Живой счёт. Некоторые люди полезны

Он наклонился, упершись руками в колени, и оказался вровень со мной.

— Затем, что она мне ничего не стоит. Место в повозке всё равно едет. А цену я не уроню, потому что уроню один раз — и дальше ронять придётся всегда.

Он выпрямился.

— И потому что у тебя всё равно нет пятнадцати серебряных. Ни одного.

Возразить было нечем.

Я стоял перед человеком с товаром и не имел ничего, что можно было бы положить на другую чашу. Ни денег, ни другого товара, ни времени, которое ему было бы нужно.

Торговаться можно, когда есть чем.

Простая вещь. В прошлой жизни я об этом не думал ни разу — там торг был кнопкой «купить», и вопрос стоял только в том, есть у тебя на счету или нет.

— Вы ещё приедете?

Торговец посмотрел на небо, будто там был написан ответ.

— По весне, может, снова заеду. Как дороги встанут.

— А книга?

— А книга поедет со мной.

Он отвернулся к покупателям, и разговор кончился.

Я ушёл от повозок и до самого дома не заметил дороги.

Тысяча пятьсот.

* * *

Тем же вечером я попробовал понять, сколько это.

Артур про деньги говорил неохотно, но на прямой вопрос отвечал.

— Сколько платят за день работы?

Он поднял бровь.

— Кому?

— Взрослому. Который просто носит и копает.

— У Гарта на дворе — десять-двенадцать медных. За полный день.

— А ты?

— А я хожу вниз, — сказал Артур. — Там считают не днями.

Нири поставила на стол хлеб и посмотрела на нас обоих.

— Зачем тебе?

— Считаю.

Это её, кажется, устроило.

Я поднялся к себе и посчитал.

Сто пятьдесят дней взрослой работы. Полгода, если без выходных и не есть.

Это была первая по-настоящему большая цифра в этой жизни, и она мне не понравилась.

Но она была конечной.

С конечными числами можно работать.

* * *

Следующие девять дней я зарабатывал.

Это оказалось труднее, чем считать.

Ребёнку в деревне не платят за работу — ребёнка просят помочь, и он помогает, потому что так заведено. Я потратил два дня, прежде чем понял, где проходит граница: платят не за помощь, а за то, что человеку самому идти лень или некогда.

Дальше пошло легче.

Отнести письмо в дальний конец деревни, к пасечнику, — два медных. Женщина у колодца сказала, что своих ног не жалко, но идти в ту сторону она не собирается.

Держать конец доски, пока сосед пилит, — один медный и половина лепёшки. Лепёшку я съел.

Разгрузить у лавочника пять мешков — три медных. На четвёртом мешке я понял, почему три: он рассчитывал, что я брошу на третьем.

Я не бросил.

Сходить на ферму за молоком вместо мальчишки, которому надоело, — два медных, но эти два медных он платил из своих, и я взял только один. Не из благородства. Просто такая сделка не повторится, если сделать её невыгодной для второй стороны, а мне нужны были повторяющиеся.

За девять дней — одиннадцать медных.

Я разложил их на подоконнике вечером, в ряд, и посмотрел.

Одиннадцать.

Из тысячи пятисот.

Такими темпами — тридцать четыре года.

Я сидел и смотрел на монеты, и это было почти смешно. В прошлой жизни у меня были годы, которые я потратил на ничего, и я никогда не считал их в единицах чего бы то ни было. А тут одиннадцать медяков честно сказали мне, сколько стоит мой способ.

Способ плохой.

Не «мало работал». Работал я как раз много.

Плохой способ.

* * *

Про берёзу я вспомнил на десятый день.

Ту, с широкими трёхжильными листьями у корня, в тридцати шагах от тропы и в двухстах от развилки. Я запомнил её ещё на охоте и с тех пор ни разу не проверил, зачем.

Справочник Насти лежал у меня под кроватью с самого семилетия.

Я вытащил его и нашёл седьмую страницу.

Рисунок совпадал. Три жилки, зубчатый край, стебель в крапинку. Под рисунком стояло название, которое я теперь мог прочитать — «горлянка», — и три строчки текста, из которых я понял две.

Идти близко. Знаю где. Знаю, что это.

Я взял мешок и сходил утром, пока Артур был у гильдии, дошёл до развилки, отсчитал двести шагов и нашёл берёзу с первого раза.

Травы там было много.

Я набрал полный мешок и вернулся до обеда, и всю дорогу пересчитывал: если за мешок дадут хотя бы двадцать, то это уже другой разговор.

Лечебница пахла кипячёным полотном.

Настя вытерла руки, развязала мешок и запустила туда ладонь.

Потом посмотрела на меня. Потом снова в мешок.

— Горлянка.

— Горлянка, — подтвердил я. — По книге. Седьмая страница.

— Вижу, что по книге.

Она вытащила пучок, встряхнула и положила на стол.

— Два медных.

Я не сразу нашёлся.

— За мешок?

— За мешок.

Настя села на табурет, и мне пришлось задрать голову, чтобы её видеть.

— Хочешь знать почему?

— Хочу.

— Хорошо, что спросил, а не надулся.

Она загнула палец.

— Первое. Ты нарвал с корнем и свалил в кучу. Она уже греется. К вечеру половина почернеет.

Второй палец.

— Второе. Нужен лист, а ты набрал стеблей вдвое больше, чем листьев. Стебель я выкину, а нести его пришлось тебе.

Третий палец.

— И третье. Горлянка растёт у меня за домом. И у Софии за домом. И вдоль всей канавы к ферме.

Она развела руками.

— Мне за ней ходить не надо. Мне и просить никого не надо. Я выйду и нарву, сколько нужно, за половину утра.

Я стоял и обрабатывал это.

Выходит, я весь день считал деньги за товар, которого у неё и так в избытке.

— А за что вы платите много? — спросил я.

Настя посмотрела на меня внимательно, как смотрят, решая, отвечать всерьёз или нет.

Ответила всерьёз.

— За то, за чем надо идти.

Она встала и сняла с полки плоскую корзину, накрытую тканью. Под тканью лежала трава — узкая, серо-зелёная, разложенная ровным слоем, не смятая, стеблями в одну сторону.

— Это принесли восемь дней назад. Пятеро детей, полный день. Растёт в двух местах за старой вырубкой, и оба места надо знать. Я за такую корзину плачу двадцать пять медных. И плачу с удовольствием, потому что сама туда не пойду — у меня тут люди.

Двадцать пять.

За корзину.

Я посчитал прежде, чем успел решить, хочу ли считать.

Пятеро. Один день. Двадцать пять.

Мои девять дней — одиннадцать.

Их один день — вдвое больше.

— Ты, кстати, зря не пошёл, — сказала Настя, накрывая корзину обратно. — Лиза спрашивала, брать ли на тебя долю.

Я поднял голову.

— Она спрашивала?

— Спрашивала. Я сказала, что доля от количества рук.

Настя отсчитала два медяка и положила на стол.

— Мешок можешь забрать. Или оставить, я его на подстилку пущу.

Я взял монеты и не взял мешок.

* * *

Домой я шёл медленно.

Считал я всю дорогу, и с каждой сотней шагов получалось одно и то же.

У меня есть книга с рисунками. Есть память — я запоминаю страницу с одного раза. Есть ноги, которые теперь бегают до поваленного дерева двенадцать раз. Есть время, которого у детей больше, чем у кого угодно в деревне.

И всё это стоит два медных, потому что я знаю только то место, которое видно с тропы.

У Лизы нет ни справочника, ни памяти на страницы.

У неё есть два места за старой вырубкой.

Знание, за которое платят, — не то, которое записано.

Записанное я могу взять сам. Оно лежит в книге, книга лежит на полке, полка не спорит и ничего не хочет взамен.

А то, которое стоит двадцать пять, лежит в голове у девочки, которой я позавчера сказал «это не ответ».

И его нельзя ни прочитать, ни купить.

Ни у кого нет прилавка, на котором лежат тропы.

Я дошёл до калитки и остановился.

Мысль была неприятная и очень чистая, как та, в лесу. Похоже, все по-настоящему полезные мысли у меня в последнее время такие.

Я не собирался ни с кем дружить.

Но я, кажется, начинал понимать, что люди здесь — это не только шум и не только помеха.

Это ещё и место, где лежит то, чего нет на полках.

Тогда с ними надо как-то... иначе.

Как именно — я не знал.

Пока запишем так: способ есть, я его не нашёл.

* * *

Вечером за столом Артур говорил о заборе, Нири — о ценах на соль, которая после торговца подешевела на медяк.

Я ел и слушал вполуха.

И где-то между солью и забором понял, чего в разговоре нет.

Ещё месяц назад считали вслух.

Хад у гильдии: «к концу второго месяца». Вик во дворе: «седмицы три ещё». Женщины у колодца: «до конца лета точно». Я слышал эти числа так часто, что перестал их замечать, — а они были фоном всего, что говорилось в деревне.

Второй месяц кончился одиннадцать дней назад.

Я попробовал вспомнить, когда в последний раз слышал срок.

Не вспомнил.

Никто ничего не отменял и не объявлял. Просто в какой-то день числа ушли из разговоров, и никто, кроме меня, этого, кажется, не заметил — потому что заметить отсутствие можно только если ты специально считал.

— Пап.

— М.

— А прилив — он когда?

Артур дожевал.

— Когда придёт.

Он сказал это спокойно, тем же голосом, что и про забор.

Нири не подняла глаз от миски.

Но ложку на мгновение положила.

Я не стал спрашивать дальше.

* * *

Перед сном я разложил на подоконнике тринадцать медяков.

Одиннадцать своих и два за мешок травы, который пошёл на подстилку.

Тринадцать из тысячи пятисот.

Смешно.

Я всё равно сдвинул их в кучку и убрал в тряпицу, а тряпицу — под доску у стены, которую заметил ещё зимой и так и не понял зачем.

Теперь знал.

По весне, может, снова заеду.

Значит, у меня есть зима.

Мало.

Способ придётся менять быстрее, чем я собирался.

Глава 10. Тропы.

Артур начал возвращаться раньше.

Не намного — на час, иногда на полтора. Достаточно, чтобы это сбило распорядок: раньше он приходил, когда Нири уже накрывала, а теперь садился на лавку у сарая и какое-то время сидел, прежде чем зайти в дом.

Сидел и чистил меч.

Меч в этом не нуждался. Я знал, как выглядит меч, который надо чистить, — я видел его в тот вечер, когда принесли Ворта.

— Рано сегодня, — сказала Нири в первый раз.

— Укоротили.

— Совсем?

— До третьего этажа и обратно.

Она не спросила почему.

Меня это заинтересовало больше, чем сам ответ. Она не спросила, потому что знала, — значит, это обсуждалось где-то, где меня не было, и обсуждалось не один раз.

Ещё через неделю у входа в подземелье встал постоянный пост.

Про это я узнал случайно: Вик зашёл за отцом на рассвете, и во дворе прозвучало «моя ночь».

— Опять?

— Через одну теперь, — сказал Вик. — Народу мало, а сидеть надо всё время.

Он посмотрел на меня и подмигнул.

— Как перчатки?

— Не снимаю.

— А я говорил.

Он был как обычно. Голос, шутка, подмигивание — всё на месте.

Только пришёл он на рассвете, а не к обеду, и ушли они с отцом быстрее, чем обычно уходят люди, которым некуда спешить.

Я отметил это и вернулся к мечу.

Что-то стало занимать больше времени, чем раньше.

Не «что-то происходит». Просто у взрослых стало меньше свободных часов, а разговоров про подземелье — больше.

Это ещё ничего не значило.

Но считать я не перестал.

* * *

К концу третьего месяца у меня было девятнадцать медяков и очень ясная задача.

Задача была не в деньгах.

Деньги лежали в лесу, у старой вырубки, в двух местах, которые надо знать. Знали их пятеро детей. Тогда вопрос сводился к тому, как получить доступ к сведениям, которые находятся в чужой голове.

В прошлой жизни у меня было ровно два способа что-то получить: сделать самому или купить.

Сделать самому — значит обшарить лес. Я прикинул: район за вырубкой — это несколько дней ходьбы по кругу, в одиночку, без взрослых, туда, где ходит секач. Я даже не стал доводить расчёт до конца.

Оставалось купить.

К этому я подошёл всерьёз.

Сначала выяснил цену. Настя, когда я в третий раз зашёл к ней с вопросом, посмотрела на меня и сказала: «Ты как торговец солью, честное слово», — но ответила. «Хорошая корзина — двадцать пять. Бывает больше, если попадётся кровяник, — до сорока.»

Потом посчитал долю. Пятеро, доля от количества рук — пять-восемь медяков на человека за день.

Потом накинул сверху.

Восемь я знал точно. Я предложил бы двенадцать: за одну прогулку, из которой она вернётся с полной корзиной и сверх того получит от меня половину дневного заработка взрослого мужчины. Отказаться от этого может только человек, который не умеет считать.

Лизу я нашёл у колодца.

Она набирала воду — не в ведро, а в два маленьких кувшина, и я успел подумать, что для больного нужна тёплая, а тёплая быстрее греется в малом.

— Лиза.

Она обернулась.

Увидела меня и вернулась к кувшинам.

— Мне нужны места за вырубкой, — сказал я. — Где растёт то, что берёт Настя.

Она не подняла головы.

— Зачем тебе?

— Нужны деньги.

— Всем нужны деньги.

— Я заплачу.

Вот тут она подняла голову.

— Двенадцать медных, — сказал я. — Один раз проводишь и покажешь. Дальше я хожу сам. Двенадцать — это больше, чем ты получаешь за полный день, и тебе не надо ничего нести обратно.

Я приготовил ещё три довода на случай, если она начнёт торговаться.

Ни один не понадобился.

Лиза очень аккуратно поставила кувшин на край сруба.

Выпрямилась.

— Я тебе что, торговка?

Голос у неё был не громкий. Скорее наоборот.

— Нет, — сказал я. — При чём тут это?

— При том.

Она взяла оба кувшина и пошла мимо меня.

Я не сообразил, что сказать, и сказал то, что было в голове:

— Двенадцать — это честно. Я специально считал.

Лиза остановилась.

Постояла ко мне спиной.

Потом ушла, ничего больше не сказав, и я остался у колодца с двенадцатью медяками, которых у меня даже не было при себе.

* * *

Рена я встретил вечером у гильдии.

Он сидел на ступенях и ждал отца, и я сел рядом, потому что мне надо было проверить одну вещь.

— Лиза злится.

— Ага, — сказал Рен.

— На что?

Он подумал.

— Не знаю.

— Ты был там?

— Она рассказала.

Мы посидели.

— Двенадцать медных — это много, — сказал я.

— Много, — согласился Рен.

— Тогда что не так?

Рен пожал плечами. У него это выходило основательно — он поднимал плечи и опускал, как будто действительно перебрал все ответы и ни одного не нашёл.

— Мы просто ходим, — сказал он. — Отец говорит, вместе безопаснее.

— Это я понимаю. Я и предлагаю: она идёт, я плачу.

— Не.

Рен посмотрел на меня. Он смотрел прямо, не отводя глаз, и я опять не смог прочитать ничего.

— Ты не понял.

Он встал, потому что из дверей вышел Хад.

— А как надо было?

— Не знаю, — сказал Рен. — Просто не так.

* * *

Я разбирал это три дня.

Не постоянно — фоном, между кругами и взмахами, как разбирают задачу, к которой возвращаешься, потому что она не решается.

Условия задачи были простые.

Ей нужны деньги — это факт, они с Реном и мелкими ходят за травой не ради воздуха. Двенадцать больше восьми — это факт. Работы меньше — тоже факт.

Все три составляющие выгодны для неё. Сделка отвергнута.

Значит, у неё в расчёте есть переменная, которой нет в моём.

Я перебрал варианты.

Может быть, тропы — общие, и она не имеет права ими распоряжаться. Тогда она сказала бы «это не только моё». Не сказала.

Может быть, боится потерять заработок, если я начну ходить сам. Разумно — но тогда она назвала бы цену выше, а не отказалась вовсе. Люди, которые боятся за доход, торгуются, а не уходят с кувшинами.

Может быть, дело в самом слове.

«Я тебе что, торговка?»

Я прокрутил это ещё раз.

Она не сказала «мало». Она не сказала «не продаётся». Она сказала — кто она такая.

Я предложил ей деньги, и она услышала в этом не цену тропы, а цену себя.

Выходит, важно не только что предлагаешь. Важно, чем это выглядит.

Гипотеза. Проверить не на чем — второго раза у меня не будет, к колодцу с той же монетой я уже не подойду.

Я отложил её и стал думать не о том, почему не сработало, а о том, что вообще у меня есть.

Список получился короткий.

Деньги — девятнадцать медяков, они же и не сработали.

Сила — никакой.

Знания — справочник трав и полполки Софии.

Сведения.

Я остановился на этом слове.

У меня есть то, что я замечаю. Это единственное, чего у меня много.

Вопрос: замечал ли я про неё что-нибудь такое, чего она сама о себе вслух не говорит.

Ответ нашёлся сразу.

Праздник. Стол, тарелка, которую ей навалили сверх всякой меры. «А ты тоже учишься мечу?» — «Нет». Слишком быстро. «А кем хочешь?» — «Не знаю». И взгляд на Али.

Может быть.

Она тогда покраснела и сказала «я не говорила такого».

Я это запомнил — потому что запоминаю всё, — и с тех пор ни разу об этом не подумал.

* * *

К Софии я пришёл на следующий день с обычным вопросом.

Это было нечестно, и я это понимал. Но спрашивать в лоб — значит объяснять зачем, а объяснять зачем я не собирался.

— Что нужно, чтобы стать магом?

София как раз стирала тряпицей доску и не обернулась.

— А тебе зачем?

— В списке.

— В каком списке?

— В моём.

Она обернулась и посмотрела на меня.

Я давно заметил: София отвечает не на вопрос, а на человека, который спрашивает. Если бы это спросил кто-то другой, она сказала бы «ну, магом рождаются» и продолжила бы вытирать доску.

Мне она отложила тряпицу.

— Честно? Толком не знаю. Здесь магов нет.

— Совсем ничего?

— Ну почему. — Она села на скамью. — Учат в академии. В столице. Берут не всех, и берут уже не детей — лет с пятнадцати, кажется, до двадцати. Есть какая-то проверка, но какая — не спрашивай.

— А если проверку не пройти?

— Значит, не пройти.

Она пожала плечами.

— Всё, что я знаю, — из бумаг, и бумагам этим лет двадцать.

Я не изменил ни голоса, ни позы.

— Каких бумаг?

София усмехнулась.

— У меня брат хотел. Двоюродный. Собрал всё, что смог: как ехать, что нужно, сроки, во сколько обходится. Полгода собирал.

— И?

— И не поехал. Женился.

Она поднялась и стала расставлять скамьи, которые никто не двигал.

— Бумаги остались. Лежат в сундуке, я их не выбрасываю — жалко, там почерк хороший.

Я досчитал до трёх, прежде чем спросить. Не потому, что волновался. Потому что если спросить сразу, будет видно, что я ждал.

— Их можно посмотреть?

— Тебе рано, — сказала София. — Тебе семь.

— Не мне.

Она остановилась со скамьёй в руках.

— А кому?

Вот здесь надо было решить, что именно говорить.

Правду говорить было нельзя — это была не моя правда, а чужая, и Лиза от неё краснела при мне одном.

Врать Софии не хотелось. Не из совести. Врать учителю, к которому ходишь через день, — плохое вложение.

— Тут есть человек, которому это нужнее, чем мне, — сказал я. — Но он про это не рассказывает. Я не буду называть.

София очень долго на меня смотрела.

Дольше, чем на любой мой ответ до этого.

— Хорошо, — сказала она наконец и поставила скамью. — Из дома не отдам. Пусть приходит и читает здесь, сколько надо. И бумаги не мять.

— Понял.

— И вот ещё что.

Она вернулась к доске и взяла тряпицу.

— Ты ведь мог просто сказать «мне интересно». Я бы дала.

— Мог, — согласился я.

— Но не стал.

— Не стал.

София вытерла угол доски.

— Ладно, — сказала она. — Иди уже.

* * *

Лизу я перехватил через два дня, у лечебницы.

Она вышла с пустой корзиной и, увидев меня, сразу пошла быстрее.

— У Софии есть бумаги про академию магов, — сказал я в спину. — Как поступать, что нужно, сколько стоит дорога. Она разрешила приходить и читать. Сколько хочешь.

Лиза остановилась.

Не обернулась. Просто остановилась.

Дальше я собирался сказать вторую фразу.

Она была готова заранее и звучала так: «Тропы за это». Ровный обмен, всё названо своими словами, никто никому не должен и никто ни о чём не догадывается.

Я открыл рот и не сказал её.

Если назвать условие — станет платой. Плата не сработала в прошлый раз.

Мысль пришла холодная и совершенно ясная, как все полезные мысли последнего времени.

Названное условие — это цена. Неназванное — это... что-то другое. Я не знал, как это называется, но точно знал, что от него она не покраснеет и не скажет «я тебе что».

А получить своё я смогу и потом. Просто позже и не словами.

— Всё, — сказал я. — Я к отцу.

И пошёл мимо.

Она обернулась, когда я был уже шагах в пяти.

— Эй.

Я остановился.

— Ты ей сказал? Про меня?

— Нет.

— А она не спросит?

— Спросила. Я не назвал.

Лиза стояла и держала корзину двумя руками перед собой.

Уши у неё были красные.

— Почему?

Правильного ответа я не знал, поэтому сказал настоящий.

— Потому что это не моё, чтобы рассказывать.

Она молчала.

Я подождал ещё немного и пошёл дальше, и на этот раз она меня не окликнула.

* * *

На четвёртый день Лиза пришла к нашему забору.

Я как раз домахивал, и на этот раз довёл движение до конца, прежде чем обернуться.

Она стояла у калитки — одна, без мелких, без корзины.

— Завтра, — сказала она. — С утра. Возьми мешок побольше и что-нибудь на ноги, там мокро.

— Хорошо.

— И не отставай.

— Не буду.

Она уже развернулась, но остановилась.

— Двенадцать свои себе оставь.

— Ладно.

Лиза постояла ещё чуть-чуть, будто хотела добавить что-то ещё.

Не добавила и ушла.

Я вернулся во двор и поднял меч.

Сработало.

Я честно попробовал понять, что именно сработало, — и не смог разложить это до конца.

Содержание было то же самое: я даю ей то, что ей нужно, она даёт мне то, что нужно мне. Ни одна из величин не изменилась.

Изменилось только то, что во втором случае я не назвал вторую половину вслух.

Форма.

Странная переменная. Она ничего не весит, ничего не стоит и при этом переворачивает весь расчёт.

В прошлой жизни я бы сказал, что это иррационально, и на этом успокоился.

Здесь мне это стоило трёх дней и одного разговора у колодца, и слово «иррационально» ничего не объясняло.

Значит, это не иррационально. Я просто не вижу, из чего оно складывается.