Тиамат

А-ли-са.

Не дождавшись ответа, срываю с головы наушники и бросаю их на стол. Слишком поспешно и нервно, чтобы это могло укрыться от пытливых взглядов коллег.

– Проблемы? – хмыкает сидящий напротив Тимофеев. Но вместо привычного гнусавого баса я слышу вкрадчивый грудной женский голос, звенящий в ушах:

– Какие-то проблемы?

И отрицательно качаю головой, мыча:

– Н-нет, всё в порядке.

– У меня всё хорошо, – уверяет голос. С ледяной жестокостью добавляя: – Не звони мне больше.

Я содрогаюсь. А заодно со жгучей горечью жалею о совершённом. Зачем, зачем я наговорил столько глупостей? На что рассчитывал? Хотел добиться от неё извинений? Оправданий? От Алисы?! Безмозглый кретин! Теперь, после всего сказанного, она больше никогда не захочет меня видеть.

– Ты будешь скидываться? – снова раздаётся голос над ухом – на этот раз он принадлежит Королёву. Я едва не подскакиваю в кресле.

– А?

– Говорю, у Даши Семёновой со второго этажа днюха в понедельник.

– А, да-да. – Я с поспешной машинальной покорностью тянусь к барсетке. Не решаясь возразить, сказать, что не знаю никакую Дашу и в глаза её не видел, вынимаю две сторублёвые купюры и с тягостными муками скряги, расстающегося со своим состоянием, протягиваю их Королёву.

Алиса-то, может быть, уже и не вспомнит о моём существовании. А вот смогу ли я позабыть о ней? Хватит ли у меня сил навсегда вычеркнуть из мыслей терпко-кровавые губы, пахнущие можжевельником, и лукавые чёрные глаза? Стереть из воспоминаний влажную жаркость разведённых бёдер? Возможно ли оставить всё в прошлом и существовать как прежде: ходить на работу, слушать молитвы Тамары Георгиевны, заправлять «двенашку» – так, словно ничего и не было? Вновь вернуться в серую обыденную жизнь, не потревоженную её присутствием? И хочу ли я этого?

– Значит, так, – объявляет Королёв, убирая деньги в задний карман, – сегодня до конца рабочего дня жду предложения по товарам. Прошерстите «Инстаграм», форумы, узнайте, что сейчас в трендах: маски, хуяски, восковые полоски для депиляции жопы, двадцатые «айфоны» – мне, в общем-то, насрать. Чтоб к вечеру идеи были у меня в чате. Второй этаж уже коллективно напрягает извилину, учтите, – добавляет он напоследок, хватаясь за дверную ручку. Это вроде как должно мотивировать отдел: кто придумает наиболее оригинальную идею для несуществующего товара, который продастся лучше остальных, получит премию.

– Почему извилину? – зачем-то не подумав бросаю я. Королёв, оборачиваясь, смотрит на меня как на умственно отсталого.

– Потому что она у них одна на всех. А у вас – две с половиной.

И, довольный своим остроумием, торжествующе выходит.

– Крем против 5G-облучения, – первой в повисшей тишине выпаливает гениальную идею Алёна.

Лентяи Сопшин и Тимофеев тут же отмахиваются.

– Да ну, это же жирный развод!

– А мы чем занимаемся? – хмуро фыркаю я, от нечего делать вертя в руках маркер.

– Ты не сравнивай, да? – снисходительно, как дураку, поясняет Женя. – Здесь даже самый последний лох поймёт, что его разводят.

– Слушайте, жирный не жирный, – заступается Юля, скролля веб-страницу, – а на «Авито» чуть ли не в топе продаж.

– Лох не мамонт, – произносит дежурную, давно набившую оскомину фразу Алёна. – К тому же, – в её блёклых глазах вспыхивает озарение, – можно реально присылать им какой-нибудь крем. Я не знаю, ну, какой там самый дешёвый? Закупить партию. Отдать дизайнерам, пусть сделают этикетки, поярче что-нибудь, позавлекательнее. Псевдонаучную херню сгенерируют – да там даже думать особо не надо. Налепить – и готово. Супертрендовый продукт на рынке. Налетай! А? – обводит она просительным взглядом кабинет. Скромно резюмируя: – По-моему, круто.

– Пиши Королёву, – говорю, поддевая большим пальцем колпачок маркера и опуская обратно до щелчка, – всё равно ничего лучше не придумаем.

– А чёй-то сразу? – обиженным хором протягивают Сопшин и Тимофеев.

– Ну давайте, гении, – смеётся Юля. – Сочиняйте.

Сопшин напряжённо сводит брови, что знаменует крайне тяжёлый умственный труд. И с видом Эдисона, изобрётшего лампочку, выдаёт:

– Жидкое стекло.

– Было в прошлом году, – отметаю я.

– А ты откуда знаешь, что было, а чего не было? – тут же набрасывается Илья. – Ты тут не работал.

– Я статистику смотрел.

– Всё равно. Повторение – мать учения, – не унимается он. – Товар хайповый. Взлетел один раз – взлетит и во второй.

– Ну, с таким успехом можно и ультрафиолетовые ручки, и микронаушники продавать, – хрустит батончиком Миша Тарасов. – Ну а что? Сессия же на носу.

– Не наша целевая аудитория, – снова покровительственно отзывается Женя Тимофеев.

– Да шучу я, расслабься.

Он яростно раздувает ноздри, намереваясь вступить в спор, но быстро остывает.

– Ладно. Тогда умный стимулятор мышц против храпа, – предлагает, очевидно, отыскав это чудо-устройство в первом попавшемся списке самых бесполезных товаров года.

– Это можно, – соглашаюсь, отталкивая колпачок так, что он улетает в другой конец кабинета. – Вау-эффекта не будет, но пойдёт.

– Ну, предложи лучше, – усмехается Тимофеев. – А то сидеть критиковать и я могу.

– Да, кстати, – напоминает Юля. – Ты до сих пор ничего не придумал.

– Я же сразу сказал: Алёна молодец. Так что извините, ребята, но я пас.

Сопшин криво усмехается, с недоверием протягивая:

– Премию не хочешь, что ли?

– Хочу. Но у меня мозги сегодня не работают.

– А они у тебя когда-нибудь работали?

– Воу-воу, ребята, – Алёна поднимает руки в предупредительном жесте, – давайте только без срачей.

– Не, ну а чего он начинает? – взвивается Илья. – Сидит тут умничает.

Я поднимаю голову и встречаюсь с ним взглядом. Лицо Сопшина с напряжённо поджатыми губами и прищуренными глазами выражает единственно имеющуюся альфа-самцовую мысль: «Заткнись и не высовывайся».

– Да всё, всё, молчу. – У меня нет желания вступать в конфронтацию, так что я поднимаюсь из-за стола. – И вообще, мне на обед пора. – С этими словами, поправив барсетку и захватив смартфон, выхожу в коридор, где громко гудит единственная общая микроволновка, которая разогревает, судя по запаху, чью-то рыбу. Господи, спасибо, есть мне уже не хочется.

Спустившись во двор, отойдя подальше от окон и любопытствующих взглядов, я запускаю приложение и пишу в чат услужливое и умоляющее:

«Алиса, прости меня». – Хотя знаю, что она не ответит и, скорее всего, даже не посчитает нужным прочесть. Сообщение уходит в пустоту, мелькая ничего не означающим значком «доставлено». С вынимающей душу досадой я убираю телефон в карман.

И принимаюсь бесцельно бродить по улицам, не замечая людей, вывесок магазинов и кафе, не чувствуя хода времени. Даже нигде не останавливаюсь, чтобы поесть: живот сводит мучительными спазмами, но при мыслях об обеде меня до сих пор охватывает жгучая тошнота.

Только когда я возвращаюсь в офис и открываю программу с толкающейся очередью непринятых заявок, становится ясно, что мутит меня не от еды. А от бесстыдного вранья, от необходимости торговать воздухом, доказывая клиентам, что это самый выгодный, самый лучший из представленных на рынке товаров, угрожая несуществующими чёрными списками, продавливая законами, благодаря которым несведущий потребитель всегда остаётся дураком, а фирма продолжает держаться на плаву. Но работа есть работа. В конце концов, это не мы, операторы, отправляем заказы. И не мы вынуждаем людей расставаться с деньгами. Они сами находят наши сайты. Сами оставляют заявки. Итоговый выбор делают именно они – покупатели, ищущие нереалистично дешёвые гаджеты, средства для похудения, брендовые вещи. Жаждущие великой халявы.

Я перезваниваю по нескольким номерам, указанным в заявках. Потом в лице отдела качества отзываюсь на гневные претензии обманутых клиентов, по привычке выслушивая пожелания мучительной смерти всем моим родственникам до пятого колена. Поначалу, когда я только устроился, это вызывало боль и обиду. Всколыхивало совесть, выворачивало наизнанку душу. Сейчас же звучащие в мой адрес оскорбления стали делом привычки. Неотъемлемой частью рабочего процесса. Рутиной, над которой я стараюсь не рефлексировать.

И я говорю:

– Оставьте заявку, мы перенаправим её в технический отдел. – Прекрасно понимая, что она повиснет в пустоте, примкнёт к сотням, а то и тысячам остальных, с которыми никто не станет разбираться.

Так же, как мои сообщения, отправленные Алисе.

Что ж, значит, мы с клиентами, если можно так выразиться, находимся по одну сторону баррикад. Ждём несбыточного. И в глубине души прекрасно понимаем это, но всё же не можем удержаться: нажимаем кнопку «купить», открываем окошко безразличного чата. Потому что предвкушение наслаждения, растянутое во времени, всегда острее, ярче, чем бледная тень неги, которую мы получаем в результате. Если получаем вообще.

– Всем пока, – говорит Алёна, забрасывая на плечо джинсовую сумку.

Я с колкой дрожью в пальцах перенаправляю последнюю заявку в техотдел и, выключив компьютер, тоже поднимаюсь из-за стола. Спускаюсь во двор, выхожу через арку на оживлённую улицу – и в магнетическом, сомнамбулическом оцепенении разворачиваюсь в противоположную от метро сторону. Ноги сами несут меня туда – к стылому негостеприимству напряжённо сведённых колен, к опаляющему жаром взгляду, к язвительно смеющимся багровым губам. Я не могу противостоять этому мороку, лишь умоляю все адские силы, чтобы она оказалась дома. Чтобы серебристая «Тойота» мирно спала на стоянке.

* * *

Но машина уже пробудилась и, ехидно помаргивая фарами, в привычной презрительности фыркая заведённым мотором, готовится тронуться с места, чтобы оставить меня в пустоте переполненной парковки, в надменном молчании зажигающихся окон.

– Алиса! – кричу, со всех ног бросаясь к машине. – Алиса… – умоляю неприступное стекло, не решаясь прикоснуться к нему, запачкать его взмокшими пальцами. – Прости меня. Прости-прости! Я идиот, я…

Стекло медленно удивлённо опускается, являя ярко накрашенные алые губы, тронутые снисходительной полуулыбкой.

– Садись, – милостиво позволяют они. – Поехали.

Не помня себя, не веря благосклонному кивку фортуны, я опасливо тяну на себя дверную ручку с пассажирской стороны и опускаюсь на самый край сиденья. Кажется, что сейчас Алиса обернётся и с безжалостной усмешкой добавит: «Я пошутила. Пошёл вон».

Но она молча выруливает с парковки, прибавляет скорость и вылетает на проспект. Почти не останавливаясь на светофорах, со своевольной неумолимостью не пропуская прохожих, мчится по улицам в набрякающую темноту. Ветер, врывающийся сквозь приоткрытое окно, по её позволению спутывает волосы, а неоновый блеск вывесок тонет в бездне чёрных глаз.

«Тойота» неуклонно несётся вперёд, в сумерки, перетекающие в ночь. В зажигающийся тысячами огней взбудораженный город, сдёрнувший бледную маску дневной обыденности. Позади остаются мелькающие многоэтажки, гипермаркеты, автомойки – унылая, тягостно приличная жизнь.

Алиса пролетает несколько кварталов, сворачивает в узкий переулок, где и замирает перед призывно мерцающей ярко-красной вывеской бара, у входа в который курит и смеётся разгорячённая, подвыпившая толпа. В темноте раскалёнными звёздами сверкают горящие кончики сигарет.

Она распахивает дверь, позволяя алому отблеску подобострастно тронуть, обласкать колени, обтянутые мелкой сеткой чулок. И, спустившись по ступеням, исчезает в чёрной ненасытной пасти бара.

Я тороплюсь следом, как в прошлый раз, боясь упустить её. Толкаю дверь, окунаясь в давящую, чадную темноту, которая тут же обрушивается на меня музыкальным гвалтом, нетерпеливо толкает в спину, в потоке выносит к барной стойке. Возле неё я наконец отыскиваю взглядом чёрные локоны, рассыпанные по непринуждённо расслабленным плечам.

– Садись, Вова-Вася, – оборачиваясь, кивает Алиса на стул рядом, и я покорно опускаюсь.

Она ставит передо мной низкий стакан с толстым дном, покрывая его блестящей прозрачной жидкостью из большой, поспешно заказанной бутылки.

– Водка? – спрашиваю, хотя уже заранее знаю ответ:

– Джин.

– Чистый?

– Чище некуда, – невозмутимо улыбаются ещё не разгорячённые губы. И я снова решаюсь заговорить:

– А почему без тоника?

– Тебе не нравится? – с насмешливостью блестят широко распахнутые глаза, жадно глотающие красный свет барных ламп.

– Нет, просто… – Я никогда не решусь признаться, что с трудом переношу джин, что меня мутит от его едкого елового запаха. Если только, конечно, им не пропитан горячий язык Алисы. – Его очень тяжело пить, – добавляю, помолчав.

Кровавые губы покровительственно растягиваются, приоткрываясь в алчном нетерпении, и смыкаются на ободке моего стакана.

– Глупости, – заявляет Алиса, не меняясь в лице, высовывая острый кончик мокрого языка, слизывая с губ терпкие капли. – Очень легко.

После чего вновь наполняет стакан.

Я послушно принимаю, едва касаясь её прохладных пальцев. Прижимаюсь губами к кровавому отпечатку, оставленному на поверхности стекла, которое ещё хранит тепло влажного рта. Она замечает это и склабится:

– Пей.

Зажмурившись, опрокидываю в себя джин, и он охватывает жгучей горечью рот, опаляет горло, ударяет в нос терпким запахом хвойного можжевельника, отчего я принимаюсь глупо размахивать руками и тяжело дышать.

Алиса смеётся и снова неумолимо прижимает горлышко бутылки к краю стакана. Льёт на дно прозрачную духмяную жидкость, взглядом приказывая мне выпить и эту порцию. А потом ещё одну.

Я молча повинуюсь. Спирт раз за разом обжигает глотку, ударяет в голову, окутывает сознание вязким алкогольным маревом. И духота размазывает красный свет барных ламп.

– Как там тебя зовут? – спрашивает голос откуда-то издалека, из-за туманной стены. Я протираю глаза, глядя на Алису в упор. Медленно открываю рот, принимаясь шевелить налившимся тяжестью языком. Но она уже не слушает, отвернувшись. Мои слова тонут в оглушающем рёве однообразно ритмичной музыки, похожей на автоматную очередь.

– А где работаешь? – снова обращается Алиса, и я угадываю её беззвучный вопрос лишь по шевелению губ.

– Я… – начинаю, но с сомнением замолкаю, смутно вспоминая, что, кажется, о чём-то таком мы уже говорили. Или нет? – Я оператор в интернет-магазине. Мы продаём…

Она кивает, и я, внезапно охваченный горькой досадой, с горячностью продолжаю:

– Да ничего мы не продаём! Ничего, понимаешь? – Я сам тянусь к стакану. – А деньги… деньги получаем. – Опрокидываю содержимое в рот. Уже не зажмуриваясь, почти не чувствуя обжигающего привкуса на губах. Глотая легко, как воду.

Чёрные дурманящие глаза напротив вспыхивают заинтересованным блеском.

– Ты думаешь, мне это нравится? – обижаюсь, находя в этих глазах одобрение. – Не-е… Я их всех ненавижу. Клиентов. Коллег. Королёва. О-о… – И образ багрового, перекошенного от ярости тупого лица отчётливо вспыхивает в памяти. – Королёв – он же был один из нас. Понимаешь? Сидел в соседнем кабинете, заявки принимал. Потом… – откручивая крышку бутылки, я наполняю стакан, – потом кто-то из старших уволился. И Королёва, это самое, заз… назначили, во. А он решил, что самый умный. И всё. Стал с нами как с говном… – Я замолкаю, задумавшись. – Да не, на говно хотя бы не орут, – выдаю глубокую философскую мысль. – Его просто не замечают. Вот как ты меня. Да, Алиса?

Она с недоумением приподнимает брови.

– Не-не, я не обижаюсь, ты не подумай, – продолжаю пламенный монолог. – Ну да, наговорил ерунды. Но это ж не со зла. Напридумывал чего-то, а кто виноват? Сам идиот. Да. – И меня охватывает острая желчная ненависть к себе. – Конченый кретин, ничтожество. Кто я? Говно и есть. И ничего не говори! – принимаюсь махать руками, когда алые губы приоткрываются. – Я знаю, что это так. Ты ж посмотри на меня. Ни квартиры, ни машины – ведро с болтами. Ни работы нормальной. Ни бабы. – Я снова наполняю стакан. – Знаешь, что сказала мне Нина, когда уходила? Что я идиот, – трясясь от нервного смеха, делаю глоток, проталкивая вставший в горле ком. – А было это… я даже не помню когда. Курсе на первом. И всё. Больше никого не было. У меня же на лице написано, – хлопаю себя по лбу, – что я убожество. Понимаешь? Огромными такими буквами: «У-БО-ЖЕС-ТВО». Да ты и сама их видишь. Все видят. Алиса… – зазывным полушёпотом спрашиваю я, подаваясь вперёд, вспоминая о давно терзающей мысли, – почему ты согласилась встретиться?

Но она лишь равнодушно, беспощадно молчит.

– Зачем? – как побитая собака, скулю я, в изнеможении опуская голову на вытянутую, лежащую на стойке руку. – Что ты наделала? Жил бы как раньше. Понимаешь? Своей убогой жизнью. А теперь… – я в который раз отвинчиваю крышку, припадая губами к горлышку, – уже не хочу. Не могу-у-у, – взвываю, снова роняя голову на стойку.

Алиса вынимает из моих рук бутылку и наполняет стакан – на этот раз уже свой.

– Как подумаю, что в понедельник на работу… – вспоминаю с безнадёжной горечью, и меня передёргивает. – Аж блевать охота. – И убеждённо объявляю: – Мы будем гореть в аду. Всем офисом. Знаешь, какие мы мрази? Я говорил?

Не дожидаясь ответа, продолжаю:

– Весной нам позвонила женщина. Пенсионерка. Мы тогда продавали швейные машинки. Ну, как обычно: акция, распродажа, два часа до закрытия… – Я выпрямляюсь, чувствуя, как в голове неожиданно проясняется. – Позвонила и стала спрашивать, что за машинки. Хорошие, говорю, немецкие. Ну, сайт производителя открыл и оттуда параметры зачитываю… Она долго меня держала. То одно, то другое спрашивала. У неё то ли дом сгорел, то ли квартира. А делать, говорит, что-то надо. Вот и решила шить. На последние деньги хотела машинку купить. И я продал, – исповедуюсь, глядя в немигающие чёрные глаза. – Продал ей эту машинку. Не знаю, что там пришло в итоге. Она не звонила. Ну, или звонила, но уже не мне… За такое горят в аду, да? – помолчав, умоляюще вопрошаю немую пустоту.

Которая отзывается с неожиданной безмятежностью, дыша мне в лицо горьким можжевельником:

– Хочешь коктейль?

– Коктейль? – глупо смаргиваю я. – Ну, не знаю, может, если только… – И замолкаю, пытаясь решить, какой именно. «Дайкири»? «Манхэттен»? Когда-то мне нравился «Б-52», но в последний раз я пил его так давно, что уже не помню вкуса…

Впрочем, Алиса отказывается узнавать, чего я на самом деле хочу. Она встаёт, хватая со стойки сумку-клатч, на ходу бросая небрежно нетерпеливое:

– Всё, поехали.

Мне ничего не остаётся, кроме как повиноваться.

II

. Верховная Жрица

Вязкое алкогольное марево сопровождает меня всю неделю. Словно каждый день, открывая налитые тяжестью глаза, я тянусь к невидимой неиссякаемой бутылке джина. Но меня не мутит от собственного общества, не хочется выбраться из осточертевшей, охваченной зудом стыда кожи, как бывает каждый раз, когда я напьюсь. Напротив, мною владеет удивительная окрыляющая лёгкость.

Потому что Алиса благодушно позволяет мне остаться ночевать на кухонном диване. И, свернувшись в клубок, как котёнок, уткнувшись носом в пахнущую можжевельником обивку, я впервые в жизни понимаю, что по-настоящему счастлив. Здесь и сейчас.

Даже не испытываю ни удивления, ни разочарования, когда глубокой ночью, часа в три, она неожиданно поднимает меня, объявляя строптивое:

– Уходи. – Выставляя за порог прежде, чем я успеваю натянуть ботинки и набросить на плечи куртку.

Я стою босиком на холодном плиточном полу в сонной подъездной полумгле перед немилосердно захлопнутой дверью, но по телу разливается упоение. Потому что я знаю: Алиса позволит мне прийти снова.

Прийти и преданно уснуть на кухне под мерное перестукивание стрелки часов, неуклонно отсчитывающей время до моего ухода, впасть в блаженное, почти пьяное забытьё. Пробудиться засветло, бесшумно собраться, дабы не потревожить её сна, и тенью выскользнуть за дверь – чтобы вернуться в прежний тягостно рутинный мир, где нужно перезванивать клиентам, принуждать их выкупить заказанный товар, убеждать в гарантии качества пустоты. Там, в этом мире, Королёв требует беспрестанно генерировать идеи для заполнения новых, только что созданных сайтов-однодневок.

И орёт, потрясая бумагами и брызжа слюной:

– Ты совсем опиздоумел?!

Я с неохотой поднимаю голову, отрываясь от собственных мыслей.

– А?

– Подъём, принцесса! – тут же скалится он, обнажая жёлтые зубы. – Двадцать заявок со вчера! – Но его слова с трудом долетают до меня сквозь вязкую пелену. – Двадцать, мать твою! А ты чё делаешь? Хуи пинаешь?!

– Да откуда? – неверяще бормочу, открывая окошко с программой, глядя на спускающийся через весь монитор хвост непринятых обращений. Странно… – Быть не может, всё же разбирал.

– Да чё ты мне паришь-то?! – ещё сильнее ярится Королёв. – Я что, не вижу? Совсем уже охамели! Сидят в открытую пиздят!

– Правда разбирал, – говорю, поджав губы, обидевшись на несправедливо выставленное обвинение, которое к тому же вынуждены выслушивать коллеги. – Вчера. Когда Юля ушла.

Королёв изумлённо округляет глаза, а потом принимается хохотать, отчего подбородки его трясутся, как кожистые наросты на бороде у индюка.

– Вчера?! – вопит он так, что смех, доносящийся из соседнего кабинета, испуганно утихает. – Юля отпрашивалась три дня назад! У тебя совсем крыша поехала? Ты на даты-то смотри!

Я снова поднимаю затуманенный взгляд на монитор. Путаясь, блуждая в хитросплетениях ничего не означающих цифр: девять, десять, одиннадцать…

Двенадцать. Кухонные часы бьют полночь, и я понимаю, что волшебству приходит конец: карета обращается в тыкву, а расположение Алисы – в прежнее бессердечие.

– Ключи, – требует ослепляющий белёсый свет софитов, рассеявший марево дремоты. – Я уезжаю.

Мне остаётся лишь смиренно потянуться к карману, в котором позвякивает брелок в виде пентаграммы. Алиса нетерпеливым рывком выхватывает ключи от машины из моих ослабших рук, едва не полоснув остро заточенными ногтями по запястью.

– Вставай, – непреклонно приказывают хищные кроваво-алые губы. И я на ватных ногах поднимаюсь, пошатываясь, выхожу в коридор. Едва коснувшись дверной ручки, в надежде оборачиваюсь, умоляя:

– Я зайду ещё?

– Не сегодня, – обдают могильным холодом жестокие губы. День растянулся на целую вечность и не закончится никогда. А значит, мне больше не позволят опуститься в душную темноту салона «Тойоты», свернуться в клубок на кухонном диване, провалиться в сладкое небытие под похоронный марш стрелки часов. В отчаянии я хватаюсь за наличник двери, чтобы продлить мгновение, задержаться в присутствии Алисы хотя бы на секунду. Потому что стоит мне выйти за порог, как мир изменится, поблёкнет, превратится в вязкий муторный сон, которому не будет конца.

Я не хочу снова опускаться в этот кошмар. Там Королёв неизменно орёт:

– Ты время видел?!

Время течёт само по себе, по каким-то неведомым законам, не считаясь с моим присутствием. Я барахтаюсь у берега, не в силах зайти в этот кипучий поток, и он проносится мимо.

– Опять? Опять?! – багровеет Королёв, указывая трясущимся от возмущения пальцем на часы, висящие в коридоре. – Ты совсем охренел?!

– Я отработаю, – говорю машинально, не задумываясь. Лишь краем сознания понимая, на какой ужас только что подписался.

– Ты у меня бесплатно пахать будешь! Я это всё из твоей зарплаты вычту! Каждую секунду, понял?!

Я киваю и в бессилии опускаюсь в рабочее кресло, потирая пульсирующие от боли виски.

– Это что за показатели? – снова принимается распаляться Королёв, появившийся из ниоткуда, размахивая у меня перед носом распечатанной статистикой. Я пытаюсь разобрать написанное, но буквы сливаются в единое чёрно-серое пятно. – Что за показатели, ёбаный в рот?! – буйствует он. – Заявки висят! Посылки не выкуплены! Техслужба завалена! Ты на хуя вообще на работу ходишь?! Яйца чесать? Так чеши в другом месте! Думаешь, раз я этих долбоёбов уволил, то тебя оставлю? Да на хер ты мне нужен?!