Живой счёт. Некоторые люди полезны

— Нет.

Она помолчала.

— Восемь лет, Артур.

— Восемь.

— Я приехала.

— Я заметил.

Створка скрипнула — он перенёс вес.

— Я не звал тебя не приезжать, — сказал отец. — Я просил другого.

— Я помню, о чём ты просил.

— Тогда ты знаешь, почему я не спрашиваю.

Дальше они не сказали ничего.

Али первой пошла обратно к столу. Артур остался у ворот и закрыл створку — сначала одну, потом вторую, и вторая шла туго, и он подналёг.

За семь лет я ни разу не видел, чтобы наши ворота закрывали на ночь.

* * *

Али села за стол.

Она сидела одна, и правая рука лежала на коленях, повёрнутая ладонью вверх. На столе перед ней стояла кружка, к которой она не притронулась.

Я подошёл.

— Ты не ответил, — сказала она.

— Не успел.

— Отвечай теперь.

Я подумал.

Красиво — это сказала бы Лиза. Она уже сказала, и повторять смысла не было.

— Сколько это стоило?

Али подняла голову.

— Что?

— Ты сидишь. Все убирают, а ты сидишь.

Она посмотрела на меня внимательнее, чем смотрела весь вечер, включая утро с шаром.

Потом взяла кружку левой рукой.

— Меньше, чем кажется, — сказала она. — И больше, чем нужно.

Она отпила.

— Иди спать, Алекс. Тебе семь лет.

Это был не ответ.

Но ответы у неё сегодня выходили именно такие: сказано вслух, а спросить дальше не за что.

* * *

Подарки лежали на краю стола, где я их сложил.

Перчатки.

Три книги.

Нож в коробочке.

На шее висел амулет Марна.

До сегодняшнего дня моим были палка, миска и одеяло.

Я стоял и смотрел на них, и в этом было что-то неправильное, чего я сразу не назвал.

Потом назвал.

Никто не подарил игрушку.

Никто не подарил сладости.

Никто не спросил, чего я хочу сам.

Вещи выбирали разные люди, и ни один не повторился — а годились они все для одного и того же. Для того, что начиналось завтра.

Учиться. Ходить за травами. Махать мечом. Стоять правильно. Написать, если станет совсем плохо.

Занятия через три дня. Тренировки — после праздника, а праздник кончился час назад.

Раньше у меня были все дни, и я тратил их на палку, потому что больше было не на что.

Теперь на них стояла очередь.

Я собрал вещи со стола.

Перчатки велики на два пальца. Книгу Софии я открою завтра. Книгу Хада — тоже завтра, и её лучше открывать так, чтобы не спрашивали, что я в ней разглядываю.

У всех на меня свои планы, и планы у всех разные.

Значит, нужен ещё один.

Свой я составлю позже — сначала надо узнать, из чего его вообще собирают в этом мире. В прошлый раз я не составил никакого и прожил по чужому до самого конца.

В доме кто-то двигал стул.

Я взял всё в охапку и пошёл к двери.

* * *

У себя я разложил их на полу, потому что на лавку они не помещались.

Место у меня было одно — угол между лавкой и стеной, куда влезали миска и свёрнутое одеяло. Раньше этого хватало. Палка стояла во дворе и в комнату не заходила ни разу.

Три книги легли стопкой и заняли половину угла.

Коробочка с ножом встала сверху, потому что на пол её ставить не хотелось. Перчатки я положил рядом и повернул накладкой вверх, чтобы утром сразу увидеть, какая правая.

Амулет я снял и подержал в руке. Дерево остыло, пока я стоял во дворе, и стало обычным.

Получилось две стопки и одна вещь отдельно.

Я посмотрел на это и ещё раз подумал, что за весь день ни одну из них не выбрал.

За стеной Нири что-то сказала, и Артур ответил коротко. Слов я не разобрал — только то, что второй раз она не переспросила.

Я лёг.

Рука ныла с самого низа, от кисти, — за вечер она успела дойти и туда.

Завтра он поведёт меня на охоту. Или не поведёт и скажет, что сначала нужно другое. Я не знал, чего жду; знал только, что впервые за семь лет жду не следующего утра во дворе.

Семь лет назад я решил, что проживу эту жизнь иначе. Что означает «иначе», я тогда не понял и отложил, потому что времени было много.

Времени, оказывается, не так много.

Я закрыл глаза и стал вспоминать по порядку всё, что услышал за два дня.

Начал с плетунов.

Глава 7. Первое утро.

Я проснулся ещё до рассвета.

За окном только начинало сереть. В доме стояла особая тишина — такая бывает после большого шума. Ещё вчера здесь смеялись, спорили и двигали стулья, а теперь было слышно, как в камине потрескивают угли.

Со двора доносился знакомый звук.

Короткий свист. Пауза. Снова свист.

Отец уже тренировался.

Я оделся и вышел из комнаты. В гостиной пахло вчерашней едой и погасшими свечами. Вымытая посуда стояла ровными стопками — мать, видимо, закончила уборку далеко за полночь.

Во дворе было прохладно. Трава потемнела от росы.

Артур стоял между крыльцом и деревом. Меч в его руках двигался медленно и спокойно — так он обычно заканчивал тренировку, а не начинал её.

Праздничный стол уже был разобран. Стулья составлены у сарая.

Как будто ничего и не было.

Я посмотрел в сторону ворот.

Пусто.

Ни огромной чёрной лошади. Ни кормушек. Даже примятая трава у столба, где она простояла два дня, успела подняться.

— Тётя Али уехала?

Артур закончил движение и только потом обернулся.

— Ещё вчера.

— Ночью?

— Это её время, — пожал плечами отец.

Я ещё раз посмотрел на пустое место у ворот.

Она не попрощалась. И, если подумать, единственная из всех гостей ничего не подарила.

Зато вчера утром был тот шар.

Который она так и не объяснила.

Артур убрал меч в ножны и оглядел меня с головы до ног.

— Раз уж встал — начнём.

Я не ответил сразу.

Четыре года — это около тысячи четырёхсот утр во дворе с палкой. За тысячу четыреста утр я успел много раз представить, как он это скажет.

Он сказал короче.

— Мне взять палку?

— Она тебе больше не понадобится.

Он кивнул на ворота.

— Видел поваленное дерево у поворота дороги?

— Видел.

— Туда и обратно. Десять раз. Я скажу, когда хватит.

Я посмотрел на него.

Потом на ворота.

Потом снова на него.

— А... меч?

— Меч от тебя никуда не денется, — Артур сел на лавку у стены. — Сначала посмотрим, что у тебя есть, кроме палки.

Первый круг дался легко.

Второй тоже.

На третьем воздух стал густым. Ноги отяжелели, а дорога до поворота будто выросла вдвое. К пятому кругу я уже не бежал — переставлял ноги, стараясь не считать, сколько осталось.

Палкой я мог махать полдня.

А обычный бег закончил меня за несколько минут.

Выходит, это совсем разные вещи.

В прошлой жизни я не бегал вовсе — годы за столом и экраном.

Это тело росло иначе. А махи палкой развивают только то, что машет.

На седьмом круге Артур поднял руку.

— Хватит.

Я остановился, упёршись руками в колени. Двор медленно покачивался.

— Ты сказал... десять.

— Сказал. А ещё сказал, что скажу, когда хватит.

Он протянул мне ковш с водой.

— Запомни оба.

Вода была ледяной и удивительно вкусной.

— Я могу ещё.

— Можешь, — легко согласился отец. — А завтра не сможешь встать. Ты так уже делал. Помнишь, чем закончилось?

Я помнил.

День перед праздником. Руки, отказавшиеся поднять палку ещё до заката.

— Сила приходит не тогда, когда падаешь без ног. А когда назавтра встаёшь и делаешь столько же.

Он забрал пустой ковш и ушёл в сарай.

Вернулся с деревянным мечом.

— Держи.

Меч лёг в руку непривычной тяжестью. Свежевыточенное дерево, гладкая рукоять, простая гарда. Размер — точно под мою ладонь.

Такой не сделаешь за вечер.

«Лучше быть готовым заранее. Это хорошая привычка».

Отец готовился к этому дню давно.

Я встал на привычное место. Взял меч так, как привык брать палку.

— Покажи, что намахал.

Первая связка. Та самая, подсмотренная из окна много лет назад.

Артур смотрел молча. Без одобрения и без насмешки — так смотрят на работу, которую предстоит принимать.

Потом подошёл.

— Замри.

Он присел рядом и начал молча переставлять мои пальцы. Один. Второй. Развернул кисть. Опустил локоть.

— Держишь, как топор. Так дрова рубят.

Хват сразу стал чужим.

Меч, который только что лежал в руке как влитой, вдруг перестал слушаться.

— Так неудобно.

— Правильно, — спокойно сказал отец. — Неудобно. Привыкай заново.

Взмах.

Клинок вильнул в сторону.

Ещё взмах.

Снова.

Как в самый первый день.

Годы утренних тренировок во дворе. И, выходит, всё это время я закреплял ошибку.

Само — не значит правильно.

Неприятная мысль.

В прошлой жизни я всегда учился сам и был уверен, что этого достаточно. «Сам разберусь, когда понадобится». Видимо, у этого способа с самого начала была цена.

Просто раньше никто не переставлял мне пальцы.

Артур ещё какое-то время молча наблюдал за моими взмахами.

— Кисть уже не гуляет, — вдруг сказал он. — Быстро привыкаешь.

Он подошёл и положил ладонь мне на голову.

— Хорошее начало.

Всего два слова.

Но махать почему-то стало легче.

К концу тренировки правая ладонь горела. Новый хват тёр совсем в других местах: у основания пальцев кожа покраснела и вздулась.

Артур глянул на мои руки.

— Перчатки Вика где?

— В комнате.

— Завтра надень.

Он поднялся с лавки.

— Вик в таких вещах не ошибается.

«Через пару седмиц ты на них молиться будешь».

Похоже, Вик с самого начала знал, что именно мне предстоит.

За завтраком мать поставила передо мной кашу, посмотрела на мои ладони и перевела взгляд на отца.

— В первый же день?

— Он сам встал до рассвета, — невозмутимо ответил Артур.

Нири покачала головой. Потом молча поставила рядом с моей миской маленькую глиняную баночку.

— Мазь. На ночь вотри.

Пахла она горько и незнакомо.

Из лечебницы? Или Нири сама делает... Ещё один вопрос.

— Скупщик опять поднял цену на магорганы с нижних этажей, — сказал Артур, отодвигая пустую миску. — Второй раз с прошлой недели.

— Насколько?

— На треть.

Нири на мгновение перестала разливать отвар.

— Из-за прилива?

— Из-за него всё, — отец пожал плечами. — Пока снизу поднимаются, вниз никто не ходит. Товара нет — цена растёт.

— А Хад что говорит?

— Что торопиться некуда. Прилив сам покажет, когда его ждать.

Дальше они заговорили о починке забора, и я перестал вслушиваться.

Магорганы.

Это слово я слышал на празднике — от деда. Тогда оно прозвучало между делом, как что-то очевидное для всех. Теперь чуть яснее: их добывают внизу, ими торгуют, и цена растёт, потому что вниз никто не ходит.

Что это такое — по-прежнему неизвестно.

Я мысленно добавил слово в список.

Список рос быстро. Магия. Звёзды. Круги. Демоны. Подземелье. Прилив. Теперь ещё магорганы.

Дом дал мне всё, что мог.

Дальше нужны другие источники.

Послезавтра — занятия у Софии. Посмотрим, на сколько вопросов она готова отвечать.

* * *

Дом Софии встретил меня запахом сушёных трав и чем-то кисловатым — наверное, чернилами.

В комнате для занятий стояли три низкие скамьи. Всю дальнюю стену занимала тёмная доска, исписанная рядами белых знаков.

Кроме нас, никого не было.

— Остальные приходят после обеда, — сказала София, заметив мой взгляд. — Сначала я хочу понять, с чего начинать с тобой.

Она положила передо мной деревянную дощечку, залитую воском, и тонкую палочку.

— Помнишь книгу, которую я подарила?

— Листал.

— И как?

— Буквы запомнил. Не все звуки понял.

София моргнула.

— Запомнил... сколько?

— Все. Их же тридцать две. Это немного.

Несколько мгновений она смотрела на меня.

Потом рассмеялась — легко, как тогда, у крыльца.

— Что ж. Азбуку мы прошли быстрее, чем я рассчитывала.

Скрывать память смысла нет.

Быстро учащийся ребёнок — повод для родительской гордости, не для подозрений.

Прятать стоит не способности. Прятать стоит то, что нельзя объяснить из-за возраста.

Дальше пошли звуки и слоги.

Читать оказалось проще, чем писать. Пальцы, сбитые утренним мечом, слушались плохо, и знаки выходили кривыми, словно их выцарапывала курица.

К концу занятия я всё-таки вывел на воске своё имя.

Криво.

Но читаемо.

— Для первого раза очень хорошо, — София посмотрела на дощечку. — Обычно на буквы уходит месяц.

— А что после букв?

— Слова. Потом простые тексты.

— А после текстов?

Она чуть наклонила голову.

— А чего ты хочешь после текстов?

— Всего.

Я подумал и уточнил:

— Всего, что записано.

София рассмеялась.

— Тогда учись быстрее. Само себя оно не прочтёт.

— А много в деревне записанного?

Вопрос, кажется, застал её врасплох.

Она задумалась. По-настоящему, не для вида.

— У меня — полка. У Марна в храме — ещё одна. У целителя свои записи, но это по ремеслу...

Она развела руками.

— Пожалуй, всё.

Две полки.

На всю деревню.

Теперь понятно, почему здесь учат разговорами.

Я посмотрел на доску, исписанную рядами знаков.

Сначала — научиться читать.

А где брать то, что читать, — вопрос следующий.

Список пополнился ещё одним пунктом.

Ещё через два дня пришла очередь храма.

Внутри было прохладно и пусто. Утренний свет лежал на каменном полу широкими полосами. У дальнего окна пожилая женщина перебирала сушёные травы — кажется, та самая, что в день моего семилетия читала здесь книгу.

Марн вышел из бокового прохода. Выглядел он так, будто его в очередной раз оторвали от работы.

И будто он этому рад.

— А, Алекс. Пойдём. Разговаривать удобнее сидя.

Мы сели на скамью у окна.

И чему учит священник? Молитвам? Правилам?

Если правилам — несложно. Выучить правила и соответствовать им я умел всегда.

— Ну, как тебе первые дни второго семилетия? — спросил Марн.

— Устаю.

— Честно, — одобрительно кивнул он. — Кстати, ты ведь уже слышал это. Второе семилетие. Знаешь, что оно значит?

— Что мне исполнилось семь?

— И это тоже.

Марн откинулся на спинку скамьи.

— Первые семь лет человек живёт беззаботно. Играет, растёт и ни за что не отвечает. Вторые семь — учится. Чтению, счёту, ремеслу, оружию — каждый по своей дороге. А третьи семь — становится на ноги. Своё дело, свой дом, своя семья.

— А потом?

— А потом человек считается состоявшимся и живёт, как сам решит. — Марн развёл руками. — Так заведено у людей с давних времён.

Я мысленно отметил это «у людей».

Похоже, где-то заведено иначе.

Пока — в список.

— То есть у меня начались учебные семь лет, — сказал я. — Поэтому учителей сразу трое?

— Поэтому, — согласился Марн. — София научит тебя тому, что люди знают. Отец — тому, что люди умеют. А я...

Он на мгновение задумался. Было похоже, что этот вопрос он каждый раз решает заново.

— Скажем так. Я буду задавать вопросы.

— Какие?

— Например, такие. Чем взрослый отличается от ребёнка?

Если бы он знал, кому задаёт этот вопрос.

Правильный детский ответ лежал где-то между «ростом» и «взрослым можно всё». Я выбрал средний путь.

— Взрослый сам отвечает за свои дела?

— Хм.

Марн посмотрел на меня чуть внимательнее, чем мне хотелось бы.

— Многие взрослые ответили бы хуже.

С ответами при нём стоит быть осторожнее.

— И ещё один, потруднее. На него не отвечай — просто подумай до следующего раза.

Он поднялся со скамьи.

— Учиться человек может всю жизнь. А жить беззаботно — только первые семь лет. Почему же тогда почти никто не жалеет, что детство заканчивается?

Вопрос показался простым.

Потом я попробовал ответить.

И понял, что все ответы, которые приходят в голову, отвечают на какой-то другой вопрос.

Уже на выходе я обернулся.

Аарн смотрел со своего места спокойно, одной рукой приглашая подойти, другой указывая куда-то вперёд.

В руках у него была раскрытая книга.

Не меч. Книга.

Для веры, которая велит учить детей, — очень последовательный выбор.

Чему именно учит Марн, я так и не понял.

Но вопросы у него оказались интереснее, чем я ожидал.

К концу недели дни выстроились в распорядок.

Подъём до рассвета. Бег до поваленного дерева, пока отец не скажет «хватит» — с каждым днём он говорил это чуть позже. Потом деревянный меч. Новый хват, медленные взмахи, один за другим, будто я снова учился с нуля.

Потом отец уходил — с отрядом, к подземелью. А я шёл к Софии, царапал воск, читал по слогам. Раз в несколько дней — храм и вопросы Марна, на которые не находилось быстрых ответов. Вечером — мазь на ладони и книга при свече, пока мать не прогоняла спать.

Перчатки Вика я больше не снимал. На третий день стало ясно: без них я не продержался бы и половины тренировки.

Молиться на них я пока не молился.

Но было близко.

Тело болело всё время. Не резко — ровно, фоном. К этой боли оказалось неожиданно легко привыкнуть.

Её можно было считать.

Вчера — семь кругов. Сегодня — восемь. Вчера клинок вильнул на каждом третьем взмахе. Сегодня — на каждом пятом.

В прошлой жизни всё важное происходило у меня в голове. Запомнить, сопоставить, найти шаблон — этого хватало почти всегда.

Здесь так не работало.

Нельзя запомнить восьмой круг.

Его можно только пробежать.

Это раздражало.

И почему-то успокаивало.

Всё, что в той жизни доставалось без усилий, в итоге ничего не стоило.

Посмотрим, чего будет стоить то, что без усилий не даётся вообще.

Перед сном я добавил в список ещё два пункта.

Узнать, что такое магорганы.

И напомнить Артуру про охоту.

Он обещал.

Глава 8. Охота.

Про охоту я напомнил на девятый день.

Не прямо. За ужином спросил, в какое время года зверь ближе к деревне.

Артур поднял взгляд от миски и подержал его на мне чуть дольше, чем требовалось.

— Через три дня, — сказал он. — Если встанешь.

— Встану.

— Посмотрим.

Нири поставила кувшин на стол и ничего не сказала.

Но утром следующего дня рядом с моей постелью появились сапоги.

Не мои. Меньше сапог Артура, больше моих старых — кожа мягкая, разношенная, с новыми шнурами. Чьи-то, перешитые под меня.

Заранее.

В этом доме всё делалось заранее и никогда об этом не говорилось.

* * *

Выходили затемно.

Артур собирался во дворе, разложив вещи на лавке, и я стоял рядом и смотрел, как он их убирает.

Нож на пояс. Моток тонкой верёвки. Плоская фляга. Кусок вощёной ткани. Плоский серый камень, обмотанный тряпицей, — точило.

Меч он снял со стены последним.

Тот самый, с которым выходит во двор каждое утро. Не другой, не запасной.

— А лук?

Артур поправил перевязь.

— Не моё.

— Совсем?

— Совсем.

Он сказал это ровно, как говорят про погоду, и больше ничего не добавил.

В сарае, шагах в двадцати отсюда, на отдельном стенде стоит белый лук с тремя красными камнями.

Он там стоит всю мою жизнь. Ни царапины, ни пылинки.

— Держи.

Он протянул мне холщовый мешок. Внутри оказалась лепёшка, завёрнутая в тряпицу, и моток той же верёвки.

— Это всё?

— Это твоё. Остальное на мне.

Из дома вышла мать. В одной руке — второй свёрток, в другой — моя старая куртка, зачем-то с новой заплатой на локте.

Она присела и сама застегнула мне ворот. Так, как не делала уже года два.

— Не отставай, — сказала она.

— Не буду.

Нири помолчала.

Потом добавила — ровно, буднично, будто напоминала про вымытые руки:

— И не смотри туда, куда ставишь ногу. Смотри дальше, чем идёшь.

Я поднял на неё глаза.

Она уже выпрямлялась и поправляла рукав.

За спиной у меня звякнула фляга — отец закрепил её на поясе и на мгновение остановился. Совсем ненадолго. Потом пошёл к воротам.

Откуда Нири знает, как ходят по лесу?

Я посмотрел в сторону сарая.

Потом добавил это к списку и пошёл за отцом.

* * *

Поля закончились быстро.

Дальше начиналась полоса кустарника, потом редкие берёзы, потом — лес.

Он оказался совсем не таким, каким выглядел от деревни. Издалека это была ровная тёмная стена. Внутри стены никакой не было: деревья стояли просторно, между ними лежали пятна света, и идти можно было почти куда угодно.

Это и оказалось первой проблемой.

Отец остановился шагах в двадцати от опушки.

— Правило первое. Идёшь за мной. Ставишь ногу туда, куда поставил я.

— Почему?

— Потому что я вижу, куда ставлю.

Он двинулся дальше, и я пристроился следом, стараясь попадать в его след. Получалось плохо: шаг у него был длиннее, и приходилось то тянуться, то семенить.

К третьей сотне шагов я перестал думать о ногах. Они сами нашли, как.

— Правило второе. Ветер.

Артур поднял руку и подержал ладонь раскрытой.

— Всегда знай, откуда он. Зверь тебя не увидит и не услышит. Учует.

Я тоже поднял ладонь.

Ничего не почувствовал.

Отец сорвал сухой лист, растёр между пальцами и выпустил труху. Она ушла влево и вниз.

— Понял?

— Понял.

Это было просто. Даже приятно просто — как задача, у которой один ответ.

— Правило третье. Лес шумит.

Я прислушался.

Он и правда шумел. Не ветром — птицами, шорохом, чем-то мелким в подлеске, скрипом наверху. Постоянный ровный звук, который я до этого принимал за тишину.

— Когда он замолкает — стой. Не беги, не оборачивайся. Стой и слушай.

— А если не замолкает?

— Тогда, значит, самое опасное здесь — ты.

Он сказал это без улыбки.

Я обдумывал это шагов сто.

Лес слушает сам себя и сообщает о каждом, кто в нём есть. Птицы замолкают не потому, что боятся, а потому что кто-то вошёл в их круг. Тишина — не отсутствие звука, а сообщение.

Система. Довольно изящная.

— Правило четвёртое.

Артур остановился и обернулся.

— Говори всё, что видишь.

— Всё?

— Всё. Сломанную ветку. След. Помёт. Птицу, которая села не туда. Не разбирайся — говори.