы туда не ходим.

— Откуда ты знаешь, где он ходит?

Она открыла рот. Закрыла.

— Просто знаю.

— Это не ответ.

Получилось резче, чем я собирался. Я услышал это уже на выдохе — и не по её лицу, а по тому, как замолчали мальчишки за её спиной.

Лиза постояла ещё немного.

— Ясно, — сказала она наконец. — Ну и не ходи.

Она развернулась и пошла к дороге, и двое мелких потянулись за ней.

Рен задержался у калитки.

Он смотрел на меня без всякого выражения, и я в очередной раз отметил, что не понимаю, о чём думает человек, который молчит столько же, сколько я.

— Отец говорит, вместе безопаснее, — сказал Рен.

И ушёл.

Я вернулся к мечу.

Вместе безопаснее — это верно только если вместе идут те, кто умеет.

Пятеро детей в лесу — это не пятеро. Это один ребёнок, повторённый пять раз. Опасность от этого не делится.

Логика была чистой, и я проверил её с двух сторон и не нашёл дыры.

Дальше я домахал третью сотню и перестал об этом думать.

* * *

Вечером я их увидел снова.

Возвращался от Софии, а они шли навстречу от околицы, растянувшись по дороге. Корзины были полные — сверху лежала трава, накрытая мокрой тряпицей.

Один из мальчишек прихрамывал.

Лиза меня заметила и не поздоровалась.

Рен поздоровался.

Они прошли мимо, к лечебнице, и я услышал, как за ними стукнула дверь.

Я постоял на дороге.

Потом пошёл домой.

Полный день. Пятеро. Одному досталось.

Я подождал вывода.

Вывода не было — данных не хватало ни на один. Я не знал, зачем им столько травы, сколько её надо и что бывает дальше.

Поэтому я просто запомнил: полные корзины, лечебница, вечер.

И положил это к остальному, что пока некуда положить.

* * *

Торговец приехал через шесть дней.

Про него говорили с утра — я услышал это ещё до завтрака, через окно, от двух женщин у соседского забора. К полудню у ратуши стояли две повозки, а вокруг них — половина деревни.

Я пришёл посмотреть.

Не потому, что собирался что-то покупать. Просто это было новое, а нового в деревне не случалось с моего семилетия.

Повозки были большие, крытые, и от них пахло дорогой — пылью, лошадьми и чем-то сладковатым. У задней стоял человек с очень прямой спиной и коротким мечом на поясе, и он не торговал, а смотрел по сторонам. На него никто не обращал внимания, и я решил, что так и должно быть.

Товар лежал на откинутых бортах.

Соль. Иглы. Нитки. Ткань в рулонах, три цвета. Наконечники для стрел, связками по десять. Точила. Маленькие зеркала в деревянных оправах — возле них стояли женщины, и там было теснее всего. Пуговицы. Гребни.

Я обошёл повозку кругом.

С другой стороны товара было меньше и людей не было вовсе.

Там лежали книги.

Четыре.

Три тонкие — я разобрал на корешках что-то про травы и что-то про счёт.

Четвёртая была толщиной с два моих кулака.

Тёмная кожа. Углы обиты чем-то тусклым. На корешке — крупные знаки, вытисненные и когда-то, наверное, золотые, а теперь просто светлее остального.

Я читал их долго.

Все... знание? Всезнание.

«Всезнание о Нергале».

Я стоял и смотрел на эту надпись, и в голове стало необычно пусто.

Не от восторга. От узнавания.

Так называются книги, которые ничего подобного не содержат. Всякий, кто пишет на обложке «всё», уже сообщил тебе кое-что о содержании. Я знал это по прошлой жизни, где такие названия стояли на каждом втором корешке.

И всё же.

Я оглянулся на деревню за спиной.

Полторы полки. Тринадцать корешков у Софии, из которых я половину уже могу пересказать.

Даже если внутри треть правды — это в тридцать раз больше, чем у меня есть.

— Читать умеешь?

Торговец подошёл сбоку. Немолодой, широкий, в хорошей куртке, и лицо у него было такое, будто он всё утро был чем-то умеренно недоволен.

— Умею.

— Второй месяц, что ли?

— Третий.

Он хмыкнул и ничего не сказал.

— Что здесь? — спросил я.

— Земли. Королевство, соседи, дороги, города. Кто чем торгует, где что растёт, у кого какой герб. — Он постучал костяшкой по крышке. — Карты есть. Четыре штуки.

Карты.

Я не знал, что здесь бывают карты.

— Можно?..

— Нельзя.

Он сказал это без раздражения, как отвечают на вопрос, который слышат каждый раз.

— Открывать будешь, когда купишь.

— Сколько?

— Пятнадцать серебряных.

Я не понял.

То есть я услышал слова и даже знал каждое, но они не складывались ни во что, с чем можно было работать.

— Это сколько?

Торговец посмотрел на меня уже внимательнее.

Потом достал из кошеля три монеты и выложил их на борт повозки в ряд.

— Медный. Серебряный. Золотой.

Медный был маленький и тёмный. Серебряный — вдвое шире. Золотой он положил и сразу накрыл ладонью, но я успел увидеть, что он тяжёлый.

— В серебряном — сто медных. В золотом — сто серебряных. Понял?

— Понял.

Пятнадцать серебряных. Тысяча пятьсот медных.

Число легло в голову ровно и стало там лежать.

— Дорого, — сказал я. Просто чтобы услышать, что он ответит.

— Дорого, — согласился он.

И убрал монеты обратно.

— Она у меня третий год ездит. Взял в счёт долга, шла в город, до города так и не доехала.

— Почему?

— Потому что в городе таких десять, и там за неё дадут двенадцать. А я за двенадцать не отдам.

Он поправил ткань на борту.

— А здесь она никому не нужна. Здесь охотники. Им нужны наконечники и соль, а какие в Ролане дороги — им без разницы.

Я слушал очень внимательно.

Мысль пришла сама, из той жизни, готовая: товар, который не продаётся три года, — это не товар. Это груз. Он его возит, кормит лошадей, платит охране и ничего с этого не имеет. Значит, он заинтересован сбыть.

Значит, можно торговаться.

— Если она три года не продаётся, — сказал я, — зачем вы её возите?

Торговец засмеялся.

Громко, коротко, один раз.

— Смотри-ка.