Банкет в Блитве

Перед путаницей самых разнообразных, мелких, на первый взгляд незаметных, но ответственных обязанностей Пороховского в последнее время охватывали все более мрачные ощущения, что его сознание слабеет, размягчается под давлением огромного количества неприятнейших вопросов и что в липкой смеси грязи, крови, убийств и грязной дури он чувствует себя все отвратительнее, как больной в пропитанной потом рубашке, что сердце у него бьется все тревожнее, лихорадка постепенно проникает в мозг, и зрение слабеет. Было время, когда жизнь протекала при столь перегруженном распорядке дня, что на сон ему оставалось только пять-шесть часов, и он лихорадочно метался от одних высочайших обязанностей к другим, так что не оставалось ни секунды для бесплодных размышлений о глупости и бессмысленности жизни «как таковой». Тянул воз проблем, как запряженная кляча. Облетел пять-шесть европейских столиц с так называемой дипломатической миссией, совещался с европейскими ростовщиками и государственными деятелями от Стокгольма до Лондона, в Париже провел сумасшедшую, пьяную весну с глупой, но таинственной девицей Долорес де Жанейро, целыми ночами изнывал в снобском обществе Ингрид, строил церкви с епископом Армстронгом, с ним же отправился в замок Гандольфо[95], с ним же был принят в Ватикане государственным советником, с Кавалерским и его компаньонами покупал подводные лодки, плавал на Шпицберген на «Блитвании», новейшем блитванском эсминце водоизмещением в четыре тысячи тонн, но все это наскучило ему до степени отвратительнейшего пресыщения, до усталости, до физического омерзения. Прав Бонавентура Балтрушайтис! Всё в Бурегарде пустой звон, как от жестяной игрушки!

Что вообще значит покупать «гочкисы», «роллс-ройсы», «пежо»? Золотой дождь пролился сегодня на некоторых достойнейших, особенных избранников Фортуны, а он под этим каскадом цехинов зевает от скуки. Выпивается тридцать третья чашечка кофе, выкуривается семьсот семьдесят седьмая сигарета. Вот он едет ночью в первоклассном, роскошном спальном вагоне, рядом с ним храпит «двадцатитрехлетняя» красотка Долорес де Жанейро, а ведь было время, когда он думал, что под ее soutien-gorge[96]найдет какой-то особенный, исключительно сочный персик. Но под этими драгоценными корсетами и лифчиками всегда одно и то же: трухлявый мешочек теплого, подгнившего марципана, сладковато пахнущий сеном, корицей, духами Houbigant, а потому ему надо бриться специальной бритвой, делать массаж особым одеколоном, есть исключительно бифштексы, поджаренные на угольях. Надо потеть время от времени в неудобных положениях, а все заканчивается влажным и убогим естеством, похожим на детское мочеиспускание. Все, в сущности, сводится к одному – императиву пищеварительных органов. Сто тридцать семь километров за пятьдесят три минуты вчера на анкерсгаденском шоссе, а сегодня после полудня – Армстронг со своим новым кафедральным собором, Раевский с памятником, специальный реферат шефа блитванской полиции Канторовича о новой попытке заговора на блатвийской границе, а позднее – вечер Скрипника у госпожи Ингрид, доклад генерального директора и управляющего Народным банком господина Маймонидеса о состоянии валютных запасов у его личных депозиторов в Амстердаме и Цюрихе, выплата Лондону фактически семипроцентного государственного блитванского займа, нерешенная проблема с Долорес де Жанейро, которая сегодня уже нахально, можно сказать вызывающе, «юридически» мотивирует свое требование «отступных», книга Жюля Дюпона о беседах с Ним как диктатором Блитвы о блитванском вопросе, возможная покупка подводных лодок в Лондоне, новые автоматические пулеметы для его личной охраны, бригады chevau-léger[97], ожидают отправки в Пльзене, конкурсы, избрание этой обезьяны Раевского президентом Республики, вопрос новой и так называемой фундаментальной парламентаризации блитванского политического устройства, ночные прогулки, собаки, доги, охрана, перекличка ночных постовых, бесконечно длинные ночи, одним словом, бурегардское заточение без шансов выхода на волю. При всем том, и сверх того, у него шатаются зубы, шатается левый клык, шатаются коренные зубы, шатаются нижние два средних резца, весь череп расшатался, Блитва шатается, международное положение совершенно неясно, здоровье в последнее время вообще проявляет огромную массу недостатков, со слепой кишкой что-то происходит, гланды у него гноятся, нервы сдают, кислота скапливается в суставах, и эти мерзкие зубоврачебные кресла, это неделикатное врачебное ощупывание, эти таинственные господа эскулапы, нашептывающие ему неуклюжие фразы о кровяном давлении, о крайней необходимости отдыха, о возможной операции на слепой кишке, о диете, о курении, о виски, о язве желудка, о гормонах, о витаминах, – все превращается в пустословие, вся эта чушь накапливается до невероятных размеров, а позади всего этого стоит хладнокровный и высокомерный отец Бонавентура Балтрушайтис, который его так затрепал своим назойливым красноречием, что Пороховский чувствует – сегодня у него уже нет сил вышвырнуть в дверь этого надоедливого, навязчивого монаха. В окружающей его скучной и мрачной глупости, в убийственной пустоте вокруг этот колоритный доминиканец сделался для него повседневной потребностью, и, слушая полусонно непрерывное журчание слов Балтрушайтиса, Пороховский ощущает, как доводы Бонавентуры снимают напряжение и как рисуемые им картины приносят приятное облегчение, не замечая, однако, что этот призрачный бальзам становится потребностью для его растравленной, ранимой души, потребностью, возрастающей с каждым днем.

И с Паскалем его познакомил отец Бонавентура, и все более глубокое и мрачное отвращение Пороховского к своему окружению объяснимо, по Паскалю, мощным и возвышенным светом спокойного и благородного мозга, который пробился к своему Богу в одиночестве по-рыцарски; читая Паскаля, он распорядился, чтобы на пергаментном абажуре настольной лампы в библиотеке написали красно-черным стилизованным готическим шрифтом знаменитую фразу Паскаля о безнадежном одиночестве и о смерти человека в уединении:

Nous sommes plaisants de nous reposer dans la societé de nos semblables; misérables comme nous, impuissants comme nous, ils ne nous aideront pas; on mourra seul. Il faut donc faire comme si on était seul![98]

«Насколько это интеллигентнее, чем Скрябин, любимец Ингрид! Чем ее Матерь Божия Остробрамска, перед которой по ее распоряжению горничная Ольга обязана зажигать лампаду. Чем вся эта лирическая, академическая, литературная банда Ингрид в ее дурацком салоне в стиле Людовика Пятнадцатого с господином Дюпоном во главе, о котором Георгис упорно утверждает, что он наверняка находится на чьей-то службе! Пaскаль говорит, что человек умрет совершенно одиноким под звездами, и это единственная достоверная истина! А Бонавентура Балтрушайтис верит в возможность достижения жизненного совершенства под божественным покровительством. Конечно, без воров, без танцулек, без банкетов, без подарков и виски, без коней и коневодства и без “пежо”! А Долорес?»

Долорес казалась ему единственной женщиной, которую он искренне, непосредственно, чувственно, телесно пожелал, но все это так быстро превратилось в самую обыкновенную, банальную, бордельную, плотскую пресыщенность. Как, в сущности, мало может подарить женщина человеку! «Женщины беспомощны и несчастны, как и мы, женщины не могут нам помочь», – хорошо сказал Паскаль. «Человек умрет совершенно одиноким!» К чему тогда это жалкое занятие – сопливить простыни в отелях с женщинами? Женщины продажны, отвратительны, смешны, с этими балаболками повторяется всегда одно и то же – обнюхивают мужские штаны, присаживаются на корточки, становятся на колени, подмигивают, возятся с резиновыми подвязками, тают под человеком, как устрицы, и потом это собачье оживление пищеварительных отверстий, это жалкое бормотание возле ночного горшка, и все в итоге завершается чеками в Crédit Lyonnais. Все это более или менее дорого оплаченная государственная блитванская тайна, а ведь могло бы быть и великолепно, романтично, как у гимназистов, при лунном свете на каком-нибудь швейцарском озере, ясной летней ночью, когда вдали сверкают ледники. Долорес играла роль молодой, горячей, веселой, влюбленной, невинной девушки, а сама, в сущности, была самой обыкновенной утонченной блудницей, неприкрытой, мерзкой спекулянткой, которая сейчас его по всем правилам шантажирует, так что Георгис, должно быть, прав, говоря, что она с самого начала была агентом иностранной службы! Зачем только ее изобразили на блитванских банкнотах в тысячу леев? Какая непростительная глупость! Георгис (как всегда) в каждом человеке видит агента, но это совсем неплохо, если правильно посмотреть. Невинными и непосредственными могут быть только дети. Малышка Сольвейг, единственная дочь бурегардского мастера-садовника Моргенса, ученица шестого класса гимназии, вот вам, например, действительно невинный, смешливый, веселый ребенок! Он уже сказал Георгису, что ему эта малышка необычайно нравится, и было бы хорошо послать ее в Париж в какой-нибудь институт за его счет, как его воспитанницу! Но ему Георгис ответил, что это у него первый признак старения! Георгис кретин! Почему бы не послать крошку Сольвейг в Париж за его счет? Поехала бы малышка Сольвейг Моргенс в какой-нибудь французский кармелитский институт, а он бы на Пасху приехал к ней. Боже мой! Семнадцатилетняя женщина, ну разве такого не бывало на свете? А телом малышка уже не ребенок! Бедра у нее уже раздались вширь, могла бы рожать. Молодой, здоровый жеребеночек! Укутал бы он эту маленькую, раненую, окровавленную серну в теплый плед, положил бы ее в вагоне рядом с собой на черный бархат и очистил бы ей апельсин, чтобы не плакала. Боже мой, в крови начинается любовь, без крови нет ничего в жизни!

А так, сиди тут в потемках, теряй время с Бонавентурой Балтрушайтисом и стреляй зайцев и оленей по блитванским болотам! Три тысячи зайцев убил он этой осенью, около двухсот семидесяти оленей и двадцать семь кабанов! А Бонавентура Балтрушайтис убеждает его, что еще не родился человек, который бы осуществил свой жизненный план на этом свете, не веря в Бога. Он признался монаху, что ощущает неодолимую, искреннюю, горячую, глубокую телесную потребность оплодотворить этого маленького невинного ребенка, а отец Бонавентура высокомерно рассмеялся, как смеются люди, когда им ставят в пример работу, которая не столь уж прибыльна, чтобы вскружить голову духовного пастыря-рутинера своими возможностями, но и не совсем зряшная, чтобы о ней не проговорить ни слова.

В конце концов, все в руце Господней! Маленькая Сольвейг хорошо упитанная, богобоязненная девочка, а Пороховский живет со своей супругой в свободном гражданском браке; в мире действительности, с точки зрения отца Бонавентуры на законоположение о браке, реально существует только святыня таинства бракосочетания. В этом отношении, по его неотомистскому мышлению, на пути достижения целей Пороховского нет никаких особенных, непреодолимых земных препятствий.

– Видите ли, Ваше Превосходительство, тот высочайший, абсолютно сверхъестественный, то есть, безусловно, сверхчеловеческий Сущий над нами, тот сплав всех проявлений разнообразных и непохожих друг на друга земных событий, та сила всевышней Воли над нами, то небесное проявление всевышнего Разума и всевышней Интеллигентности, то свято-таинственное, неземное понятие, которое безымянно и неизречимо, неопределенно и непостижимо в своей бесконечной Премудрости, то, что невозможно охватить взглядом, потому что оно ярче зрения, «hic non videri potest: visu clarior est; nec comprehendi: tactu purior est; nec aestimari: sensibus maior est, infinitus, immensus et soli sibi tantus quantus est notus»[99]. Итак, это именно тот государь над государями, Ваше Превосходительство, которого ученый Лейбниц весьма удачно определил как государя всех личностей и всех интеллектуальных субстанций. Он chef de toutes les personnes оu substances intellectuelles, comme le monarque absolu de la plus parfaite cité on république[100], и если Ему в Его Провидении будет угодно именно эту молодую, прелестную, богобоязненную девочку употребить в качестве средства, чтобы Ваше Превосходительство обратилось чистым сердцем под Его мудрое Покровительство, тогда мне, как вашему духовному пастырю, как врачу, исцеляющему больные души, блуждающие без Бога и без веры в божественные истины, не остается ничего другого, как вознести хвалу доказательству Его неизмеримой Милости. Если Он так повелел, мы покоримся. Верить нужно не потому, что вера проповедует истину, а потому, что мы почитаем божественный Авторитет, с каким Он объявил свою Волю. В этом смысле все мы должны быть солдатами, которые слепо покоряются приказам Господа.

Наряду со всеми другими болезненными явлениями Кристиана Пороховского стала тревожить и мысль о смерти.

«Все существующее окутано смертью. Она ощущается в каждом биении пульса, и нет уха, в котором бы не шумела пустота смерти, словно в раковине далекое, серое, мрачное море. Смерть путешествует по утробам живых существ, во тьме кровеносных сосудов. Она трепещет в каждом неприметнейшем колебании листочка. Смерть дышит среди вещей и явлений. Она своим мрачным дыханием наполняет все земные и звездные судьбы. Одним словом, Она присутствует, Она здесь, Она рядом с нами! В бурегардском парке, в залах, в коридорах и в этой мрачной, отвратительной библиотеке, Она сидит в плетеном кресле стиля Регентства[101]у камина, меланхолично вглядывается в пляшущий огонь, сигарета у нее дымит спокойно, дым поднимается отвесно, так ровно, будто в комнате никого нет. Издалека, из парка слышен встревоженный собачий лай, трубы плачут в кавалерийских казармах Ярловой башни, абсолютная предвечерняя тишина воцарилась над всем Бурегардом, нигде ни живой души, но Она здесь!»

– Что, в сущности, значит то, что Она здесь?

– Неужели это страх перед Ней?

– Ужас перед неудавшейся жизнью, которая, судя по всему, угасает?

– Почему Она является?

Было некогда время, то самое опасное, кровавое и смертоносное время, когда Пороховский сеял смерть повседневно. Сам охваченный ужасом, он олицетворял собой неизбежную и жестокую Смерть для ближних, но тогда ее в нем не было. А сейчас есть, вот уже год или два Она появляется как страх перед беспорядком в нем самом, перед неизречимым и судьбоносным беспорядком, среди которого может случиться, что он умрет, не совершив ничего для себя на этом блитванском свете, а не исключено (что доказывает и во что непоколебимо верит отец Бонавентура), что там где-то далеко, может быть, все-таки существует другой берег, и когда мы выплывем однажды на другую сторону, мокрые, как окровавленные собаки, тогда нас, может быть, все-таки спросит Некто: в чьей, собственно, крови мы так вымазались и почему? И что же он, Кристиан Пороховский, сможет ответить на такой, бесспорно, логичный вопрос?

В этой адской бездне, в этом (как выходит по всем описаниям) мрачном подземелье, там, где под всем живущим течет холодная, грязная подземная река, которая влечет человека по закону земной последовательности в грязную яму нашей собственной могилы, как такой человек, как Пороховский, мог бы ответить на этот неприятный инквизиторский вопрос? Никак! Это один из тех последних вопросов, на которые нет ответа!

«Единственно, что действительно существует в жизни, – это инстинкт, ибо во всем живущем и заключается жизненная тайна того, что оно еще не умерло. Этот животный инстинкт самосохранения нервно сливается с голосом гармони, плачущей внизу за крепостными стенами, и эта вечерняя песня нищего – единственная жизненная нить, по которой человеческая мысль может вернуться из тьмы в эту пустую бурегардскую комнату, в эту окружающую действительность».

Шаги в коридоре. Это входит Клемент, приносит на серебряном подносе чайник и сигареты, зажигает лампу.

Свет желтым кругом прорезал полутемное пространство библиотеки, и в коричневом густеющем мраке, в сероватой полутьме, в которой ничего не было видно, вдруг появилась вокруг Пороховского масса книг. «Все эти петрарки и аквинские подобны стебелькам в гербарии, увядшим растениям, букашкам, бабочкам и клопам, вложенным между двумя картонками, все эти тациты и сенеки, все они писали книги, а потом умерли, и больше их нет. Ездили они по свету, убивали, взаимно истребляли друг друга, молились Богу, их венчали лаврами на Капитолии, в их честь звонили колокола Aracoeli[102], а сегодня они мертвы. Ныне их мудрость в свиной коже трухлява и источена червями, это заплесневелые, пыльные книжищи бурегардской библиотеки, в сумраке, в Блитве, в ничтожестве, наполненном головной болью и глупыми мыслями, а над всем – дальний голос гармони и дым. И дым. Часы на башне… Блитванские куранты. Семь часов. Аве Мария. Колокол Иезуитского кафедрального собора. Колокола в Блитванене».

«Отлично мы заварили эту блитванскую чорбу[103]! А не слишком ли она кровава? А вдруг мы срубили чуточку больше человеческих голов, чем требовалось?»

Звонят колокола в Блитванене в честь Девы Марии, а Пороховский чувствует, как у него (от сигарет) подгибаются колени; было бы совсем не глупо послушаться совета отца Бонавентуры и помолиться. Но, с другой стороны, снова слышится по-пороховски твердый и разумный голос здорового человеческого разума: «Жизнь самый утонченный ад, и смерть единственная спасительница от этого ада! Если ты убил кого-то, то тем самым сделал ему только услугу! В этой продолжительной бессоннице, что зовется жизнью (которая наполнена кровавым и безумным бдением), Смерть приходит как окончательный сон, и поэтому совершенно нелогично то, что мелет отец Бонавентура, будто смерть все-таки не “окончательный сон” и, напротив, только после этой неприятной телесной процедуры следует настоящее “пробуждение”. Но тогда, согласно этому односторонне образованному и педантичному монаху, получается, будто вся наша телесная и земная жизнь не что иное, как своего рода предвечерье перед главным разбирательством, на котором неотомистски образованный доктор, теологический арбитр будет судить нас по самому неумолимому, это факт, жестокому закону за самые мельчайшие, потаенные, почти невидимые грехи не только в наших скрытых замыслах, но даже в инстинктах!

Бонавентура говорит, что мы только игрушка непонятных, предубежденных и враждебных людям сил в руце Господней! Ну, хорошо! Если мы игрушка в чужой руке, тогда, играя чужими судьбами, мы сами “по себе” не что иное, как что-то мрачное, что зовется мрачным само “по себе”. В смешении непонятных кругов и окружностей, в таинственном переливании мрачных контуров и круговых линий, неизмеримо запутанных понятий, в окружении опасных и мутных беспорядков смерть полковника Пороховского явится не чем иным, как перворазрядной блитванской похоронной церемонией! Два кавалерийских полка, трепетание чадящих факелов, отражающихся в гвардейских касках и кирасах, обтянутые черным крепом барабаны: тра-ра-рара-ра! Шопен: Три-и-и… рара… ра-ра-ра… Тром-тром-то-то! А все, что сверх того, болтливое повторение бессмыслицы. Сойка, выучившая наизусть таинственные слова: “ничтожество”, “спасение”, “вечность”, “звездное небо”, “нравственный закон в нас самих”, “душа”, “моральная ответственность личности”. Какая еще моральная ответственность личности?

“Я” не есть “Я”, как постоянное, непрерывно подобное себе “Я”, которое бы всегда совпадало со своим так называемым “Ячеством”, ибо это проклятое и непостоянное “Я” непрестанно меняется, оно движется, и в своем движении наше “Я” вселяется в другие “Ячества”. Самостоятельное, одинокое, изолированное “Я” представляет собой целые кладбища себя самого, это наше нынешнее, моментальное “Я” бродит по кладбищу Самого Себя, “Я” берет начало только из Себя, “Я” течет, как река в половодье, “Я” – река и источник в одном Лице, “Я” умирает и воскресает каждый день, “Я” притворяется и переодевается, как старая вылинявшая актриса, “Я” непрестанно меняет парики и маски, “Я” питается и испражняется, “Я” расплывается, как тень, “Я” цедится, как никотин, как головная боль, как глупость, как пол, “Я” не осознает себя, “Я” встревоженное, слепое и ясновидящее, сытое и голодное, “Я” катается по земле, как взбесившееся стадо Самого Себя и Своих собственных проклятий, а через все это протекает всемирное множество точно таких же мутных и неясных “Ячеств”, а наше личное, определенное “Я” протекает через бесчисленные другие точно такие же “Я”, и кто в этом сплетении сознаний и судеб может судить, что это именно наше “Я” в одной из своих бесчисленных и совершенно случайных ролей притаилось, сыграло не ту роль или даже убило себя, и именно поэтому “Лично” ответственно за неуспех всего высокоморального спектакля, который сам по себе относится к числу совершенно безвкусных и пьяных блитванских карнавалов! Как раз самое обычное осознание нашего так называемого грешного и субъективного “Я” необычайно убедительно доказывает, что наше земное и грешное “Я” уже столько раз издыхало и в своей ничтожной Субъективной Смерти уже столько раз умерло в Господе, что человек перед судом своей собственной ответственности должен был бы предстать с целым детективным аппаратом, который, подобно самому совершенному английскому паспортному столу, располагал бы всеми необходимыми данными об идентичности Нашей Собственной Личности, ибо что есть человек? Человек не постоянная величина! Человеческая личность состоит из целой оравы самых разных лиц, идентифицировать которых весьма трудно. В каждом человеке его субъект уже испустил дух множество раз, так почему мы обязаны сегодня нести ответственность за все проступки нам уже сегодня совершенно неизвестных, посторонних, далеких и чуждых мертвецов? Раз уж мы сами себя похоронили бесчисленное количество раз, должны ли мы отвечать и за убийство кое-кого, не соответствовавшего нашему субъекту? Разве смерть человеческая не подобна угасанию обычной, ничего не стоящей спички? А погасить спичку – разве это влечет за собой личную моральную ответственность?» С Пороховским происходили в последнее время действительно странные вещи. Понятие Вселенной люди свели к понятию Материи и Энергии задолго до него, и даже пока он еще не родился, в человеческой Вселенной становилось все пустыннее изо дня в день. Не стало добра, не стало, следовательно, и греха, не стало Бога, не стало совести, и вот так постепенно освобожденный от призраков и средневековых предрассудков человек на Земле и во Вселенной остался один, и в своем безбожном одиночестве он для себя великолепно измыслил две-три утешительные истины, и одна из них в этом нордийском болоте называлась Блитвой. Как новое Божество, Блитва для Кристиана Пороховского была настолько утешительным фактором, что он под магией этого сверхъестественного понятия пришел к выводу, что ради Блитвы можно убивать без малейшего угрызения совести, так как блитванское жизненное состояние вокруг него с самого начала было настолько кроваво, что его и представить нельзя было без убийств. Понятие смерти в этом блитванизированном толковании загадок жизни было категорией, не имеющей другого назначения, кроме пополнения статистических данных об отдельных битвах, об отдельных смертных приговорах или тайных умерщвлениях. Путь от рыцарских взглядов Пороховского на мир, от той массы летательных аппаратов, которые он покупал у разных фирм от Глазго до Турина, от того бесконечного количества средств уничтожения, которыми он занимался как неутомимый кочующий приобретатель и которыми набил свои склады от Анкерсгадена и Плавистока до блитваненских арсеналов около Бурегарда, путь к сомнению, подозрительности, раздраженности, путь к болезненной нервозности, вызвавшей возникновение вокруг него моралистических знаков вопроса, словно пресмыкающихся, мерещащихся пропойцам в состоянии белой горячки, путь к тревожным думам о внутреннем, более глубоком смысле этого невроза, путь к тому, чтобы пригласить к себе ученого отца доминиканца Бонавентуру Балтрушайтиса и с этим доминиканцем затеять бесконечные ночные разговоры о бесплодности земной жизни; этот весьма запутанный и, конечно, необычайно неясный путь Кристиана Пороховского к покаянию и к его первой молитве был долгим, но логически открытым, и, следовательно, он развивался как совершенно естественное последствие всего ряда глубоких, на первый взгляд независимых друг от друга причин.

Природа «как таковая» есть не что иное, как определенное количество фактов, среди которых в массе бесчисленных мелочей живет, в конце концов, и человек. Общая сумма этих фактов, движущихся, как мы видим, под солнцем и вокруг разных неизвестных нам солнц, по всей вероятности, огромна, может быть, неизмеримо огромнее того, что мыслимо подсчитать с человеческой точки зрения. Пожалуй, этих фактов действительно невообразимо много, но эта невообразимость все еще не может быть доказательством существования Бога в том смысле, как это утверждает отец Бонавентура Балтрушайтис. Например, клоп под бархатом театрального кресла по отношению к музыке Рихарда Вагнера во втором акте «Тристана и Изольды», по отношению к музыкальному смыслу или художественной ценности партитуры Вагнера находится на несоизмеримо огромной дистанции со своим собственным клоповьим умом, но хотя эта дистанция может быть даже еще больше, чем нам кажется из нашей человеческой перспективы, тем не менее эта разница между клопом и инструментовкой Вагнера все еще не может считаться доказательством существования сверхъестественных явлений в природе. Клоп за обивкой бархатного кресла в опере и партитура Вагнера – свидетельство одной и той же жизненной силы, которая в одном и другом случае действует в неодинаковой степени, но по сути своего содержания не различается совершенно ничем. Нельзя считать невозможным (по логике того же самого допущения), что дистанция между нашим человеческим мозгом и неисчислимыми мирами других солнечных систем несоизмеримо больше, чем между клопом и «Тристаном и Изольдой», но это доказывает только то, что невероятнейшие перспективы природных неисчислимостей действительно необозримы. Но одно установлено человеческим опытом: явления природы, окружающие человека, не слишком к нему благосклонны. Является ли их движение вокруг человека в высшем смысле правильным, как это хочет доказать отец Бонавентура, или нет, это вопрос открытый, но то, что природа проявляется в направлении противоположном человеческим интересам, совершенно несомненно. Язва желудка, расшатывание зубов, кожные болезни, нервные стрессы, колит, головная боль, хроническая и неистребимая скука, доводящая Кристиана Пороховского до сумасшествия, – все это повседневные опровержения тезиса о божественной гармонии в мире и вокруг нас, а в заключение и сверх того – мысль о смерти! Между Ничтожеством и Необъятностью здесь, на этом грязном блитванском клочке между Солнцем и земной гравитацией, сгорает одно из углеродных соединений; и это крошечное, земное, в сущности, смешное и жалкое углеродное соединение зовется Кристианом Пороховским, а самому ему суждено где-то однажды сдохнуть как собаке, изрешеченным пулями, без провозглашения смертного приговора, а день исполнения этого смертного приговора неизвестен, все может случиться уже сегодня вечером!