Тиамат

Только сейчас я осознаю, что столы Сопшина и Тимофеева пустуют, с их мониторов вместо всегда открытой программы смотрит темнота. И меня бросает в липкую дрожь.

Когда это произошло? Почему я ничего не помню?

На мгновение морок рассеивается, уступая место стылому ужасу, сковывающему горло, мешающему дышать. Если Королёв меня уволит, всему придёт конец. Я не смогу платить за комнату, не смогу содержать машину. Да и куда меня возьмут? Кому нужен работник, у которого всего одна запись в трудовой – и та трёхлетней давности? Я больше ничего не умею. Только разбирать заявки и продавать воздух. А кто поверит? Где доказательства, что у меня есть опыт?

Я опасаюсь поднять взгляд. Потому что знаю: к этому моменту непостижимым образом пройдёт ещё три часа – и Королёв снова материализуется у моего стола с очередной кипой бумаг. Нужно сосредоточиться. Вспомнить, по каким принципам работает время. Ухватить его за хвост, подтянуть к себе.

В году триста шестьдесят пять дней, в сутках двадцать четыре часа, в часе шестьдесят минут. Один звонок длится в среднем пять минут, значит, за восемь часов рабочего дня, если не отвлекаться, я должен успеть принять… Так, надо посчитать. Шестьдесят поделить на пять и умножить на восемь, итого девяноста шесть заявок. Или не так? Шестьдесят умножить на восемь и поделить на пять. Восемьдесят четыре… Нет-нет, должно было получиться одинаково. Я где-то ошибся. Но где? Откуда взялось второе число?

Тут меня наотмашь ударяет воспоминание, такое отчётливо яркое, что начинает кружиться голова. Всё правильно, это не число заявок, а номер дома, к которому сказала приехать Алиса. И от этой мысли меня охватывает тревожная эйфория, немеют от пугливого восторга пальцы. Нужно спешить.

Трястись по улицам, нетерпеливо сжимать руль кашляющей дымом «двенашки», со скрипом останавливаться на светофорах. Считать мучительно медленно тянущиеся секунды до того, как загорится зелёный свет. Вжимать педаль газа, пролетать кварталы, оставлять позади автобусные остановки, магазины, рекламные щиты. Чтобы заглянуть в чёрную бездну глаз – утонуть и забыться. Исчезнуть, не помня себя.

Дома, полосы дорожной разметки, автомобили и пешеходы проносятся перед глазами, сливаясь в неразборчивое месиво. Всё движется само по себе, отдельно от меня, словно существует в какой-то другой, параллельной, реальности, за которой я наблюдаю через запылённое стекло «двенашки».

Внезапно раздаётся удар – и мир вокруг странно замедляется, схлопывается, затихает. В следующее мгновение он обрушивается тяжёлым грохотом на капот.

Я выскакиваю из машины и подбегаю к лежащей на «зебре» сухонькой старушке. Её цветастый платок съехал на шею, из-под него выпростались седые волосы, авоська вылетела из рук, и теперь по блестящим бутылочным осколкам на асфальт, расплываясь лужицей, вытекает молоко из порванного пакета.

– Ой, господи… – едва слышно причитает старушка, охая от боли.

Меня сковывает панический ужас. Я стою, не в силах пошевелиться и что-либо сказать, пытаясь вытащить дрожащими, одеревеневшими пальцами телефон, чтобы вызвать скорую. Но он тут же выскальзывает из взмокших рук и падает на асфальт.

Не дождавшись помощи, старушка, опираясь о капот, со скрипом поднимается, пригибаясь к земле. Тут же обрушиваясь возмущениями:

– Что творишь-то, а?! Не видишь, люди тут ходят? – Её поджатые губы мелко трясутся. – Чуть не прибил, прости господи! – добавляет она уже на тротуаре, смешиваясь с толпой, размахивая авоськой, из которой по-прежнему мелкой струйкой течёт молоко.

В машину я залезаю ни жив ни мёртв и не сразу решаюсь взяться за руль. Руки не слушаются, по лбу медленно, спускаясь к переносице, ползёт капля пота. Кое-как справившись с обуявшей меня паникой, я трогаюсь с места.

Чтобы прождать Алису до наступления темноты, невидящим взглядом провожая плывущие по небу кучерявые облака, людей, идущих по тротуарам, и нескончаемые потоки автомобилей. И в конце концов смириться с безнадёжной мыслью: она не придёт. Не облагодетельствует меня снисходительной улыбкой, не позволит раствориться в бездне своих глаз, как в небытии.

Опустошённый и измотанный, по-прежнему не замечая течения времени, я плетусь по ночному городу, почти не разбирая дороги.

Хотя чего я ждал? Что Алиса сдержит слово? Нет, в глубине души я догадывался, что она в очередной раз передумает и не захочет меня видеть. Или вовсе позабудет о моём существовании. Но я рассказал ей всё, чем жил, открыл нараспашку душу.

А она за всё время нашего знакомства ни разу не заговорила о себе. Я до сих пор не знаю о ней ровным счётом ничего. Куда она уезжает по ночам? К кому? И чем занимается на самом деле?

* * *

Алиса сидит на диване, вертя бокал, отчего блики света, отражающиеся в стекле, плещутся в гранатовом вине. Она покровительственно молчит, по негласному договору позволив мне опуститься на пол и ощутить манящую теплоту её ног, свободно заброшенных на мои плечи. Но я не решаюсь прикоснуться к белеющим в сумраке чулок коленям, провести рукой по шёлковой темноте бёдер и могу лишь украдкой обводить пальцем округлые бока собственной чаши.

– Пей, – раздаётся требовательный голос, не знающий возражений. – Я сегодня очень устала на работе. И не хочу пить одна.

Беспрекословно делаю глоток, чувствуя, как язык сковывает сладковатая гранатовая терпкость. Алиса же осушает бокал так поспешно, что вино тонкими струйками стекает от уголков её багряных губ по подбородку к шее, как невыпитая кровь.

– А ты работаешь? – напрягаются непринуждённо расслабленные ноги, покоящиеся на моих плечах, отчего по горлу проходит волна горячечного возбуждения.

– Я же тебе рассказывал. В баре, – говорю. С сомнением напоминая: – А ещё в машине.

– Да? – удивляются блестящие в свете софитов колени. – Я не слышала. Было очень шумно, – иронично добавляют они. После чего, помолчав, с внезапным любопытством просят: – Расскажи ещё.

Так, будто моя жизнь и в самом деле имеет какое-то значение.

– У нас…

Нет, не пойдёт. Слишком банально.

– Я пришёл туда, потому что… – начинаю, помедлив. И снова замолкаю: это звучит так, будто я хочу обелить себя, оправдаться перед ней – гордой и беспощадной – в надежде вымолить её прощение. Убого и жалко.

– В общем… – предпринимаю третью попытку, собираясь поведать одну из забавных историй, произошедших на работе. Такую, чтобы без лишних предисловий и пояснений сразу стало понятно, чем мы занимаемся.

Я открываю рот, чтобы начать рассказ. Но в этот момент губы предательски дёргаются и против моей воли выпаливают самозабвенно самоубийственное:

– Я тебя люблю. – Эти слова терпко-сладкой горечью разливаются во рту, как гранатовое вино, – и опаляют жаром мучительного стыда. Зачем, почему я это сказал?!

Развязный смех дрожит в её груди, охватывает остро выпирающие ключицы, поднимается по горлу, искривляет уголок напомаженных губ, рябью отражается в вине. И вырывается наружу, разрезая неловкую тишину. Нависая надо мной дамокловым мечом. С каждым порывом неудержимого хохота, от которого по длинным тонким пальцам проходит судорога, Алиса вбивает в меня новые и новые невидимые колья.

А на что ещё я рассчитывал? Думал, она поймёт? Проникнется? Клинический идиот!

– Ты забавный, – отсмеявшись, подтверждает она мою мысль. Вспыхнув, я вскакиваю.

Когда Алиса выставляла меня за дверь с унизительным пятном, расплывающимся по штанам, это было меньшим позором, чем тот, на который я обрёк себя сейчас. Тогда она не обращала внимания на мои метания, не замечала, в какую изощрённую пытку превращается для меня ожидание её благосклонности. Искренне не помнила, кто я такой.

А теперь – теперь она увидела всё. И выступление понурого клоуна её развеселило.

Этому нужно положить конец. Пока ещё можно, пока она полностью не опутала меня липкой паутиной и не высосала жизнь. Нельзя оставаться, открывать душу – Алиса вырвет её с мясом и костями.

Я делаю шаг к двери, хватая лежащую на подлокотнике кресла куртку.

– Ты не договорил, – раздаётся флегматичный голос, холодом обжигающий спину. Заставляющий в оцепенении замереть и медленно повернуться.

– Что?

Алиса, склонив голову набок, с неожиданной внимательностью смотрит мне в лицо. Чёрные глаза её, хмельно блестящие, лукаво улыбаются.

– Про работу. Ты что-то хотел сказать, – напоминают они.

– Ты же не будешь слушать, – с досадой бросаю я, отворачиваясь, не в силах выдержать её неотрывный взгляд, пригвождающий к стене.

Она забрасывает ногу на ногу, и короткая юбка скользит вверх, обнажая кружевной край чулка, к которому прикреплена подвязка.

– С чего ты взял? – искусительно растягиваются гранатовые губы.

– Ну… – Я мысленно загибаю пальцы, припоминая каждое свидетельство её бесчувственности. Но тут же стыдливо умолкаю. В чём я обвиню её? В равнодушии? Невнимательности? Но разве обязана она была слушать мой бесполезный трёп? В конце концов, кто я для неё? Назойливая муха, жужжания которой стараешься не замечать. – А ты? – говорю, всматриваясь в голодную бездну её глаз, подходя ближе.

– Что я?

– Расскажешь что-нибудь?

– А давай сыграем, – с неожиданно вспыхнувшим азартом предлагает она, отставляя бокал и подаваясь вперёд. И я даже не решаюсь спросить, во что именно, только надеюсь, что мне хотя бы позволят выйти отсюда живым. – Один вопрос с тебя, другой с меня, – добавляет Алиса. – Любой, – заговорщически уточняет она.

– Откуда мне знать, что ты скажешь правду? – помедлив, выцеживаю я.

Из влажной мглы её рта показывается игривый кончик языка.

– А у тебя нет выбора, – нараспев возвещает она. – Как и у меня.

И то верно. Я на мгновение задумываюсь. Что же спросить? Что мне хочется знать о ней больше всего? Настоящее имя? Род занятий?

Мысль не успевает оформиться, и я под влиянием выпитого вина выпаливаю дурацкую непристойную пошлость:

– Когда ты лишилась девственности?

Боже, да кто меня за язык сегодня тянет?!

– Девственность – социальный конструкт, – беззастенчиво смеются опьянённые губы. – Им очень удобно манипулировать. Не дала никому – целка. Дала кому-то, кроме тебя, – шлюха. – Она перекатывает это слово на языке, разгрызает острыми зубами, глядя на меня в упор, будто напоминая о недавнем восстании моего уязвлённого самолюбия. – А что считать потерей девственности? Сюда входит оральный секс? Обоюдная мастурбация? Или, может, – о ужас! – она понижает голос, и шея её подрагивает от бархатистой хрипотцы, поднимающейся по гортани, – забавы с резиновым дилдо?

Потупившись, как ребёнок, услышавший неприличные слова, произнесённые в присутствии родителей, я опускаюсь на край кресла.

– Ну как же… – стыдливо бормочу. Мысленно проклиная себя за то, что поднял эту тему. – А девственная плева? – робко поднимаю взгляд.

Наталкиваясь на смеющийся над моей дремучестью свет софитов, прыгающий по трясущимся локонам.

– Это миф, – заявляют они. – Инструмент общественного давления. Не более того. – Алиса замолкает, прищуриваясь, будто смотрит в прицел. И продолжает невозмутимо расстреливать мои привычные убеждения: – Да и потом. Можно годами заниматься исключительно анальным сексом. И с точки зрения устаревшей морали оставаться девственницей. А как называть женщину, которая каждый день пихает в себя вагинальные шарики? И при этом ни с кем не ложится в постель. Тебе не кажется, что в этой концепции что-то не складывается?

– Я… – открываю рот только для того, чтобы не молчать как идиот. Признаваясь: – Не знаю. Никогда об этом не думал.

– Конечно, – обвинительно щурятся насмешливые глаза. – Ты принимаешь уже готовую картину мира, чтобы не рефлексировать. Так чем, говоришь, ты занимаешься? – снова осведомляются они, не оставляя выбора.

И я, потупившись, пересказываю ей историю своих мытарств. Жалуюсь на Королёва, описываю типичный рабочий день, упоминаю, как бессовестно обманутые клиенты меня проклинают, а я обещаю им разобраться с ошибками на складе. В конце концов исповедуясь бездне, смотрящей с алчным любопытством.

– Я хочу уйти.

– И что тебе мешает? – усмехается она одним уголком губ.

– Знаешь, сколько я искал работу? Столько мест оббегал – никуда не брали. Да даже сейчас иногда смотрю вакансии. А там всем нужен либо опыт, либо профильное образование. Или и то и другое.

– А кто ты по специальности?

– Да никто. – Во мне вспыхивает тоска. – Я даже первый курс не закончил. Вот и что мне остаётся? Полы мыть? Продукты в «Магните» раскладывать? А жить на что? Машину заправлять? – Я чувствую, как сознание снова обволакивает вязкая муть безысходности, и предупредительно замолкаю, чтобы не позволить себе в очередной раз впасть в отчаяние. Только не здесь и не сейчас.

Алиса не отвечает. Лишь запрокидывает голову и произносит что-то туманное, будто обращаясь к раболепно немым стенам:

– Делай что изволишь – таков весь закон.

Я непонимающе оборачиваюсь.

– Алистер Кроули, – снисходит до пояснения она. – Его слова. Из «Книги Закона».

– Я… не знаю, кто это.

– Чёрный маг, оккультист. И просто интересный человек. – Губы её трогает бледная тень улыбки.

– А ты веришь в магию?

– Смотря что имеется в виду, – покровительственно отзывается Алиса. – Если вызовы дьявола, ритуалы с петухами и менструальной кровью для приворота, то нет. Магия – это прежде всего самопознание и направленная воля. Очень мощный механизм.

У меня идёт кругом голова. К теологическим разговорам я оказался явно не готов. Религия и философия всегда были теми областями, к которым я не испытывал ни малейшего интереса. Лучше жить насущным, решать сиюминутные проблемы, а не задаваться вопросами о происхождении мира и таинствах бытия. Потому что, в конце концов, это не имеет никакого отношения к реальности, в которой ты вынужден существовать.

Но Алиса уже забывает предыдущую мысль. Оборачиваясь, она с дьявольски обольстительной улыбкой распоряжается:

– Сделай для меня кое-что.

– Всё что угодно, – не задумываясь выпаливаю я. И только после этого решаюсь уточнить: – А чего ты хочешь?

– Иди сюда, – требуют бритвенно-острые ногти. Заставляя меня подняться и сделать неловкий шаг. – Сядь, – стучат они по диванной обивке. И я робко опускаюсь, опасаясь подвинуться ближе.

Алиса сама тянется ко мне, обхватывает ледяными пальцами шею, ласкает волосами щёки. Проведя мокрым языком по губам, наклоняется к моему уху, обжигая его шальным шёпотом. И слегка хриплый голос её щекочет голову изнутри, окутывает сознание сладким дурманящим маревом. Меня бросает в экстатическую дрожь.

Но блаженство тут же сменяется цепким ужасом, когда я разбираю услышанное.

– Нет! – умоляю, сбрасывая колдовское наваждение, вжимаясь в диванную спинку. – Я не могу!

– Ты сказал «что угодно», – безжалостно напоминают влажные губы, блестящие в свете софитов. Отчего кажется, будто Алиса только что испила крови.

– Да, но… так нельзя, это… это…

Она снова прижимается к моему уху. Почти касаясь языком, опаляет кожу горячим дыханием. Поднимая во мне трепетное возбуждение, смешанное с леденящим страхом. Искушая невозможным, обещая немыслимое. И я молюсь, чтобы эта сладостная пытка никогда не кончалась и голос Алисы продолжал отдаваться в моей голове.

Но она уже равнодушно отстраняется.

– Хочешь? – спрашивает вслух, заглядывая мне в глаза, проводя кончиками ногтей по подбородку. – Принеси доказательства. Чтобы я видела.

* * *

На работу я иду как на собственную казнь. С тягостными муками нажимаю на домофоне «9-8-7-6» и, когда железная дверь пригласительно распахивается, ещё долго не решаюсь переступить порог. Поднимаясь по лестнице на третий этаж, я не перешагиваю через ступени, как делаю всякий раз, если боюсь опоздать. А, наоборот, последовательно встаю на каждую, чтобы отсрочить наступление неизбежного. Потому что, когда я зайду в кабинет и надену наушники, деваться будет уже некуда.

Вот бы второй этаж никогда не кончался… Я нащупываю в кармане пропуск, чувствуя, как взмокшие пальцы скользят по пластиковой поверхности карты. Вот бы не сработала! Но ступени переходят в площадку, система считывателя выдаёт одобрительный писк, и мне приходится сделать шаг в безмолвный коридор, где меня встречают часы, чьи стрелки показывают без пяти минут девять, – и всевидящий Королёв под ними.

– Ну, неужели, – тут же раздаётся ехидный голос. По отвратительной привычке наш самодур караулит подчинённых, несмотря на то что каждый вход-выход фиксируется системой и можно с лёгкостью посмотреть, кто в какое время переступил порог, когда ушёл на обед, сколько минут и секунд провёл в курилке, а потом кошмарить полученными данными весь офис. Но Королёву этого мало. Ему требуется застать нарушителей рабочего порядка прямо на месте преступления, схватить их ещё тёпленькими, пока они и сами не забыли о совершённом грехе, и от души отчихвостить, выступив гласом совести и корпоративной морали. – Неужели спящая красавица явилась вовремя! – Он по-старушечьи всплёскивает руками. И, потрясая пальцем-сосиской, с грозностью Бабы-Яги предупреждает, как маленького ребёнка: – Смотри мне!

Настроение у него, что ли, сегодня хорошее? Дай-то бог.

Тягостно вздохнув, я толкаю дверь кабинета, на которую кто-то приклеил распечатку с обалдевшим котом Саймона, держащим возле уха телефон. Невольно у меня растягиваются губы. Так метко и лаконично наш отдел ещё никто не характеризовал.

– Слушайте, кто кота повесил? – говорю. – Идея – огонь.

– Я, – с гордостью отзывается Мишаня Тарасов, сидящий один-одинёшенек в пустом кабинете. – У меня Танька его обожает, часами смотрит. А я сам вчера как увидел эту мину, так сразу про нас подумал. Нравится? – приосанивается он, поправляя очки, сползшие на нос. – Мне – очень!

Я одобрительно хмыкаю и опускаю барсетку на стол.

– А Королёв-то не против?

– Да ты что! Он сегодня в таком восторге был, когда увидел, – с детским ликованием объявляет Тарасов, впервые получивший одобрение нового начальства. – Сказал для всех найти и распечатать. Вот я и думаю… – Он снова напряжённо утыкается в монитор. – Рекламщикам какой больше подойдёт? Как считаешь? Глянь, а? – Жестом подзывая меня к себе.

На экране высвечиваются ряды одинаковых контурных котов на белом фоне. Различающихся лишь позами и выражениями морд.

– Э-э-э… не знаю. Может, левый верхний? С куском курицы?

– Не, – качает головой Мишаня. – Неинформативно. Надо такой, чтоб посмотрел – и сразу понятно было. Вот как у нас.

– А для самого Королёва-то нашёл?

– Ну, тут даже думать не надо. Вот этот. – И он щёлкает мышкой, открывая картинку с суровым котом, замахивающимся бейсбольной битой.

Я не могу сдержать смешка.

– Рожа один в один!

Тарасов, довольный собой, тоже хохочет. Но, глянув на часы внизу экрана, меняется в лице и поспешно закрывает вкладки браузера.

– Ладно, – вздыхает, надевая наушники. – Работать пора.

– Да уж. Пора, не то слово.

Я тянусь к кнопке пуска своего компьютера. И веселье тут же сменяется муторной тревогой, дёргающей за нервы.

Зачем я согласился?! Нет, это безумие. Ей захотелось развлечься за мой счёт? Опустить, унизить меня, заставить переступить через собственные принципы? Чего она добивается?

Но, с другой стороны, разве не тем же самым я занимаюсь изо дня в день? Тогда в чём разница? Почему в одном случае совесть должна молчать, а во втором – восставать возмущённой защитницей моральных устоев?

Я дважды кликаю по ярлыку программы. Открываю список непринятых заявок.

Нет, здесь совсем другое, и мы оба это понимаем. Вот почему она дала такое поручение – чтобы проверить, как далеко я смогу зайти. Хватит ли у меня духу.

Собираюсь набрать первый номер, но тут дверь распахивается, и в кабинет запоздало вваливаются запыхавшиеся Юля с Алёной. В спину им несётся гневное:

– …и ещё раз увижу – уволю на хрен!

Меня бросает в холодный пот. Нет, точно не смогу. Если он решит прослушать этот звонок, можно будет бронировать койко-место в морге, не дожидаясь, пока Королёв разразится истерикой.

– Ой, да пошёл ты! – исподтишка, чтобы тот не услышал, раздражённо бросает Алёна, захлопывая дверь. – Сука. – Она швыряет рюкзак на пол, после чего, переведя дыхание и окинув взглядом кабинет, вспоминает о нашем с Мишаней присутствии: – Привет, ребят.

– Чего он опять? – хмыкаю я, снимая наушники, лишь бы не звонить клиентам, не испытывать муки позора. – Минут пятнадцать назад вроде нормальный был.

– Ну как же, – ухмыляется Алёна, отчего её бледные губы складываются в тонкую нить, – я посмела опоздать аж на целых пять минут! Раб, вспомни, перед кем стоишь и с кем дерзаешь перекоряться! – Она в театральном жесте воздевает руки, демонстрируя накал пафоса – а заодно издержки филологического образования. Но быстро возвращается к тому, с чего начала: – Тьфу, сука.

– А кто Саймона на дверь прицепил? – подаёт голос прежде молчавшая Юля.

Тарасов поднимает указательный палец, со знающим видом поправляя:

– Это не Саймон. Это его кот.

– Ну, так я про кота и говорю.

– Я имею в виду, что он безымянный, – продолжает экскурс Мишаня. – Никто не знает, как его зовут на самом деле. А Саймон – это хозяин. Вообще, несправедливо, по-моему. – Он часто моргает, будто пытаясь избавиться от попавшей в глаз соринки. – Кот, по сути, главный герой, а ему даже кличку не удосужились дать.

– Авторский замысел, – разводит руками Юля, надевая наушники, – ничего не поделаешь.

Я листаю список заявок, сверяясь с артикулами. Значит, три заказа на видеорегистраторы, один – на четвёртую PlayStation с комплектом из нескольких игр (весь офис с замиранием сердца ждёт выхода пятой консоли, продажники, потирая руки, уже готовят рекламу: это, бесспорно, будет хит сезона, можно даже не генерировать другие идеи), два – на беспроводные наушники и восемь… на набор каких-то корейских патчей. Ого, да у нас тут новый ходовой товар! Знать бы ещё, что это такое.

– Девочки, – спрашиваю, поворачиваясь, – а для чего нужны патчи?

– А, ну… – без особого энтузиазма отзывается всё ещё хмурая Алёна, принимаясь объяснять максимально доступным языком: – Представь, что ты всю неделю бухаешь, а к выхам тебе надо срочно из потомственной алкашки превратиться в королеву всея инсты. Вот кладёшь эти штуки под глаза – и всё, ты красотка.

– Неужели помогает? – изумляюсь я.

– Нет конечно, – не меняясь в лице, говорит она. – Но ты же понимаешь, главное – верить.

Я убеждённо киваю и набираю первый номер, чтобы осчастливить одну из клиенток, возжелавших чудо-патчи. Поздравляем, вы успели к концу акции, и в честь этого мы дарим промокод на скидку в четыреста рублей на следующий заказ. А если прямо сейчас возьмёте ещё один набор, то заплатите всего лишь восемьдесят процентов от первоначальной стоимости.

Она ожидаемо соглашается: человеческая жадность не имеет границ, – и я добавляю в заказ вторую позицию. После чего повторяю ту же самую речь следующим клиенткам. Все как одна просят пополнить их корзину дополнительным набором корейских патчей с экстрактом чёрного жемчуга и биочастицами алмазов.

Но это не то, не то.

Я снова открываю список заявок. По-прежнему ничего подходящего: в ожидании подтверждения висят всё те же заказы на наушники и видеорегистраторы, к которым добавилась парочка смарт-часов и планшет.

Хотя… может быть, стоит попробовать. По крайней мере, попытаться. В конце концов, я ничего не теряю. Если они откажутся, значит, так тому и быть.

Я вспоминаю горячий заговорщический шёпот Алисы и вздрагиваю. Нет, она не позволит мне явиться ни с чем. Проклятье!

Украдкой глянув на коллег, я вставляю в свой телефон вторую сим-карту, которая предательски скользит между пальцев, не держится в слоте, падает на стол. Руки слишком мокрые, мне едва удаётся сунуть карту обратно в разъём. Дальше проще: надо просто вбить один из номеров, указанных в списке заявок, в заметки. Несколько раз проверив порядок цифр и сунув телефон обратно в карман, я поднимаюсь из-за стола. Вот тут уже сложнее. Коридор такой длинный, а ноги предательски подгибаются. Боже, ещё бы не столкнуться лицом к лицу с Королёвым!