Тиамат

А всё-таки деваться некуда: дрожащими пальцами прокручиваю список контактов в телефоне, добираясь до буквы «К». Тяжело дыша, слыша стук сердца, отдающийся в висках, касаюсь зелёной кнопки вызова.

– Ёб твою мать! – с хрипом орут динамики, стоит поднести телефон к уху. – Где тебя носит? Почему твои заказы Абраменкова принимает?

– Ва… Вадим, – говорю, с трудом ворочая прилипшим к нёбу языком, – я опоздаю сегодня. – Мысленно моля небеса, чтобы он не спросил почему.

– Спасибо, блядь, что уточнил! – усмехается телефон.

И задумчиво замолкает, после чего с недовольством выплёвывает:

– Долго ещё?

– Не знаю… Может, пару часов.

– А чё раньше не позвонил?

Я беспокойно вычерчиваю носком ботинка линию на асфальте. И тут меня осеняет:

– Да как-то после вашей пиццы… Ну, живот прихватило.

– На толчке, что ли, сидишь?

– Угу, – с деланой обречённостью мычу я.

– Ладно, хрен с тобой, сиди. Завтра заявление задним числом напишешь.

– Да не, – пытаюсь воспротивиться: день за свой счёт брать не хочется, денег и так едва хватает, – я приеду, только попозже…

– Сиди, сиди! – увещевает Королёв под дружный женский смех на заднем фоне. – Не хватало ещё, чтоб все сортиры обдристал.

Со вздохом тягостного облегчения я отключаю звонок, чувствуя, как по спине ползёт капля пота. В боковом зеркале «Тойоты» отражается моя мятая взмокшая футболка.

Сейчас, когда дома просыпаются, меня видят все: небритого, со взъерошенными волосами, мнущегося посреди парковки у чужой машины. Проходящая мимо женщина средних лет, одетая в строгий деловой костюм, с подозрением косится на меня и, кажется, неодобрительно качает головой. Двое мужчин, вальяжным шагом направляющихся к нелепо угловатому «Лексусу» (но кто я такой, чтобы мне не нравился дизайн?), хохочут – очевидно, над моим убожеством. Они правы: таким неудачникам, как я, самое место в клоповниках полусумасшедших старух, а не в солидном районе, среди жилых комплексов класса «люкс».

Неумолимое желание сесть в салон, спрятаться от чужих осуждающих взглядов заставляет меня потянуться к дверной ручке, но я тут же одёргиваю себя. Нельзя. Что, если не замечу Алису и она вновь ускользнёт, как ни в чём не бывало исчезнет, растворится в мареве летнего дня? Нет, надо быть начеку. Я с вынимающим душу нетерпением оборачиваюсь – чтобы наконец увидеть её, выходящую из неброской шестиэтажки, выкрашенной в бежевый цвет, которая даже не входила в шорт-лист в конкурсе на звание заветного дома.

Алиса, одетая во всё чёрное, с величавой неспешностью спускается с крыльца, оглушая улицу беспощадным цокотом каблуков. Позволяя подобострастному солнцу с пугливым восторгом скользить по её острым коленям, обтянутым тонкой, полупрозрачной тканью чулок. А ветру – раболепно подхватить и нести следом полы кардигана.

Не в силах пошевелиться, заворожённый, зачарованный близостью скорой гибели, я смотрю, как она, покачивая бёдрами, идёт к парковке, не желая удостоить меня даже мимолётным взглядом.

И так и стою, сжимая взмокшими пальцами ключи от машины, пока Алиса, открыв дверь, не садится на пассажирское сиденье, привычным царственным движением забрасывая ноги на приборную панель.

– Чего встал? – снисходит она до меня, будто только сейчас вспомнив о моём существовании. – Садись, ехать пора: я уже опаздываю.

– К… куда? – только и могу просипеть в ответ.

– Прямо, – распоряжаются немилосердно алые губы.

И я не осмеливаюсь ослушаться.

Выруливая из дворов на оживлённый проспект, вклиниваясь в нескончаемый поток вечно спешащих автомобилей, я время от времени украдкой поглядываю на Алису, которая даже не посчитала нужным пристегнуться – к неудовольствию машины, писком сигнала взывающей к благоразумию своей хозяйки. Та, упираясь каблуками чёрных лакированных туфель с красными подошвами в приборную панель, с невозмутимой сосредоточенностью затачивает, словно лезвия ножей, и без того опасно острые ногти, не произнося ни слова и не глядя в мою сторону. А у меня не хватает духу заговорить первым.

Я лишь нервно сжимаю руль, оставляя на нём мокрые отпечатки ладоней. Жмурюсь от слепящего солнца, но не решаюсь без её позволения опустить козырёк.

– И… далеко нам? – не выдерживаю я наконец, когда «Тойота» с неудовольствием замирает на светофоре, чтобы пропустить семенящих по «зебре» мамочек с колясками. Голос мой предательски дрожит, как у школьника, вызванного отвечать невыученный урок.

– Тебе какая разница? – флегматично бросает Алиса, заостряя кончики ногтей. – За дорогой следи.

– Как я могу ехать, если даже не знаю куда? Мне же надо понимать маршрут, заранее перестраиваться…

– Надо будет – скажу, – перебивает она тоном, не терпящим возражений, и я конфузливо замолкаю. Но кипучая досада, поднимающаяся изнутри, не ослабевает, неуклонно набирая силу. И в конце концов выплёскивается в отчаянный удар по мокрому от пота рулю. Выходящий до нелепости беспомощным, будто у негодующего ребёнка, лишившегося любимой игрушки.

Подведённые чёрные глаза заливаются искристым смехом, подрагивающие в улыбке багряные губы приоткрываются, но с них не срывается ни звука. В язвительном молчании Алиса делает финальный взмах пилкой, сдувая с неё пыль, опадающую на белеющие в темноте чулок колени. И принимается с той же маниакальной скрупулёзностью обтачивать следующий ноготь.

– Поворот пропустил, – наконец считает нужным вспомнить она, милостиво бросая мне одну из нитей запутанного маршрута.

Глянув в зеркало, я, скрипя зубами, перестраиваюсь в левый ряд. В надежде, что сейчас, при свете дня, под бдительными взглядами стражей порядка и водителей, Алиса не заставит меня с возмутительной наглостью беззаконника ехать задом до поворота. Мимо которого, к слову, мы промчались несколько минут назад.

– Я тебе писал. Ночью, – зачем-то говорю, разворачивая «Тойоту» на перекрёстке. – Ты, наверно, не видела, – добавляю совсем глупо. Ведь она наверняка замечала сообщения, всплывающие уведомлениями на заблокированном экране. Но не стала удостаивать меня – мелкую убогую вошь – даже бледной тенью внимания. Она хотела оставить всё позади. Не намеревалась продолжать наше абсурдное знакомство.

– Ага, – без намёка на интерес отзывается Алиса, не оборачиваясь. Но я почему-то решаю продолжить этот нелепый, изначально обречённый на провал разговор:

– Ты забыла ключи.

– Да?

– А если бы я угнал машину?

– Ты-то? – Алиса насмешливо вздёргивает бровь. – Ты боялся проехать задом, – напоминает она о моём сраме законопослушности.

И я угадываю продолжение её мысли:

– Ты даже подышать на неё не сможешь. Не то что угнать. Такие, как ты, никогда не преступают черту, – безапелляционно заявляет она. И я жду, что беспощадные кроваво-красные губы сейчас обличат, пристыдят меня, припечатают к столбу позора. Прошепчут: «Ты чмо. Нелепый трусливый идиот. Способный лишь пресмыкаться перед теми, кто сильнее тебя».

– Да? Ты бы удивилась, если бы узнала, чем я зарабатываю, – выпаливаю я, как пятиклассник, который стремится доказать старшему товарищу свою крутость. А почему нет?! Чего я боюсь? Осуждения? Порицания? Нет, Алисе, очевидно, наплевать на нормы морали. Ей чужды раскаяние и муки совести. Она открыто смеётся над порядочностью и страхом нарушить закон.

– Я-то сразу поняла, что ты торгуешь детским порно, – издевательски щурятся всеведущие глаза. Моя курьёзная спесь и желание порисоваться тут же сменяются жаром стыда, охватывающим щёки. Я жалею, что вообще открыл рот.

И, вздохнув, беспокойно сжимаю руль.

– Что, не угадала? – Алиса продолжает методично, слой за слоем, сдирать мою маску самодовольства сызнова заточенными ногтями. – Раскладываешь наркотики? Так бы сразу и сказал. Может, я бы взяла пару граммов чего-нибудь.

И добивается того, что я не выдерживаю:

– Перестань, пожалуйста.

– А… ну, раз «пожа-а-алуйста»… – Она растягивает это жалкое раболепное слово, вертя его на языке, облизывая им губы, пробуя на вкус. И, поморщившись от неудовольствия, сплёвывает: – Говори уже.

– Да это ерунда на самом деле… Ничего такого. Ну, по сравнению с тем, что ты назвала.

Боже, и почему я всё время оправдываюсь?!

Алиса впервые за утро позволяет себе лёгкий поворот головы в мою сторону. Солнечный свет тут же принимается услужливо лобызать чёрные локоны.

– Мы продаём несуществующие товары, – говорю, с опаской косясь на неё. – Ну, знаешь… Может, ты видела сайты-однодневки с бешеными акциями на последний «айфон». Или на брендовые кроссовки. Успейте купить, до конца распродажи два часа, количество товара ограничено.

– Как примитивно, – разочаровываются напомаженные губы, приготовившиеся поймать, посмаковать сенсацию.

– Да мы заявки не успеваем обрабатывать. Особенно перед праздниками. Столько звонков поступает, вдесятером еле отбиваемся, – принимаюсь увлечённо рассказывать я. – А людям же не объяснишь, что за такие деньги и китайскую «реплику» не купить. Вот хочет женщина в декрете взять, например, какую-нибудь новомодную приблуду, о которой трубит весь «Инстаграм»1. Естественно, подешевле. Ну и в конце концов попадает к нам.

Понятия не имею, зачем я ей всё это говорю, незнакомке, по нелепой случайности оказавшейся моей спутницей, – нет, не так: спутником которой мне милостиво дозволили побыть. Может, я слишком долго соблюдал обет молчания, не находя, кому исповедаться. Не Тамаре Георгиевне ведь рассказывать о тонкостях работы, в самом деле.

Уголок багрово-красных губ лукаво улыбается.

– Но вообще-то мы отправляем клиентам товары, – открываю я главный козырь. – Только другие. Не те, которые они заказали. Вот вместо телефона – кружку, например. Потом, естественно, звонят, грозят поднять нас на вилы. А мы говорим: «Извините, ошибка на складе. Оставьте заявку, мы перенаправим в техподдержку», – отчеканиваю я заученную фразу. – Мы-то, по идее, ничего не знаем, мы просто менеджеры. С нас какой спрос?

– Ловкая сделка с собственной совестью, – замечает Алиса.

– Да я не знал, что так выйдет, – по привычке принимаюсь оправдываться, хотя совсем недавно обещал себе, что не стану. – Прихожу на собеседование, смотрю: место вроде приличное. Люди вежливые. Оформляют вот только неофициально. А я без опыта, по сути. Да какая разница, думаю? Главное – работу нашёл! Посадили, в общем, меня на этаж, сказали принимать входящие заявки и перенаправлять в техподдержку все ошибки. Ну, я где-то недели три оттрубил. А клиенты всё звонят и звонят, чуть ли не матом кроют. Этому товар не тот прислали, у того вообще заказ спустя две недели после оформления висит в статусе сборки. Я не выдержал и спрашиваю у ребят: «А откуда столько ошибок-то? Как вы работаете вообще?» На меня посмотрели как на дурака и сказали: «А вот так и работаем». И всё. Влип я по самые яйца.

Неожиданно Алиса сбрасывает ноги с приборной панели и, запрокинув голову, заливается хохотом. Встревоженное солнце, прежде млевшее в её волосах, принимается беспокойно метаться по салону.

– А ты смешной, Вова. Останови здесь, – требует она, кивком указывая на передвижной кофе-ларёк. – Я хочу глясе.

«Тойота» сбавляет ход, с барской деловитостью замирая у тротуара.

– Меня зовут не Вова, – запоздало отзываюсь я, барабаня пальцами по рулю, краем глаза наблюдая, как Алиса роется в сумке. – И не Ваня. И даже не Вася.

– Мне всё равно, – начистоту, без тени стыда признаётся она и достаёт из бумажника пятисотрублёвую купюру, которую протягивает мне. – Возьми кофе.

– Но это нечестно, – не унимаюсь я, бережно складывая пополам банкноту, хранящую прикосновение её пальцев. – Я-то знаю, как тебя зовут.

– Нет, – отрезают немилосердные губы. – Не знаешь. – И она обжигает меня холодом взгляда, не оставляющего выбора. Я толкаю дверь и на ватных ногах выбираюсь наружу, на разгорячённый летний воздух.

Об этом следовало догадаться раньше, думаю я, когда отдаю деньги девушке за прилавком, отказываясь от предложенных сиропов, порошка какао, корицы и тёртого шоколада. Чувствуя, как от запаха свежеобжаренных зёрен принимается изнывать желудок – чёрт возьми, я ведь со вчерашнего дня ничего не ел! Надо бы тоже взять кофе. Но тогда придётся возвращаться в машину за барсеткой: не могу же я потратить на свою прихоть чужие деньги.

– Как подписать? – улыбается девушка-бариста, обнажая чёрный блестящий кончик маркера.

А-ли-са… Три слога призрачной сладостью разливаются на языке, прежде чем наполнить рот вяжущей горечью обмана. Если она даже не называет адрес того места, в которое хочет добраться, с чего бы ей представляться настоящим именем? А что вообще из сказанного ею правда? Может, сама эта женщина не более чем иллюзия, фата-моргана, явившаяся моему воспалённому воображению?

Мне протягивают бумажный стаканчик, заклеймённый неприкрытой ложью, которую я, а заодно и весь остальной мир, вынуждены принять как истину. Окончательно смирившись с ролью обставленного глупца, возвращаюсь в машину.

Чтобы незамедлительно услышать удивлённо-пренебрежительное:

– Это что?

– Кофе, – растерянно мямлю, не понимая, в чём провинился и на этот раз, – как ты и хотела.

– А что я хотела?

– Глясе… – потупив голову, бормочу я. Но договорить не успеваю: бездонно чёрные глаза вспыхивают свирепым огнём.

– А ты что принёс? Глясе холодный. Капучино горячий. Очень сложно отличить?!

Не дожидаясь ответа, она небрежно отставляет стаканчик и распахивает дверцу.

– У них нет глясе, – тороплюсь предупредить, пока убийственно острый каблук не коснулся земли. – Я думал…

– Что? – отзываются напряжённо сведённые лопатки.

– Думал, ты захочешь что-то другое.

– Думать – это не твоё, – распинает она меня и забрасывает ноги обратно на приборную панель, откидываясь на спинку кресла. – Да не суй под нос! – отмахивается Алиса от сдачи, которую я молча ей протягиваю. – И мочу свою забери, – как собаке, с хозяйской небрежностью бросает мне она, брезгливо указывая на стаканчик. – Я это пить не буду. Всё, поехали, – распоряжается, передёргивая плечами.

Меня охватывает испепеляющее пламя стыда. Хорошо, если после всего случившегося Алиса позволит мне остаться в живых. Наше знакомство было ошибкой. Чудовищной, ужасающей фантасмагорической оплошностью. И мне нечем искупить свою вину, нечего принести в жертву, кроме собственной свободы. Я отвезу Алису куда угодно – хоть на край мира, хоть в преисподнюю, из которой она вышла. Сделаю всё, что придёт ей в голову. И не стану сопротивляться. Даже если она захочет вспороть мне горло, чтобы напиться крови.

С этими мыслями я, миновав вереницу светофоров, выруливаю на кольцевую.

– Дальше вниз, – с былым равнодушием сообщает Алиса, уткнувшаяся в телефон.

И я послушно направляю «Тойоту» по обозначенному маршруту.

– Если ты никуда не спешишь, – тишину вновь нарушает ледяной голос, – можешь ехать и помедленнее. Но меня ждать никто не будет.

Я беспрекословно прибавляю скорость.

– Разве у тебя клиенты не записаны?

– Я сегодня не работаю.

– Нет? – удивляюсь. – А куда же мы тогда едем? – Не рассчитывая на ответ от безразличной пустоты.

– Дальше, – повторяет она. – Дальше, дальше… Всё, здесь останови, – ставит наконец Алиса финальную точку пути, опуская ноги.

Я хочу напомнить, что тут шестиполосное движение, а мы в крайнем левом ряду и останавливаться негде, за нами тянется вереница машин. Но опасаюсь вновь навлечь на себя её гнев. И в то же время не могу подчиниться. В терзаниях поглядывая по сторонам, я высматриваю место для парковки, не тормозя «Тойоту».

– Останови машину! – набатом звучит раздосадованный голос.

– Прости, – сдаюсь, мысленно приготовившись к самой жестокой казни из существующих. – Не могу. Не здесь.

Алиса с изнурённостью великомученика закатывает глаза. Успевая, наверное, в миллионный раз пожалеть о том, что пустила меня за руль.

– Ну что опять? – Эти слова вонзаются в меня как три штыря. Я по очереди вынимаю каждый из них:

– Тут негде встать.

Она хмуро усмехается, глядя, как моё чувство собственного достоинства корчится в болевых судорогах.

– Так не вставай. Вон парковка, – неожиданно принимает решение меня пощадить.

Я в признательности киваю, вцепившись в руль. Когда мы доезжаем до обозначенного места, собираюсь повторно извиниться, но Алиса жестом прерывает мой неозвученный монолог.

– Занеси в ремонт туфли, – распоряжается она, открывая дверцу. – Тебе хотя бы это доверить можно? Или мне проследить? – с насмешкой уточняют сощуренные глаза.

– Я всё сделаю, – спешу уверить уже опустевший салон, провожая взглядом блестящие в солнечных лучах чулки, во тьме которых белеют безжалостные ноги. И даже не успеваю уточнить, какие туфли, где их взять и зачем им потребовался ремонт.

Плотный, непроницаемо чёрный пакет, скрывающий сакральную реликвию, я обнаруживаю под задним сиденьем и не сразу нахожу в себе решимость прикоснуться. А когда всё-таки, не заглядывая внутрь, ощупываю сквозь пластиковую преграду острую выпуклость каблуков, очерчиваю ладонью округлые, как женские бёдра, задники, чувствую, как кровь приливает к вискам. Какие ещё туфли носит Алиса? Глянцевые, ослепляющие блеском? Или, может, благородно матовые? С ремешками, которым позволено подобострастно обнимать щиколотку, или шнурками, переплетающимися искусной вязью? В экстазном, постыдном нетерпении я открываю пакет. Чтобы вынуть оттуда чёрные замшевые туфли-лодочки, ещё помнящие отметины её пальцев и тёплую испарину стоп.

Я сминаю упоительно мягкую стельку, просовывая руку в манящую тесноту носка. С вороватым наслаждением поглаживаю замшевые бока. Жадно обхватываю шпильку, чувствуя, как та скользит по взмокшей ладони. Вверх-вниз.

И неожиданно мой разнузданный восторг обрывается стуком в стекло – наваждение, словно мираж, вмиг рассеивается. Я вздрагиваю, как подросток-онанист, застигнутый врасплох, и, поспешно оборачиваясь, роняю туфлю. С предательской жестокостью та оцарапывает руку сбитой набойкой, давая понять, что я перешёл грань допустимого. Позволил себе непозволимое.

– А? – переспрашиваю, не глядя опуская стекло.

Меня ослепляет тревожный блеск кислотно-зелёной жилетки с нашивкой «ДПС ГИБДД» и приколотым к карману жетоном. Выскочивший, как чёрт из табакерки, дэпээсник с видом довольного паука, наконец-то приготовившегося отобедать, нетерпеливо потирает ладони, заглядывая в окно.

– З-здравствуйте, – опешив, бормочу я, вжавшись в сиденье.

В ответ он, гнусавя, дежурной скороговоркой тараторит фамилию-должность-отдел, глотая окончания слов так, что я не могу разобрать ни одно из них. И с обличающей усмешкой интересуется:

– На знаки смотрите?

Я, предчувствуя недоброе, отвечаю вопросом на вопрос:

– А… а в чём дело?

– Почему нарушаем? Знак видим?

Только сейчас, в замешательстве подняв глаза, обнаруживаю грозно возвышающийся над «Тойотой» красно-синий круг, перечёркнутый крест-накрест. С суровой неумолимостью запрещающий стоянку. Под которым я умудрился бестолково запарковаться.

Господи, только не это! Только не сейчас.

– Документики ваши, пожалуйста, – с деланым благодушием не просит – требует – гаишник.

И я, принимаясь по привычке ощупывать карманы, в липком ужасе отчаяния вспоминаю, что забыл права в машине – в своей «двенашке», которую оставил вчера у клуба. Меня бросает в дрожь.

– Да я… – с трудом шевеля языком, чувствуя, как кровь тревожно пульсирует в висках, пытаюсь обрисовать ситуацию: – Да хозяйка только что вышла, я ещё не…

– Хозяйка?

– Ну, девушка… Вся в чёрном, высокая. Красивая, – зачем-то добавляю и тут же успеваю об этом пожалеть.

– Лёх! – окрикивает дэпээсник товарища по форме. – Говорят, девушка тут выходила. Красивая, – копирует издевательское эхо.

– Не было никакой девушки, – отзывается второй гаишник, размеренным хищническим шагом приближающийся к машине. – Документы где? – с нажимом повторяет он, смерив меня взглядом ненасытного стервятника.

– Да чего тут слушать, давай оформлять, – брезгливо отплёвывается первый. – Пока оформляй вождение без документов, я проверю на угон.

Его товарищ долго оценивающе рассматривает меня, задерживаясь взглядом на мятой, постыдно потной футболке и взъерошенных волосах.

– В отделе проверят, – выносит он вердикт. И у меня темнеет в глазах.

– Не, хочешь – сам вези, у меня вон ещё трое стоят.

– Не надо, – неожиданно обретаю дар речи. Чтобы через мгновение вновь утратить: – Я… я не…

Алиса была права, не спрашивая – утверждая, – что я не могу, не облажавшись, выполнить даже самое мелкое поручение. От обувной мастерской, мигающей неоновой вывеской, меня отделяют несколько дорожных полос и дэпээсный «Опель». Или пять лет тюрьмы за угон машины. Сейчас они повезут меня в отделение. Не разбираясь, сплетут лживую паутину фальшивого дела, чтобы гордо предъявить начальству статистику раскрываемости. И как я докажу, что невиновен? Алиса не станет мне помогать, она вообще не вспомнит о моём существовании. Денег на адвоката нет – придётся довольствоваться бесплатным. А он сделает всё, чтобы отправить меня за решётку. То есть пальцем не пошевелит.

Пугающе яркие картины трагической судьбы вихрем проносятся перед глазами. За это мгновение я почти успеваю смириться с ролью отщепенца. Представить, как буду идти в наручниках по узкому, плохо освещённому коридору под улюлюканья заключённых. И с какой радостью меня – бессловесного тюфяка – встретят голодными глазами сокамерники, которым я не смогу противостоять.

– Какие-то проблемы? – неожиданно учтиво вопрошает мягкий голос. Голос, погружающий меня в пучины рая и возвышающий до адских вершин. Я в опасливой, нерешительной радости, не веря в свершившееся чудо, оборачиваюсь.

Алиса, не с беспокойством – с любопытством, – склонив голову набок, наблюдает за развернувшимся представлением. И с кошачьей грациозностью делает шаг вперёд. А потом ещё один. Цокот её каблуков упоённым эхом отдаётся в моей голове, заглушая бешено торопливый стук перепуганного сердца.

Она пришла меня спасти.

– Давайте отойдём, – говорит Алиса зачарованным гаишникам, замершим как соляные столбы, предусмотрительно заходя за спину «Тойоты». Так, чтобы бдительные глаза камер не заметили ничего подозрительного.

Я сижу ни жив ни мёртв, боясь пошевелиться. Лишь краем глаза замечаю в зеркале, как она ловким движением вынимает купюры из бумажника, снисходительно подкармливая ненасытную двухголовую гидру. После чего, улыбнувшись на прощание, делает шаг к двери.

Слишком поздно я успеваю заметить опрометчиво оставленную на пассажирском сиденье улику – чёрную замшевую туфлю. Алиса не глядя опускается на неё как раз в тот момент, когда я открываю рот, чтобы предупредить.

От неожиданности багровые губы размыкаются, и раздаётся вскрик, лезвием рассекающий воздух. В изумлённо округлившихся глазах отражаются гнев, испуг, непонимание – и картины моей скорой мучительной гибели.

– Кретин! – взвивается Алиса, вынимая из-под себя туфлю – неотремонтированную, со сбитой набойкой. Больше всего на свете я мечтаю о том, чтобы этот каблук вонзился в мой глаз и позору наступил конец. – Я просила! Просила только об одном! – Её беспощадный крик разрастается, заполняет салон и вдавливает меня в кресло. – Бесполезный кретин! Ты меня достал!

Мне нет оправдания, нет прощения. Я заслужил экзекуцию и последующую смерть. И когда неумолимые палачи спросят о последнем желании, я попрошу лишь об одном: о чести погибнуть от её руки.

Но Алиса опускает уже было занесённый над головой меч. Тянется к пачке «Парламента», которую я купил вчера, и, подцепив острым кончиком ногтя сигарету, вынимает её из тесноты упаковки. После чего обхватывает жадными губами, оставляя на фильтре кровавый след помады, достаёт из бардачка зажигалку. Облизывает пламенем кончик.

– Ну, чего сидишь? – с пленительной полуулыбкой, в прежней томительной вальяжности забросив ноги на приборную панель, мурлычет она, выдыхая струйку горького белёсого дыма мне в лицо. Отчего я едва сдерживаюсь, чтобы не поддаться дьявольскому соблазну попросить сигарету. – Поехали уже.