Тиамат

«Тойота», урча заведённым мотором, трогается с места.

Осоловелый после бессонной ночи и пережитых за день потрясений, я невидящим взглядом смотрю на мелькающую рябь дорожных полос, не решаясь спросить, куда Алисе вздумалось поехать на этот раз. Но она заговаривает сама:

– Мне нужно кое-что забрать.

Запоздало снисходя до пояснения:

– В другой стороне.

Я колешу по городу уже часа три, пробираясь путаными лабиринтами к неведомому, несуществующему Минотавру. Останавливаясь перед налитыми кровью глазами светофоров, пережидая вечность в пробках, повинуясь приказам регулировщиков, заглушая «Тойоту» и заводя её вновь.

В конце концов, когда Алиса в очередной раз возвращается с новым поручением, объявляя следующую точку бесконечного маршрута, я не выдерживаю. Накопившееся изнеможение выплёскивается в нервную дрожь и отчаянную мольбу о пощаде:

– Но я же не шофёр!

Она смеряет меня снисходительным взглядом и, сардонически улыбаясь, облизывает губы.

– А кто тебя просил?

И мне нечего возразить. Некого обвинить в безотказности и подобострастии, кроме себя. Я сам надел на шею рабский чокер и протянул Алисе руки, чтобы она заключила их в кандалы.

– Куда? – в смирении переспрашиваю без надежды на ответ.

– В «Каудаль», – снисходительно повторяет она. – В винный магазин. – И с неожиданным милосердием впервые за день диктует точный адрес.

Где я с трудом нахожу свободное парковочное место, втискиваясь между «Тианой» и «Таурусом». Проводив Алису взглядом до арочных ворот, в бессилии опускаю голову на руль, проваливаясь в вязкую, как кисель, спасительную дрёму. Мне мерещатся кроваво-красные губы, улыбающиеся из сотен тысяч раздроблённых на осколки зеркал. Губы, беспощадно шепчущие:

– Прямо. Налево. Направо до поворота.

Обличительно смеющиеся над моей беспрекословностью:

– Поехали.

И я, вздрагивая, испуганно выпрямляюсь.

– Поехали, говорю, – уже наяву командует Алиса, укладывая под ноги бумажный пакет, в котором в лучах садящегося солнца блестит зелёное бутылочное стекло. – Домой, – в последнем жесте сострадания, устало потягиваясь, добавляет она.

* * *

Дом встречает нас уже знакомыми, строго глядящими воротами, ухоженными дорожками, мощёными тротуарами и рядами припаркованных автомобилей. «Тойота», помаргивая фарами, утомлённо замирает.

– Ладно, – говорит Алиса, поднимая пакет и открывая дверь, впуская в душный разогретый салон прохладный вечерний воздух, – припаркуйся и поднимайся, – невозмутимо бросает она вместо прощания, касаясь каблуком асфальта.

И меня охватывает пугливый ребяческий восторг. Я с сомнением сжимаю руль, отказываясь поверить в услышанное. Она в самом деле зовёт меня к себе? Открывает тайну бытия, позволяет переступить порог сокровенного? Удостаивает небрежным интересом?

– Не строй иллюзий, – покровительственно отзывается Алиса, словно прочитав мои мысли. – Я купила вина. Хочу его выпить. Посидишь, потом уйдёшь, – мимоходом сообщает она, хлопая дверью. Не оставляя мне выбора, тут же забывая о моём существовании.

И не вспоминает даже тогда, когда бесшумный зеркальный лифт распахивает прохладную пасть, чтобы впустить нас. В четырёх измерениях отразить равнодушную, жестокосердную дьяволицу и взволнованного помятого идиота с двухдневной щетиной.

Алиса не видит меня, когда с хозяйской непосредственностью открывает тяжёлую дверь и шагает в полумрак квартиры, растворяясь в нём. Отточенным изящным движением она стягивает туфли, с обманчивой беззащитностью ступая босыми ногами по кафельному полу. Я стою поодаль, на лестничной площадке, вжавшись в стену, не решаясь без позволения пошевелиться. Но Алиса по-прежнему не вспоминает обо мне, и, преодолев сомнение, я робкой тенью шмыгаю за ней, осторожно закрывая дверь, чтобы не потревожить чужой покой. Оставаясь призрачным гостем в незнакомой полумгле.

– Я не поеду, – негодует темнота где-то невдалеке, отзываясь на телефонный звонок, – заняться мне, что ли, нечем? Он умер, – с усмешкой напоминает она, – умер, и ему уже всё равно, приеду я или нет. Нет, души не существует. Ты манипулируешь пафосными понятиями, чтобы мне стало стыдно.

Неожиданно вспыхнувший свет софитов ослепляет меня, и я, как преступник, пойманный во время кражи, отшатываюсь к стене. Алиса, плечом прижимая телефон к уху, опускает на барную стойку салфетку. Вонзает острый блестящий край штопора в пробку.

– Ты идиотка, – говорит она, откупоривая бутылку. В широкий сверкающий бокал льётся тёмное, как кровь, вино. Обхватив длинными тонкими пальцами ножку, постукивая ногтями по стеклу, Алиса жадно припадает к ободку. И, сделав глоток, облизав ненасытные губы, безжалостно отрезает: – У меня всё хорошо. Не звони мне больше.

После чего с брезгливостью бросает телефон на стол и, по-прежнему не замечая моего присутствия, выплывает в коридор. Зажигает свет в комнате, по мягкому светлому ковру проходит к письменному столу. Я, как покорная собака, тянусь следом. Не решаясь опуститься на широкую кровать, застеленную серо-чёрным покрывалом, присаживаюсь на самый край кожаного кресла в углу комнаты, по-ученически кладу ладони на колени.

С кем она говорила? С матерью? Сестрой? Подругой? Могут ли у Алисы вообще быть друзья? Способна ли она любить кого-то, кроме себя?

Я опасливо оглядываюсь по сторонам. Со светлых стен на меня смотрит строгая пустота: здесь нет ни картин, ни фотографий, ни часов. Ничего, что могло бы рассказать о пристрастиях или воспоминаниях Алисы.

Она, поставив бокал, опускается в глубокое начальническое кресло, вытягивает ноги на стол, обнажая белую полоску оголённого бедра, не обтянутого чулком. Поднимает крышку ноутбука и касается клавиатуры кончиками ногтей. Глаз веб-камеры послушно пробуждается от сна, вспыхивая любопытствующим ярко-синим светом. Багровые губы растягиваются в пленительной удовлетворённой улыбке.

Алиса, поведя плечами, позволяя кардигану свободно соскользнуть с рук, сбрасывает его на пол, оставаясь в коротком чёрном платье на узких бретельках. И касается кончиком хищного языка края бокала. Неторопливо пригубливает вино, с наслаждением сомелье растягивая вкус. Затем делает ещё один глоток, уже нетерпеливый, жадный – и отставляет бокал.

Она проводит ладонью по бедру и скользит длинными тонкими пальцами в темноту платья. Со змеиной ловкостью высвобождаясь из белья, как из ненужной кожи, роняя его на ковёр. Открывая всевидящему глазу веб-камеры – не мне – бесстыдно разведённые бёдра.

Я чувствую, как на лбу выступает испарина и капля пота стекает по виску. Но не могу поднять руку, чтобы смахнуть её.

Алиса открывает ящик стола и достаёт оттуда стеклянный фаллос с рельефным кончиком. После чего с алчной распутностью проводит им по влажному языку, обхватывает губами, оставляя на поверхности кроваво-алые следы. И в штанах моих умоляюще дёргается член. А она, не осеняя меня вниманием, принимается отдаваться всему миру. Не позволяя никому прикоснуться к горячей коже, почувствовать мягкость пряных губ, просунуть руку в липкую влажность похотливо распахнутых бёдер. Не допуская к себе никого – кроме стеклянного фаллоимитатора.

Милостивее было бы убить меня.

Я не хочу ничего, лишь упасть на колени и подползти к ней, умоляя позволить стать одним из сотен молчаливых наблюдателей. Но не могу даже пошевелиться. И, как неудачнику, не успевшему купить билет в первые ряды, мне безмолвно разрешают с вороватым наслаждением смотреть спектакль из самого дальнего угла комнаты.

Охваченному томительной дрожью вуайериста, следить за тем, как стеклянный фаллос исчезает в манящей тесноте напряжённо сведённых бёдер, как длинные пальцы скользят по взмокшей коже. Я неотрывно смотрю на пульсирующий в чёрных локонах, разметавшихся по плечам, возбуждённый свет. Замечая, как ненасытные губы зазывно размыкаются и напрягаются обтянутые чулками колени. Алиса надсадно стонет, запрокидывая голову. Кончает-кончает-кончает, упираясь ладонями в изголовье кресла. А потом в блаженстве обмякает, тяжело, напряжённо дыша, не находя сил захлопнуть крышку ноутбука.

В изнеможении сбрасывает ноги со стола, слегка касаясь бокала с недопитым вином, отчего тот, потревоженный, недовольно звенит. Я вздрагиваю в кресле, не зная, куда деться: то ли сильнее вжаться в спинку, слиться с ней, то ли подняться и уйти. И неожиданно постыдно изливаюсь семенем в собственные штаны. Чувствуя, как по брючной ткани медленно расползается липкое пятно неудержимого позора.

Алиса слегка поворачивает голову – впервые с недовольством вспоминает о моём существовании. С её бессильных губ шёпотом срывается неумолимое:

– Пошёл вон.

Я поднимаюсь и на негнущихся ногах покорно иду к двери, опасаясь оглянуться на пылающие огнём глаза и повторить судьбу Лотовой жены.

Но, оказавшись на улице, не могу уйти. Ещё долго как зачарованный обхожу по кругу колдовской дом, отыскивая взглядом окно Алисы. Спит ли она? В одиночестве допивает вино? Или, может быть, уже набирает номер кого-то ещё, кто бы так же смиренно составил ей компанию? Кого-то, кто не найдёт в себе сил отказаться.

Я с изнеможением опускаюсь на скамейку, под беззвёздное, равнодушно тёмное небо. На горизонте расплывается ярко-жёлтый свет, исходящий от пафосных, по словам Алисы, муравейников. Мои налитые усталостью глаза наконец измученно закрываются.

I

. Маг

– Ну что это за наглость за такая, а? – раздаётся сквозь пелену сна скрипучий старушечий голос. – Что ты тут лежишь? Вот что ты тут лежишь, сволочь поганая?

Медленно я размыкаю веки, не сразу понимая, в чём дело. Глаза слепит брезжащий свет утреннего солнца. Я потягиваюсь и обнаруживаю, что унизительно, как бездомный бродяга, проспал всю ночь на деревянной скамейке возле дома Алисы. А надо мной грозно возвышается сварливая старуха, которая держит на поводках четырёх косматых собак с жадно высунутыми языками. Причём каждая кажется страшнее и грязнее другой.

Меня передёргивает – не то от утреннего холода, не то от собственных воспоминаний.

– Иди отсюдова, – не унимается собачница. – По-русски не понимаешь, шо ли? Ты ж глянь, а… Что ты зыркаешь, пиздоплюй? – переходит она на дивный культурный жаргон. – Уходи, кому сказано! Налижутся и валяются по лавкам… Дома у себя валяйся! – С этими словами негодующая старуха замахивается клюкой, с глухим стуком опуская её на дощечку в паре сантиметров от моей головы. – Алкашня дрочливая… – с брезгливостью указывает она на расплывшееся подростковое пятно на моих тонких брюках.

Я поспешно вскакиваю, но бросаться в словесную баталию не тороплюсь. Жизнь с Тамарой Георгиевной научила меня одной премудрости: не лезть на рожон. Не вставать в позу, не вступать в спор. Всё равно доказать что-либо полоумным людям невозможно. Куда проще согласиться со всеми мыслимыми и немыслимыми обвинениями и отойти от греха подальше.

Поэтому я пячусь к крыльцу дома Алисы. Шея, затёкшая во время сна на неудобной скамейке, мучительно ноет.

– Думаешь, я рожу твою поганую не запомнила? – несётся мне вслед неугомонное. – Запомнила-запомнила! Покажись только – таких пиздюлей отвешу! Будешь знать, как по лавкам мудя разваливать!

Собачья свора заливается одобрительным лаем, пока я торопливо тяну на себя железную дверь, которая – о чудо! – вместе с выходящей наружу незнакомкой в конце концов поддаётся, впуская меня в невозмутимую прохладу подъезда. Не помня себя, не дожидаясь лифта, я взлетаю по широкой лестнице на четвёртый этаж. С непонятной муторной надеждой вжимаю кнопку звонка.

Нужная дверь не спешит открываться. А когда наконец недоверчиво распахивается, я не сразу узнаю Алису, стоящую в проёме. Болезненно-бледная, в свободном чёрном пеньюаре, сквозь который проглядывают капли сосков, она тягостно зевает и непонимающе хлопает ненакрашенными ресницами.

– Ты кто?

Я поражённо молчу, и медленно мутный взгляд её проясняется, озаряясь узнаванием. Бледные бескровные губы смешливо растягиваются, выплёвывая брезгливое:

– А-а-а… этот.

Её слова унизительной пощёчиной обжигают моё самолюбие, и во мне впервые с исступлением вскипает непереносимая, почти детская обида. Пеленой застилающая глаза, наполняющая вязкой горечью рот, она выплёскивается через край:

– Не помнишь? – задыхаясь от возмущения, сжав кулаки, спрашиваю я. И гневное эхо, как мяч, отскакивает от стен. – Забыла, да? Забыла, как я весь день скакал перед тобой на цырлах? Как последний кретин! Тебе плевать!

Алиса не говорит ни слова, наблюдая за этой сценой со снисходительным любопытством. А я не могу остановиться, меня несёт:

– Иди ищи других идиотов! Да, давай ищи! Пусть ползают перед тобой! Ты ведь так это любишь! Любишь, когда у тебя в ногах валяются. А я не буду! Слышишь? С меня хватит! Пошла ты! Шлюха, – добавляю с желчной оттяжкой, с упоённым восторгом самолюбования. И, довольный собой, разворачиваюсь и делаю шаг обратно к лестнице. Чтобы услышать нескрываемый бесстыдный смех, опаляющий спину, жгучей болью сводящий лопатки. Я чувствую, как кровь приливает к голове, в бешенстве оборачиваюсь, намереваясь высказать ещё что-нибудь. Но встречаю лишь равнодушно молчаливую закрытую дверь.

– Плевать, – говорю ступеням, сбегая вниз.

– Да чёрт с тобой, – на ходу бросаю подъездной двери, толкая её и оказываясь на улице.

– Не больно-то и хотелось, – отмахиваюсь от утреннего солнца, как от назойливой мухи.

С этой Алисой я едва не забыл, что пора ехать на работу. Сколько там времени? Стоит торопиться или можно неспешным шагом прогуляться до метро? Я ощупываю барсетку в поисках телефона, когда взгляд мой вдруг натыкается на расплывшееся срамное пятно на брюках, о котором я уже успел забыть.

Твою-то мать! Какой позор! Как в таком виде можно показаться на людях? Нет, придётся сперва заехать домой и переодеться. Надеюсь, времени хватит. Или не хватит? Я наконец достаю телефон и зажимаю боковую кнопку включения – экран вспыхивает белизной, с предательской точностью показывая половину девятого. Обречённо я вздрагиваю, когда представляю, с каким перекошенным, раскрасневшимся от гнева лицом заявится к нам в кабинет Королёв, стоит мне переступить порог конторы хотя бы парой минут позже девяти ноль-ноль. Они давно грозятся ввести штрафы за опоздание. И чувствую, мой несвоевременный приход станет последней каплей, переполнившей чашу корпоративного терпения.

Ладно, делать нечего, поеду так. Прикроюсь барсеткой, как-нибудь досижу до конца рабочего дня. Всё равно под столом не видно. Никто не заметит.

И, кажется, в самом деле не замечают. Во всяком случае, когда я, взмыленный, взлетаю по лестнице на третий этаж и распахиваю дверь кабинета ровно в девять утра, стыдливо прижимая барсетку к паху, никто даже не смотрит в мою сторону. Юля и Алёна, по утреннему обычаю, проходят перед работой нелепые психологические тесты из разряда «какой ты сегодня хлеб?» и «кто ты из „Секса в большом городе“?». В шутку – а может, и нет – утверждая, что результат составит портрет типичного сегодняшнего клиента. Мишаня Тарасов скрупулёзно роется в рюкзаке, откуда с бережностью вынимает йогурт, яблоко и злаковый батончик – низкокалорийную печаль вечно голодного диетика. Замечая меня, он поднимает взгляд, дружелюбно сверкая толстыми стёклами очков.

– О, здоро́во, старик.

– Привет. – Я в изнеможении опускаюсь на стул, переводя дыхание после забега по широкой лестнице.

Тарасов зябко кутается в растянутый пуловер – на дворе уже июнь, а он по-прежнему ходит в зимне-весенних свитерах, то и дело жалуясь, что в кабинете холодно, хотя от духоты не спасает ни настежь открытое окно, ни полудохлый вентилятор без одной лопасти, слёзно выпрошенный у рекламщиков. Которые, между прочим, выбили у начальства кондиционер – Королёв посовещался в «Телеграме» со старшими, и всемогущие боги, которых никто никогда не видел в лицо, милостиво дали добро. Ещё бы: пиарщики, эсэмэмщики и таргетологи – конторская элита. Это они, а не мы – вшивые операторы, – делают всю прибыль. Именно их усилиями наскоро состряпанные красочные баннеры наводняют сайты в опрометчиво не прикрытых щитом «Адблока»2 браузерах, всплывают в новостных лентах соцсетей. И малоопытные пользователи интернета – наша золотая жила, – у которых ещё не выработалось нутряное отвращение к нарочито броской, вызывающе пёстрой рекламе, попадаются на удочку.

– Королёв сказал, ты болеешь, – с набитым ртом, как хомяк, говорит Тарасов, тщательно пережёвывая яблоко.

– Я? – непонимающе оборачиваюсь. Но тут же спохватываюсь, вспоминая собственную легенду: – А, да это пицца… Так живот скрутило, думал, сдохну.

– Значит, хорошо, что я не ел, – утешается несчастный голодающий, запивая яблоко обезжиренным йогуртом. И в кабинете снова повисает тишина.

Всё изменится, когда придут Женя и Илья – неугомонные весельчаки. На местах их ещё нет, хотя у Тимофеева стоит на столе чашка с дымящимся кофе, а машина Сопшина добропорядочно припаркована во дворе. Видимо, опять ушли в курилку. Эти двое придерживаются девиза «всё что угодно, лишь бы не работать». Древнее предание гласит, что, если раз в тридцать минут бегать в уборную, раз в час уходить на перекур, а в перерывах между этими увлекательными занятиями спускаться на второй этаж и обсуждать с другими менеджерами козлов-клиентов, день будет проходить быстрее и обязанностей станет втрое меньше.

Королёв, впрочем, так не считает и, влетая в кабинет, размахивая бумагами, с порога орёт:

– Биба и Боба, два долбоёба! Где они опять шляются?!

– Курить ушли, – скучливо отзывается Алёна, потирая бровь, в которой поблёскивает металлическое кольцо. Клацая мышкой, она на автомате продолжает заполнять графы в очередном опроснике, не обращая внимания на вопли Королёва. Все давно по большей части воспринимают их неотъемлемым элементом интерьера. Конечно, лишь в том случае, если причиной этой истерики не являешься ты сам.

– Кури-ить, – со злорадным блеском в глазах протягивает тот, поправляя галстук – он один на весь офис с павлиньей гордостью носит костюм, едва не расходящийся по швам на выпирающем животе. – Ага. Ну конечно, куда ж ещё. Я щас эти бычки в жопу им запихаю, – делится он сокровенной мечтой.

– А чего случилось-то? – подаю голос, нажимая на кнопку включения на системнике. Чёрный экран монитора освещается логотипом «Виндоус».

Королёв, кажется, только сейчас замечает меня. Его самодовольно поджатые губы искривляются в одобрительной ухмылке.

– О, явился, болезный. Чё, как живот? – с деланой заботой осведомляется он.

– Нормально.

– Да? А выглядишь хреново. – Комплимент выходит вполне в стиле Вадима. – На, полюбуйся. – Он бросает мне распечатанную статистику, которой только что экзальтированно размахивал. – У пятерых тимофеевских гавриков посылки, блядь, уже неделю висят невыкупленные! Хули он тут делает, я не пойму. А, девочки? Может, вы мне объясните?

Юля и Алёна с неохотой отрываются от заполнения тестов, но ничего не говорят. По молчаливому согласию позволяя Королёву и дальше вести гневный самоупоённый монолог.

– А этот красавец, – жестом указывая на стол Жени, продолжает он, – вчера раньше всех с работы свалил. Меня увидел – и бегом-бегом за дверь. Догоняю и спрашиваю: «Что, все заказы принял?» Клянётся, божится, сука. Ну, не потащу ж я его за шкирку проверять. Сам потом поднялся посмотрел. И чё ты думаешь? – Он заглядывает мне в лицо, будто ожидая ответа. Но через мгновение заводится снова: – У него со вчера семь заявок висит непринятых! Семь, блядь! Я вот никак не пойму… – Обведя взглядом кабинет, Королёв вкрадчиво интересуется: – Вы, ребята, думаете, я тут самый тупой, что ли? Что меня, как ваших лохов, можно развести? Времени у них, бля, нет. Зато яйца чесать в курилке мы всегда готовы! – разведя руками, заканчивает он спектакль.

Девчонки давят короткий смешок, а я пожимаю плечами.

– Ну, я могу разобраться… – тихо предлагаю, путаясь в статистических перипетиях. Если проводить градацию между самыми омерзительными рабочими обязанностями и более-менее приемлемыми, то звонки клиентам, не выкупившим заказы, можно без сомнений отнести к первой категории. Но делать нечего.

– Да ты уж разберись, – с ехидством передразнивает Королёв и, круто развернувшись, выходит в коридор. Чтобы в эту самую минуту столкнуться с лодырями, возвращающимися из курилки, и обрушить на них всю силу праведного гнева: – Я вас щас поувольняю к ебени матери! Вы как работаете вообще?!

Но я стараюсь не вслушиваться. Надеваю наушники и набираю первый из череды номеров.

– Мария Павловна? Добрый день, я по вашему заказу номер три-два-восемь-ноль-ноль-икс-джи. Вам приходило уведомление о доставке? Нет? Вы уже можете забрать заказ, он готов к выдаче. Напоминаю, что посылку нужно будет выкупить, поскольку это наложенный платёж. Всего доброго.

И, не кладя трубку, звоню дальше.

– Андрей Викторович, здравствуйте. Ваш заказ уже давно на пункте выдачи, вам необходимо забрать и оплатить его… Что? Нет, я понимаю. Это ошибка оператора. Мы можем предоставить вам скидку в двадцать процентов на следующий заказ. Но вы всё равно обязаны получить посылку. Либо мы будем вынуждены взыскать проценты в соответствии с пунктом три статьи четыреста восемьдесят шесть Гражданского кодекса. А если оплата не поступит – внести вас в чёрный список интернет-магазинов… Ну, смотрите. Вы захотите сделать заказ – необязательно на нашем сайте, вообще в интернете, – но не сможете, потому что будете в чёрном списке. У всех магазинов есть единая база. И данные недобросовестных покупателей: контактный телефон, имейл, адрес – хранятся в этой базе. Я не говорю именно о вас. Но предупреждаю, что такая ситуация может сложиться, и… Хорошо, спасибо, будем ждать. До свидания.

– Нина Семёновна, ваш заказ…

– Ирина Владимировна, вы оставляли заявку…

В конце концов у меня начинает идти кругом голова, и я, отодвигаясь от стола, откидываюсь на спинку кресла. Почему-то вспоминаются слова, произнесённые беспощадно алыми губами: «Ловкая сделка с собственной совестью». Я передёргиваюсь, прогоняя наваждение.

– Ты смотрел «Гарри Поттера»? – спрашивает сидящая неподалёку Юля, не отрывая взгляда от монитора. Я даже не сразу понимаю, что вопрос адресован именно мне.

– А? Я? – удивлённо хлопаю глазами. – Да, но давно, – отзываюсь, опомнившись. Не уточняя, что видел лишь первые две части, а дальше как-то не пошло.

– Помнишь, там были конфеты «Берти Боттс»?

– Ага, – вру не моргнув глазом.

– Я в книжном такие взяла. Хочешь? – Она, позвякивая браслетами, протягивает мне фиолетовую коробочку с разноцветными драже. – Интересно, что тебе попадётся. Нам с Алёной достались бубль-гум и корица. А есть даже со вкусом рвоты и ушной серы, – хихикает она, поворачиваясь. На её белой футболке изображена мемная «мыш», которая «кродёться». – Рискнёшь?

Я пожимаю плечами и, забывшись, встаю, чтобы взять неведомые чудо-бобы. Барсетка, которая всё это время прикрывала пятно на брюках, с грохотом падает на пол, и коллеги как по команде оборачиваются на звук. Свидетелями моего позора вмиг оказываются все в кабинете – впрочем, тут же отворачиваются, деликатно делая вид, что не заметили. Охваченный жаром стыда, я торопливо и, может, даже с излишней грубостью выхватываю из рук Юли коробочку и усаживаюсь обратно, забрасывая в рот первый попавшийся боб.

– Фу, что это? – не удерживаюсь от возгласа, разжевав диковинную конфету. – Земля?

– Почти угадал. Земляной червь, – улыбается Юля. И под всеобщий хохот я сплёвываю гадкое месиво в стоящее под столом мусорное ведро.

Но все мы отлично знаем, что смеются они не над неудачным выбором драже. А над свидетельством моего ничтожества, расплывающимся по брючной ткани. Взмокшими руками я кладу барсетку на место, оставляя на ней следы пота.

И неожиданно вспоминаю покрытые истомной испариной, блестящие в свете софитов бесстыдно разведённые бёдра. Меня бросает в горячечную дрожь. Не в состоянии унять её, я снова тянусь к телефону в надежде, что рабочие обязанности отвлекут от неотвязных мыслей. Что следующий номер, обведённый красным маркером, и монотонный ритм гудков подарят спокойствие. Пока трубку не сняли, я отыскиваю взглядом имя-отчество клиентки… С запоздалым липким ужасом осознавая, что её зовут Алиса.