Банкет в Блитве

А под палубой, в третьем и четвертом классе «Блитвании» плыли за море несколько сотен наших блитванцев, чтобы как беднейшие из беднейших стать на другом берегу рабами на земле Атлантиды, рабами низшего сорта, вроде японцев или негров. Ничто меня не поразило так, как смрад этого нашего блитванского трюма, и как бы ни был я по складу своего характера и расположению духа не склонен к преувеличению, а тем более к демагогии, но сам этот контраст между теми блитванскими вонючими тряпками под палубой на «Блитвании» и золотыми салонами на верхней палубе настолько меня угнетал, что я не мог удержаться, чтобы без какой-либо задней мысли, совершенно искренне не обратить внимание на возникающее неоднократно ощущение того, что все развитие нашей блитванской цивилизации в основе своей идет по неправильному пути. Какой смысл в этих наших океанских блитванских комфортабельных пароходах, когда под их палубой блитванцы едут в положении парнокопытных, в своем собственном дерьме и в своих вонючих тряпках? Мусор! А все эти наши нынешние интеллектуальные кругозоры, наша пропаганда за границей, наше искусство, особенно наше возвеличивание так называемого высшего, метафизического признания нашей блитванской расы, этот наш расовый мессианизм, – все это не что иное, как декоративный гипс в той ситуации, когда вообще нужны не гипсовые декорации, а хлеб.

Роман Раевский свысока перебил меня, будучи вне досягаемости моего любого, даже самого убедительного доказательства: все, мол, я вижу в чересчур черном свете. Бесспорно то, что наше общество бедно, но именно поэтому и едут люди в Атлантиду, чтобы оно перестало таким быть, и вот там-то, на другом берегу, они уж выбьются в домовладельцы во втором поколении! Блитванцы закаленные! Блитванцы побеждают! А давайте представим, сказал Роман Раевский, как через два-три поколения один из потомков этих наших нынешних блитванских эмигрантов может сказать о себе: мой дед приплыл в Атлантиду на том же корабле, на котором плыл сам Роман Раевский в свое первое атлантическое турне! От всего увиденного мною на нижних палубах в будущей истории не останется ничего! От этого смрада и от этой голодной нищеты в книгах истории не останется ни одной строчки! Ибо история не принюхивается ничтоже сумняшеся под хвостом каждой мелочи, история пишется широко, красочно, крупными, синтетическими мазками! В истории останется описанным только вояж Романа Раевского! И ничего другого! Ни то, что творилось под палубой этого корабля, ни то, что я об этом думал! И только так необходимо смотреть на вещи!

В этот момент словно случилось землетрясение под фундаментом старинной корчмы Доминика, все присутствующие в один единый миг вскочили со своих стульев. Во внезапном звоне стекла, посуды, серебра, среди перевернутых столов, рыбы, жареной телятины, белуг, заливного, во всей этой невообразимой свалке никто, по сути дела, ничего не соображал, и никто в первый момент не понял, что случилось. С верхней галереи над эстрадой, где пели гармонистки, двое неизвестных открыли пальбу из автоматических пистолетов по одному из столов в средней ложе, и эта лихорадочная стрельба прогремела над хаотической неразберихой скатертей, разбитых тарелок, пролитого вина, опрокинутых стульев, стонов раненых столь стремительно, с такой бессмысленной поспешностью, что все буквально оторопели среди этого ужасного хаоса и возбужденных воплей! Кто это барабанит, и почему падают стаканы и гремят стулья, и кто там, раненный, взывает о помощи, и почему пролито так много свекольного борща?

– Да не борщ это, а кровь! Кто стреляет? На помощь! Полиция! Официант, прошу счет! На помощь! Кровь!

– Что такое, что случилось? – инстинктивно вскочил Олаф Кнутсон к Нильсену, окоченевшему, пожелтевшему, совершенно похолодевшему, без единой кровинки в лице, но, однако, совершенно спокойному и, словно в духовном опустошении, наблюдавшему вокруг себя этот коловорот перепуганного человеческого мяса.

– Ничего! Стреляли! Я скромно полагаю, что пули предназначались мне!

– Вы в крови, из рукава у вас течет кровь.

– Нет, я не ранен. Это меня кто-то облил свекольным салатом!

– Я же говорил, Нильсен, что за нами следят! Мы просто идиоты. Как идеальную мишень выставили себя здесь этим скотам!

– Пустое! Пристрелят нас раньше или позже! Все равно!

– Идемте! И немедленно! Прошу вас! Не стоит облегчать задачу гориллам! К себе домой вы больше не пойдете! Переночуете у меня! О, Господи мой Боже! Я здесь целый вечер болтаю, как старая баба, а ваша жизнь в опасности!

Кнутсон отправил Нильсена к себе, в свою квартиру, и никак не соглашался на то, чтобы этот, как он сказал, «приговоренный к смерти человек» возвратился домой. После долгого спора они решили, что Нильсен останется у него до завтра, а потом Кнутсон переселит его к своей крестной, госпоже Галлен, совершенно глухой, но тем не менее необычайно сообразительной женщине. Она была преподавателем по классу фортепьяно, у нее был единственный сын, Сигурд Галлен, капитан Генерального штаба, погибший на посту, защищая законное правительство Мужиковского в двадцать пятом году, когда Пороховский пушками громил Цитадель. С тех пор госпожа Галлен впала в тихую меланхолию, оборвала струны в своем рояле и, оглохнув полностью, теперь играет на немом рояле, чтобы ее никто не слышал. Это единственная ее чудаковатость, но она ему не помешает, потому что будет в другой комнате, а там спокойно, у нее он хорошо устроится. А потом, через день-два, когда все вокруг него уляжется, пусть перебирается в Блатвию, это самое умное, что можно сделать в сложившейся ситуации. Нельзя больше терять время.

VII

Триумф Раевского

На третий день после стрельбы у Доминика (в которой двое было убито и несколько тяжело ранено) законные представители всех блитванских сословий собрались на пленарное заседание в старом княжеском дворце, чтобы единогласно избрать и предложить полковнику Пороховскому в качестве кандидата в президенты Республики Романа Раевского. Это высочайшее собрание представителей всех блитванских гражданских профессий, цехов и учреждений заседало в главном зале старинной Княжеской Резиденции на втором этаже, откуда через огромные стеклянные двери балкона блитванские достопочтенные мужи обращали свои взоры на живописные кроны столетних платанов, озаренные густым медным блеском поздней осени. В овальном барочном зале в стиле Станислава Августа[84]за огромным, обрамленным бронзой столом близорукая, серая, безымянная личность, похожая на вышколенного лакея с бакенбардами, играла роль председателя. Над этой жалкой, лакейской председательской фигурой с бакенбардами висел монументальный гобелен из бледно-золотистой, пастельно-прозрачной ткани, на которой в фантастической фосфорно-зеленоватой дали скакали галопом обнаженные латники с блестящими изумрудными шлемами, в красочном окружении дынь, рыб, темно-синих водопадов и звездных вуалей, сквозь которые, подобно золотым яблокам, просвечивало множество солнц.

Над этим великолепным собранием блитванских церковных иерархов, представителей науки, торговли, промышленности и свободных интеллектуальных профессий господствовала мрачная персона губернатора, протектора и фактического властителя Блитвы – портрет полковника Пороховского в тяжелой роскошной раме, украшенной рельефными воинскими символами: пушками, мечами, палицами, стягами и скрещенными мушкетами, которые, будучи живописно унизаны кокардами и увиты лавровыми и дубовыми ветвями, придавали этому мрачному портрету особенно серьезный, помпезный вид. На председательском столе, отражаясь в его блестящей полированной поверхности, улыбалась гипсовая голова Республики Блитвы – голова дивной и таинственной Долорес, увенчанной лаврами, улыбающейся молодой женщины, о которой в Блитванене было известно только то, что приехала она из Калифорнии, что пользуется абсолютной симпатией диктатора Пороховского и что новая серия блитванской банкноты достоинством в тысячу леев будет украшена изображением ее головы в облике Возрожденной Блитвы в золотом шлеме, латах и с копьем. Таким образом, это неоэллинский эквивалент тысячи золотых блитванских леев, на которые его можно обменять в кассе Блитванского народного банка. По заранее установленному протоколу депутация верховного блитванского представительства всех Сословий и Рангов (среди которых в конце, на последнем месте списка была упомянута делегация рабочих) должна была отправиться в Бурегард, и там от имени Пленума Блитвы, собравшегося в Княжеском Избирательном Зале, сообщить господину полковнику Пороховскому о состоявшемся предварительном избрании, и, получив в Бурегарде согласие господина Протектора, та же самая депутация должна была последовать в сопровождении эскадрона улан к кандидату Роману Раевскому и передать ему Хартию, подтверждающую, что Сословия и Ранги единогласно избрали его кандидатом в президенты. Эта депутация состояла из шести членов. Во главе ее был архитектор Блитхауэр-Блитванский, далее следовали: один представитель католического вероисповедания и один протестантского, Бургвальдсен-старший в качестве Нестора блитванской науки, председатель Верховного блитванского государственного суда Фортис-Валецкий и представитель блитванского Легиона подполковник Кардош.

В ожидании торжественной делегации из Бурегарда назначенный кандидат на высший пост в Республике Роман Раевский пригласил на торжественный обед в свою виллу около четырех десятков изысканнейших гостей. Помимо госпожи Ингрид Пороховской, которая сама по себе представляла центральную фигуру этого отменного общества (достойного глубочайшего и преданнейшего уважения), тут было несколько снобов-англоманов во главе с шефом масонской ложи «Адажио» и редактором крупнейшей блитванской газеты «Блитванен Тигденде» Вернисом; все без исключения – плешивые, импотентные господа вегетарианцы, которые пьют принципиально и исключительно только минеральную воду, равным образом принципиально не подписывают векселя, размышляют о положении в мире по передовицам «Таймс» и вообще удовлетворенно хрюкают, получая солидные дивиденды в принципе и по возможности, но ни в коем случае не ниже восемнадцати процентов. Доктор Виллумсен, шеф отдела пропаганды блитванских интересов за границей, господин, который патетически декламирует о патриархальном культе семьи как «единственной основе, на которой могла бы быть восстановлена развалившаяся Европа», приволок на этот торжественный обед какую-то древнюю нормандскую мумию, дряхлого лорда Батлера с супругой, и, разговаривая с лордом Батлером о блитванских охотничьих угодьях (изобилующих орлами-стервятниками), он громко декламировал в микрофон слухового аппарата лорда, что культ семьи есть единственная патриархальная основа, под защитой которой еще возможно пристойно охотиться в неоскверненных охотничьих угодьях северо-восточной и карабалтийской, «западным материализмом не отравленной Европы». Разговаривая целыми днями с глухими французскими академиками, нормандскими и атлантидскими квакерами и всевозможными благодетелями мира, он всем этим иностранцам, которые уже годами наведываются в Блитву, чтобы подучить блитванцев антропософским мудростям или полунабожным и относительно доходным увлечениям Армии спасения, говорил хладнокровно и совершенно равнодушно, что блитванский народ в своей сути абсолютно здоров, ибо у блитванцев необычайно развит культ семьи, а семья – это «та патриархальная основа, на которой может быть восстановлена послевоенная, деморализованная, материалистическая Европа».

– Да, да, да, это здоровые идеи, – кивал головой лорд Батлер, – и мы как столпы лучшего общества, сливки и элита бесспорно «лучшего общества», мы должны сознавать то, что охота в таких бедных странах, как Блитва, фактически единственный социально-благотворительный фактор. Это обеспечивает приток в страну иностранной валюты, это увеличивает интерес к иностранному туризму, от такой массовой охоты блитванский мужик может получать только выгоду. Кроме того, что также ни в коем случае не следовало бы упускать из виду, блитванские нецивилизованные массы вступают таким образом в контакт с представителями высшего света, с охотничьей элитой.

В огромном курляндском зале возле открытого блитванского камина собралась отменнейшая интеллектуальная элита города Блитванена. После богатого и продолжительного обеда, угощаясь коньяком и черным кофе, стояли два бывших политических губернатора, несколько министров, находящихся в резерве, один патологоанатом с супругой – все возбуждены, все охвачены беспокойством, у всех одна и та же мысль в голове, как бы выбрать, по возможности, такое место, чтобы оказаться в непосредственной близости от будущего Обладателя Высочайшего Блитванского Ранга, когда Вышеупомянутый уже примет Хартию Сословий и Рангов, подобно тому, как к почитаемым гражданам проталкиваются с поздравлениями в праздник святого Сильвестра за пять минут до полночи, чтобы с наступлением Нового года, когда зажжется свет, оказаться лицом к лицу с господином Шефом и господином Генеральным среди первых, кому суждено пожелать своему господину Шефу в Новом году величайшего счастья. А в данном случае счастье господина Романа Раевского означает Счастье и для их пароходов, для их фабрик, для патологической анатомии и для их кошельков, довольно тощих у господ министров на депозите, то есть в резерве.

Двойные трехстворчатые двери из зала были открыты в стеклянный зимний сад, где среди огромных ветвистых фикусов, пальм, рододендронов и араукарий на жарком послеполуденном солнце было на несколько градусов теплее, чем в зале, который из этого ярко освещенного места выглядел совершенно темным, задымленным пространством, где пылает огонь в сумрачной глубине, в самом конце помещения, а люди виднеются через пелену голубоватых облаков сигаретного дыма скорее как контуры различных тканей, шелка и униформы, нежели конкретные лица.

В оранжерее под огромным ореховым барельефом Романа Раевского «Успение Пресвятой Девы Марии», где был изображен именно тот полный неземного волнения момент, когда два ангела в стремительном порыве возносят земные останки Пречистой на Небо к страшному, земному изумлению апостолов, которые ломают руки и плачут по Деве Марии, – здесь под фикусами и пальмами расположились художник маэстро Ванини-Скьявоне и Жюль Дюпон, болтун, остроумный собеседник, вращающийся в бypeгapдском свете как любимчик Пороховского и Пороховской в равной степени. Сегодня Жюль Дюпон появился на торжественном обеде у Раевского как полуофициальный сопровождающий госпожи Ингрид Пороховской. Удобно разместившись в калифорнийском кресле-качалке с подушками, вот уже более получаса он с маэстро Ванини критикует этот барельеф Раевского: как он невыразителен, совершенно несостоятелен, лишен искренности, неинтеллигентно решен, неудачно размещен, рисунок дан поверхностно, а что самое главное – резьба, словно банальнейшая фраза, абсолютно скучна, неоригинальна, неприятна, да, именно, попросту слаба. И вот так рассуждая добронамеренно и по-дружески об этом известном и общепризнанном шедевре будущего господина Президента, Жюль Дюпон вдруг без какого-то особого вступления спросил Ванини, как он думает, верит ли на самом деле Роман Раевский в Бога. Этот вопрос, может быть, излишен, может быть, совершенно неуместен, но тем не менее он не становится от этого менее любопытным для него, старого и искушенного, так сказать, безбожника. Молчание.

Ванини дымит толстой гаваной, перед ним на столе масса серебра, блюда, серебряные турки с черным кофе, графин с коньяком, хрустальная вазочка со сладкими взбитыми сливками, жестяная коробка с оригинально упакованными гаванскими сигарами. Богат стол перед ним! Bсе кругом заставлено массивными резными серебряными шкатулками, оправленными в серебро хрустальными пепельницами, все благоухает великолепным, первоклассным коньяком Courvoisier и обильным обедом, перед ним оранжерея с открытыми дверями в парк, блистающий в щедром солнечном свете, журчание фонтана, говор гостей в зале, доносящаяся издалека, из одного салона в глубине дома, негромкая мелодия фокстрота, абсолютно ленивая, сибаритская, приятная дремотная скука, с которой так беззаботно дремлется, а тут вдруг неприятный, скучный голос беспокоит с глупой назойливостью.

«Вообще, кто, в сущности, этот Жюль Дюпон? Какую роль играет этот таинственный Жюль Дюпон? И вообще, не провокация ли весь этот разговор? Что это за тенденциозно подброшенные, глупые вопросы?»

– Послушайте, почему вы меня спрашиваете, верит ли Раевский в Бога? К чему вам это? – отгородился Ванини от этой бестактности навязчивого иностранца.

– Задав этот вопрос, я вам тем самым уже ответил: меня как истинного безбожника интересует, как человек может создавать произведения на религиозные темы, если он сам не верующий? Вот вы церковный живописец, мсье Ванини! Все блитванские церкви полны вашими картинами. Ваш Гефсиманский сад у Армстронга в спальне, ваш блитванский апофеоз в куполе иезуитского собора с Христом Вседержителем над ничтожной блитванской историей, ваши святые в церковных алтарях, ваши Мадонны, ваши ангелы – все это доказывает, что вы церковный, следовательно, религиозный художник, и что тут нелогичного, если вас спрашивают, действительно ли Раевский верующий? Действительно ли это Успение возникло из религиозного вдохновения, или это чистая рутина? Но одной рутиной это объяснить невозможно, следовательно, нам остается только предположить, что Раевский действительно верит в Бога.

Словно отгоняя надоедливую муху, Ванини, демонстрируя полное равнодушие, спросил Жюля Дюпона:

– Ну, хорошо, а вы верите в Бога?

– Я вам уже сказал: я не верю ни во что, ни в Бога, ни в людей, и считаю это предрассудком и пережитком. Конкретнее, в общем плане предрассудком, полагаю, можно назвать поведение тех, кто действительно верит без какой-либо скрытой или задней мысли, то есть искренне верит.

– А вы, следовательно, убеждены, что есть и такие, которые верят только потому, что верят?

– Ха! А как иначе можно верить? Если кто-то верит только потому, что продал Apмcтpoнгy свой Гефсиманский сад, следовательно, он верит как продавец картин, а не как верующий! С этим по крайней мере ясно. Верить можно только наивно, без какой-либо задней мысли, без каких-либо расчетов.

«С чего этот так здесь разговорился? – гундел про себя Ванини на само присутствие Жюля Дюпона, мысленно отгоняя эту человеческую тень, словно в полусне сбрасывая с себя паутину неприятных предчувствий. – Этот Дюпон в последнее время вообще сверх меры интересуется всем: и кто что думает, и куда кто ходит, и почему так, и почему эдак? Роман Раевский артист, художник, творец, это так, с одной стороны. Оговаривать Раевского или критиковать Раевского до сих пор было одно. Другое дело теперь, Раевский перестал быть обычным художником! Сегодня Раевский становится самым высокопоставленным сановником Блитвы, сегодня это дело следует рассматривать под совсем другим углом».

Лукаво прищурив левый глаз и щелкнув удовлетворенно языком, что нашел верный выход из неясной и темной ситуации с этим сомнительным и во всяком случае загадочным Жюлем Дюпоном, Ванини обрезал свою сигару, налил рюмку Courvoisier вначале себе, а потом Жюлю Дюпону, взял двумя пальцами виноградину из стоявшего перед ним серебряного блюда, смачно съел эту виноградину, потом еще одну, потом механически обтер пальцы о салфетку и тут же вытер губы теми же двумя пальцами, которыми обрывал с грозди виноградины (большим и указательным левой руки, как это делают рыночные торговки, когда вытирают губы пальцами), сделал две-три глубокие затяжки, пыхнув дымом гаваны, и, откинувшись снова на мягкие подушки калифорнийского кресла-качалки, довольно лениво, как носорог в теплой воде, повернулся к ореховому барельефу Романа Рaeвского, изображавшему Успение Пресвятой Девы Марии, и стал рассматривать этот известный шедевр своего приятеля и будущего президента Республики. Ванини вдруг показалось слишком негативным все, что он и Жюль Дюпон в резковатой форме сказали об этом барельефе. Ну, хорошо! Честь и хвала всякой объективной критике, но пересаливать не следовало бы. Не все в этом барельефе так уж плохо. Раевский рутинер, это правда, но произведение исполнено уверенной, опытной рукой! Сколь драматически согбенен этот апостол Иоанн, как великолепно висит его левый локоть, прижатый к боку, это дает всей фигуре графический излом, столь необходимый для усиления впечатления депрессии и скорби! Действительно, мастерский ход! Ванини снова прищурился и, прикрыв правый глаз ладонью, чтобы лучше видеть, принялся рассматривать апостола Иоанна на ореховом барельефе, размышляя о том, что этот апостол Иоанн, в сущности, мог бы лучше выглядеть на полотне, чем на барельефе. Если бы ткань хламиды Иоанна была багрово-красной и если бы за этой его багрово-красной хламидой виднелось темно-синее, в цвете берлинской лазури небо, то это усилило бы трагический излом в позе апостола.

– Да что вы пристали ко мне, верит ли Раевский в Бога или нет? К чему вам это? Или вы тоже принадлежите к числу тех людей, которые в последнее время твердят, что Раевский бездарен? Видите ли, я не могу с вами в этом согласиться! Неважно, думал ли художник и что думал, во что верил, создавая свое художественное произведение! Важно лишь достоинство произведения, а тут, видите ли, нужен другой критерий! Если кто-то подписался под религиозным произведением, то тут не в чем сомневаться. За свои политические, эстетические или религиозные убеждения человек ручается собственноручной подписью, как за векселя.

– Ну, хорошо, а если нет покрытия долга, – прервал его иронически Жюль Дюпон, – что тогда, мсье Ванини?

– Как обстоят его дела с покрытием религиозных долгов, тут я, мой дорогой сударь, не чувствую себя вправе высказывать свои суждения, но что касается эстетической стороны, то я не согласен с вами. Вот взгляните, прошу вас, будьте любезны, проявите проницательность, обратите, пожалуйста, немножко свое самонадеянное и довольно ограниченное внимание на жизнь незаметных деталей, которые не бросаются прямо в глаза, которые живут своим скрытым, таинственным ритмом под поверхностью каждого произведения, понятное дело, произведения, возникшего органически, из потребности, которая не есть шаблон! Взгляните, этот апостол Иоанн, например, не шаблон.

Ванини-Скьявоне одним движением преодолел всю вялость и дряблую мертвечину тяжелой после обжорства сиесты, и, преодолев самого себя стремлением придать словам ту темпераментную убедительность, какая, по обыкновению, действует безотказно, когда человек хочет продемонстрировать свое воодушевление, поделиться отдельными, так называемыми творческими впечатлениями, он вскочил, охваченный возбуждением, и, как юноша, в два-три шага оказался уже под барельефом Успения. Поглаживая отдельные детали и обводя в воздухе рукой силуэты рельефных изображений, их устремленные вверх линии, он бросился с головой в шумный водопад фраз, так что стал подобен одному из тех обычных итальянских мелочных торговцев, который выкрикивает названия своих товаров на улице, рекламируя достоинства отдельных предметов до экзальтации, на границе высшего мастерства жонглирования словами, когда иные из них теряют свое собственное значение, превращаясь в плод профессионального, блестящего искусства парения над вещами, над истиной, над ложью.

В этом, по мнению Ванини-Скьявоне, судьбоносно-счастливом моменте неотвратимый случай хотел, чтобы в дверях оранжереи появился маэстро Роман Раевский в сопровождении кардинала Армстронга, леди и лорда Батлера, графа Сильва-Чачарукки и профессора Гильскехлиса, прославленного блитванского историка. Они спускались по ступенькам этой солнечной веранды к студии, которая прямо примыкала к стеклянной оранжерее, отделенной, словно атриум, стеклянной стеной, завешенной непрозрачными, темно-бурыми портьерами.

– Не смущайтесь, господа, – с притворной добронамеренностью поприветствовал Роман Раевский своих гостей в оранжерее (ведя кардинала и избранных иностранцев в студию, чтобы показать им монументальную статую полковника Пороховского), но поскольку он угодил прямо в поток слов Ванини, он остановился на минуту на лестнице послушать, о чем это Ванини так темпераментно говорит Жюлю Дюпону, внимавшему с величайшим интересом и явно под впечатлением яркого и взволнованного красноречия Ванини.

– Вот, мы как раз восхищаемся твоим апостолом Иоанном, маэстро! Ведь чтобы так переломить человеческий стан, именно в облике такого сгиба и во мгновение органической потребности в этом, чтобы именно так усилить впечатление крайней изможденности тела, первой предпосылкой для подобного неожиданного решения является не только то, что художник в данном случае владеет совершенно и, по сути дела, виртуозно всеми анатомическими деталями человеческого тела! Нет, прежде всего интуиция, раскованное предчувствие, которое направляет творческую руку, в сущности, слепо приказывает, чтобы этот бицепс, весь из волокон, столь немощно, фактически омертвело свисающий, пришелся как раз на то место, где под ореховой основой ощущается мягкость ткани, прикрывающей трепетное любящее тело, встревоженное невероятной болью, а это невозможно достигнуть только внешней технической рутиной, ибо сама по себе бессодержательная техника есть мертвая сила; бессодержательным мастерством невозможно достичь такой степени убедительности, чтобы деревянный рельеф сделался живым и воздействующим, словно грохот похоронного барабана. Ибо эта экспрессия излома в образе Иоанна, это marcia funebre, altroché marcia funebre[85], это действительно настоящие похороны! Это плач над открытой могилой, это олицетворение подлинной, неподдельной человеческой боли, выраженной адекватно, исключительно средствами скульптурного мастерства, только тщательной обработкой долотом, профессиональной работой по дереву только там, где нужно! Академический пример совершенства, того, как единое, во всех деталях рельефно изображенное движение может овладеть всей композицией, как оно может стать так называемой композиционной доминантой!