Незабудки. Первый снег. Книга первая

Я повернула голову и посмотрела на него.

— Почему?

— Что — почему?

— Почему вы заступились?

Он пожал плечами.

— Я на вас поставил. Мне невыгодно, чтобы вы сдохли раньше времени.

Это было грубо. И, наверное, правдиво. Но он сказал это, стоя в дверях, опустив глаза, и ковырял носком ботинка заклёпку на полу. А два года назад, когда ему было неловко, он делал так же. Ковырял носком валенка половицу в зимовье.

— Вы обещали, что он поедет на поезде, — сказала я. — Вы не сказали, что ночью. Вы не сказали, что я его не увижу.

— Я не обещал, — сказал он. — Я рассказал, как будет.

— Вы знали, что мне нельзя будет с ним попрощаться.

Он помолчал.

— Знал.

— И ничего не сказали.

— А что бы это изменило? — Он наконец поднял глаза. — Вы бы всё равно кричали. Только начали бы на день раньше.

Мы смотрели друг на друга.

— Он вас не помнит, — сказал Яр тихо. — Вашего брата. После прошлого снега. Это написано в медицинской записи. Для него вы — женщина, которая его кормила. Вы правда думаете, что он заметил, что вы не попрощались?

Мне захотелось его ударить. По лицу, наотмашь, туда, где шрам. Я даже почувствовала, как сжался кулак.

— Он ответил мне, — сказала я. — Через стену. Три ночи подряд. Он не помнит, а рука помнит. Вы такого в своём Куполе не знаете, да? Что можно не помнить и всё равно знать?

Он стоял в дверях и смотрел на меня так, будто я ударила его — без всякого кулака.

Потом, ничего не сказав, вышел. Ключ повернулся дважды.

Каша остыла. Я её съела.

Мне нужны силы.

Глава 5. Красноярск

Енисей против течения «Стерх» шёл двое суток, тяжело, натужно, будто пароход старел с каждым километром. Машины ревели день и ночь, и от этого рёва у меня ныли зубы.

Берега здесь были другие. На Ангаре тайга подходит к самой воде, а Енисей течёт в широкой долине, и по его берегам тянулись поля — давно заброшенные, заросшие березняком и иван-чаем, с остовами ржавых машин посреди. Иногда — деревни. Пустые. Чёрные провалы окон, провалившиеся крыши, церкви без куполов. В одной деревне, на высоком берегу, я увидела на стене дома огромные белые буквы, выведенные краской, наполовину смытые дождями: «Я ПЕТРОВ ИВАН ЖИВУ ЗДЕСЬ НЕ ТРОГАЙТЕ». И ниже, другой рукой, мельче: «Где моя жена?»

Устинья рассказывала про Первую зиму. Это когда иней пришёл в первый раз. Никто тогда не знал, что это такое. Выпал снег — и в одну ночь вся страна забыла год. Никто не понимал, что случилось. Люди просыпались и не знали, почему они здесь, почему зима, где те, кого они помнят, и откуда взялись те, кого не помнят. Врачи забыли, кого лечили. Водители — куда ехали. Солдаты — кому служат. Устинья говорит, что самое страшное было не забыть, а не знать, что забыл. Все думали, что сошли с ума. Кто-то думал, что сошли с ума остальные.

Потом выпал второй снег. Потом третий. К третьей зиме поняли, что это навсегда.

Большие города не пережили. Слишком много людей, которые друг друга не помнят. Красноярск горел, говорит Устинья, всю вторую зиму, и дым было видно из Подкаменки. Отсюда — триста километров. Я тогда не верила. Теперь, когда «Стерх» на исходе второго дня обогнул длинный остров и из-за поворота реки показался город, — поверила.

Он был огромный. Я никогда не видела ничего такого огромного. Он лежал по обоим берегам Енисея и уходил в обе стороны до самого горизонта, вверх по сопкам — тысячи домов, высоких, в десять, в двадцать этажей, серых, бурых, чёрных. Над рекой висели мосты — один целый, длинный, на высоких опорах, а другой переломленный посередине, и половина его торчала из воды, как рёбра огромного зверя. Окна в домах были пустые. Многие дома почернели от огня. Некоторые наполовину обрушились, и их внутренности — комнаты, стены, лестницы — было видно, как у разрезанного пирога.

И ни одного дымка. Ни одного огонька. Только вороны, тучи ворон, которые кружили над крышами и кричали так, что их было слышно даже сквозь рёв машин.

На высокой сопке над городом, на самой вершине, стояла маленькая белая часовенка. Целая. Одна на весь мёртвый город.

— Красноярск, — сказал кто-то за моей дверью. — Прибыли.

* * *

Нас вывели на берег в сумерках — всех вместе, одиннадцать человек с Ангары и Енисея. Гордей Брагин шёл впереди и озирался по сторонам с таким видом, будто приехал на ярмарку. Лёля держалась за мой рукав. Остальных я уже знала в лицо, хоть и не со всеми говорила: Ульяна Кедрова из Енисейска, рослая, некрасивая, с умными холодными глазами, — она ни с кем не разговаривала, кроме Гордея; Денис Огнев, Ваня Тетерин, Савва Ерохин — тихий лобастый парень с Подкаменной Тунгуски, у которого всё лицо было изрыто оспинами. И другие.

Нас вели по разбитой улице между мёртвыми домами, и Сборщики шли по бокам с фонарями. Под ногами хрустело стекло. Вдоль улицы стояли ржавые остовы машин, сотни машин, бок о бок, — будто когда-то все разом поехали куда-то и не доехали. В одной машине на переднем сиденье сидел скелет в истлевшей куртке, уронив череп на руль. Лёля увидела его и тихонько ахнула. Я сжала её руку.

Потом улица кончилась, и мы вышли на площадь.

Это был вокзал. Я поняла сразу, хотя никогда раньше не видела вокзалов. Длинное здание, светло-зелёное с белым, с колоннами и высокими окнами, а над серединой — башенка со шпилем, тонким и острым, как игла. Шпиль был цел. Окна вокзала — целы. И в них горел свет. Тёплый, жёлтый, живой свет — первый за весь этот бесконечный мёртвый город.

Вокруг площади шёл забор из бетонных плит с колючей проволокой поверху. У ворот стояли Сборщики, на вышках по углам — тоже. Над воротами висел белый журавль на сером щите и надпись: «ДЕРЖАВА ТЁПЛЫХ ГОРОДОВ. ПОСТ РУБЕЖ-1».

А на крыше вокзала, на фронтоне под шпилем, висело огромное полотнище — белое, с синими буквами, такими большими, что их было видно, наверное, с другого берега:

«СОРОКОВОЙ ГОД ВЕЛИКОЙ ОТТЕПЕЛИ. ПЕРЕГОН. КУПОЛ ПОМНИТ ВАС».

— Купол помнит вас, — прочитала Лёля вслух шёпотом. И посмотрела на меня. — Это хорошо или плохо?

Я не ответила.

* * *

Внутри вокзал был похож на огромную пещеру. Потолок такой высокий, что терялся в полутьме, на нём — остатки росписи: небо, облака, какие-то люди в старинной одежде с поднятыми руками. Пол из каменных плит, местами треснувших. Вдоль стен стояли ряды железных коек с серыми одеялами. Посередине — длинные столы. В дальнем конце — высокий помост, а над ним, на стене, — прямоугольник, огромный, чёрный и гладкий, похожий на кусок ночного неба.

Там уже были люди. Человек двенадцать, может быть, больше. Они сидели на койках, за столами, кто-то спал, кто-то ел. Все одного возраста с нами. Все с исписанными руками. Перегонщики — из других мест, с юга, с запада, их привезли сюда раньше нас.

Они подняли головы, когда мы вошли, и посмотрели на нас. А мы посмотрели на них.

Никто ничего не сказал. Все прикидывали.

* * *

Тимур подсел ко мне за ужином.

Ужин был самый лучший, какой я ела в жизни. Это я не сразу поняла, а когда поняла, мне стало не по себе. Похлёбка с настоящим мясом — не вяленым, не копчёным, а свежим, мягким. Белый хлеб — ноздреватый, с хрустящей коркой, ещё тёплый. Масло — жёлтое, сладкое. Варёные яйца. Какие-то красные круглые плоды, сочные и кисловатые. «Помидоры», — сказал кто-то. И чай. Сладкий. С сахаром.

Я ела медленно и всё время думала: зачем? Зачем нас так кормят? И нашла ответ, который мне не понравился. Затем же, зачем мы кормим перед зимой свинью.

— Не нравится?

Я подняла голову. Напротив меня за длинным столом сидел парень — тёмноволосый, смуглый, худой, с острым подбородком и острыми скулами. Глаза у него были узкие, чёрные и такие весёлые, будто он только что услышал хорошую шутку и до сих пор над ней смеётся.

— Нравится, — сказала я.

— А ешь, как будто отравлено.

— Может, и отравлено.

Он засмеялся. Легко, открыто, запрокинув голову.

— Нет, — сказал он. — Отравлять нас им невыгодно. Мы им нужны живыми и красивыми. Хотя бы на первые пару дней. Тимур. — Он протянул мне руку через стол.

Я посмотрела на руку. Потом пожала. Крепкая, сухая, тёплая.

— Вета.

— Знаю, — сказал Тимур. — Подкаменка. Охотница. Набила морду Брагину на «Стерхе».

— Я не била.

— Значит, почти набила. Это уже легенда. — Он подмигнул. — Слухи тут быстро ходят. Мы ж все тут сидим, как куры в курятнике, делать нечего, только болтать.

— А ты откуда?

— Шира, — сказал он. — Хакасия. Это на юге. Степи, озёра, бараны. Слыхала?

— Нет.

— Ну и правильно. Ничего интересного.

Он говорил легко, быстро, и всё время улыбался. Но я смотрела не на его улыбку. Я смотрела на его руки. Он сидел, опёршись локтями о стол, рукава его рубахи были закатаны, и руки у него были исписаны, как у всех. Имя на левой — «Тимур Гарипов». На правой — «Верь Айгуль». Ниже — ещё строчки: про какой-то колодец, про брата, про долг. Нормальные записи. Как у всех.

Только у всех записи — разные. Старые и новые. Выцветшие голубые, как мамина на моей руке, и свежие, тёмные. Каждая сделана в свой год, в свой Канун, разной сажей, разной рукой, разной иглой. По рукам человека из Беспамятья можно прочитать, сколько ему лет, даже не глядя на лицо: чем больше слоёв, тем старше.

У Тимура все записи были одинаковые. Один цвет. Одна глубина. Один почерк. Как будто их сделали за одну неделю.

— Что? — спросил Тимур, перехватив мой взгляд.

— Ничего, — сказала я и опустила глаза в тарелку.

— У тебя рука воспалилась, — сказал он, кивнув на мою левую. Повязку я сняла ещё на «Стерхе», и «ДОЙДИ» было видно. Кожа вокруг букв всё ещё была красная и горячая. — Свежая?

— Неделя.

— Загноится. — Он сунул руку в карман куртки, висевшей на спинке стула, и выложил на стол маленькую металлическую трубочку, плоскую, с винтовой крышкой. — Мазь. Намажь на ночь. Через два дня пройдёт.

Я посмотрела на трубочку. Она была гладкая, блестящая, с какими-то мелкими печатными буквами. Такую нельзя сделать в посёлке. Такую вообще нельзя сделать — нигде, кроме одного места.

— Откуда у тебя?

— Выменял, — сказал Тимур беспечно. — У нас там через степь торговцы ходят. С юга. У них всякое бывает.

— А тебе самому не нужно?

— Мне-то? — Он закатал рукав выше. — Мои давно зажили. Бери, бери. Не бойся, не отравлено.

Я взяла трубочку. Покрутила в пальцах.

— Сколько снегов ты помнишь, Вета из Подкаменки? — спросил он вдруг.

Он спросил это тем же лёгким, весёлым голосом. Но глаза у него на секунду перестали смеяться.

Я подняла голову и встретила его взгляд.

— Один, — сказала я. — Как все.

— Как все, — повторил Тимур. И снова засмеялся. — Ну конечно. Это я так, шучу. У нас в Шире такая присказка. Спроси человека, сколько снегов он помнит, — и узнаешь, врёт он или нет.

— И как?

— Ты, — сказал Тимур, вставая и подхватывая свою миску, — врёшь очень красиво. Мне нравится. Спокойной ночи, Подкаменка.

И ушёл, насвистывая.

Я смотрела ему вслед. Металлическая трубочка жгла мне ладонь.

Мазь я в ту ночь всё-таки намазала. Через два дня всё прошло. Он не соврал.

Но я долго не могла заснуть.

* * *

Утром нам показали пастырей.

Всех двадцать три перегонщика выстроили в главном зале перед помостом. Нас было двадцать три — я пересчитала. Четырнадцать парней и девять девушек. Самой младшей, Лёле, шестнадцать. Самым старшим — Гордею и ещё двоим — по девятнадцать.

На помост поднялись трое. Двоих я знала.

Шмаков — бритый, белоглазый, руки в карманах, на лице ленивая скука.

Яр. В серой куртке, застёгнутой до горла. Прямой, как палка. Он смотрел поверх наших голов в дальнюю стену, и лицо у него было как вырезанное из дерева.

А третьей была женщина. Высокая, сухая, лет сорока пяти, с коротко стриженными седыми волосами и с длинным, узким, обветренным лицом. Не красивая. Но смотреть на неё хотелось — так смотрят на старое дерево, которое вросло в скалу и выстояло сто зим. Она была в серой куртке, как остальные, но рукава её были закатаны до локтя.

И у неё были строчки.

Я не поверила глазам. Синие, выцветшие почти до белизны, старые-старые буквы на обеих руках — от запястья до локтя. Человек из Купола. Сборщик. С записями.

— Меня зовут Марта Лисовская, — сказала женщина. Голос у неё был низкий и хриплый, будто сорванный когда-то давным-давно криком. — Старший пастырь Перегона. Со мной — пастыри Шмаков и Волынский. Мы пойдём за вами. Всю дорогу, до самых ворот. Мы будем видеть всё, что вы делаете. Но мы не будем ни помогать вам, ни мешать. Вы этого, наверное, не понимаете, так что я объясню подробно.

Она объясняла около получаса. Медленно, просто, без лишних слов. Я запомнила всё. Я всегда всё запоминаю.

Правило первое. Финиш — Западные ворота Новосибирского Купола, на берегу Оби. До них — шестьсот двенадцать километров по старой железной дороге. Идти можно как угодно, не обязательно по рельсам. Но ворота одни.

Правило второе. Срок — до первого снега. Не до определённого дня — до снега. Когда выпадет снег, Перегон заканчивается. Для всех. Кто не успел — остаётся в Беспамятье. Таким, каким его сделает иней. По сводке метеослужбы Купола, первый снег ожидается не ранее восьмого ноября. Сегодня двадцать второе октября. Значит, у вас примерно шестнадцать дней.

Не ранее восьмого ноября, — повторила я про себя. А Устинья говорила — к двадцать восьмому октября. Плюс-минус неделя. Устинья ни разу за сорок лет не ошиблась больше, чем на неделю.

Правило третье. Оружие и снаряжение — только своё, что привезли с собой. Каждому выдадут паёк на три дня, флягу и карту. На карте отмечены «колодцы». Это склады Державы — старые станции вдоль дороги. Там есть еда, вода, одеяла, лекарства. Первый — на станции Кача, в сорока километрах. Потом — в Ачинске, в Боготоле, в Мариинске, в Тайге, в Юрге. Припасов в каждом колодце меньше, чем вас.

На этом месте все переглянулись. Гордей Брагин ухмыльнулся.

Правило четвёртое. Каждому перегонщику ставится «глаз». Его снимут только у ворот. Пока глаз на вас, Купол вас видит. Если глаз сорвать — вы выбываете из Перегона. Что это значит, спросите у пастыря Шмакова.

Шмаков лениво вытащил руку из кармана и показал пальцем вверх.

Мы все задрали головы. Под потолком, среди облупленных облаков и людей с поднятыми руками, медленно кружили какие-то тёмные предметы. Сначала я подумала — птицы. Но это были не птицы. Маленькие, с ладонь, круглые, с четырьмя крошечными крылышками-винтами, жужжащими так тонко, что почти не слышно. На брюхе у каждого блестело что-то стеклянное.

— Сычи, — сказал Шмаков. — Они будут лететь над вами всю дорогу. Если сорвёте глаз — сыч вас найдёт. Он маленький. Но в нём есть кое-что. Достаточно.

Больше он ничего не сказал. Не нужно было.

Правило пятое. Кроме этих правил — правил нет.

Марта сказала это последним и обвела нас всех взглядом. Медленно, по одному, каждого. Мне показалось, что на мне она задержалась дольше, чем на других. Но, может быть, мне показалось.

— Никаких правил, — повторила она. — Вы понимаете, что это значит. Вам могут помочь, и вам могут помешать. Пастыри не вмешаются. Купол не вмешается. Кроме снега, вас ничего не остановит.

Она замолчала. А потом вдруг сказала — тише, будто не нам, а сама себе:

— Тридцать лет назад я стояла там, где стоите вы. В первом Перегоне. Нас было сорок. Дошли четверо.

Она подняла руки — обе, ладонями к нам, — и показала свои выцветшие строчки.

— Это последнее, что я написала себе в Беспамятье. Больше я ничего не писала. Мне было не нужно.

На левой руке у неё, у самого локтя, было написано старыми, полустёртыми буквами одно слово. Я прищурилась, чтобы разобрать.

«ЗАЧЕМ».

* * *

Глаз мне ставил Яр.

Так получилось. Или не получилось, а было устроено — я не знаю. Нас разделили на три группы, по семь-восемь человек, и каждая группа подходила к одному из пастырей. Я попала к нему.

Он стоял у стола, на котором лежали в ряд глаза — плоские чёрные кружочки размером с монету, и рядом — баночка с чем-то прозрачным и вязким. Перед ним выстраивалась очередь, и он делал всё быстро, молча, как машина: «Расстегнуть. Здесь». Капля из баночки. Чёрный кружочек — на грудину, чуть ниже ямки на шее. Прижать ладонью. Подержать. «Следующий».

Я встала перед ним и расстегнула куртку. Потом рубаху. Две верхние пуговицы. Холодный воздух коснулся кожи.

Он взял глаз. Поднял руку. И остановился.

Я сначала не поняла почему. Потом поняла. Он смотрел на мою кожу. На грудь, чуть ниже ключиц, там, где у меня было расстёгнуто.

Там было чисто. Ни одной строчки.

У всех остальных, кто стоял перед ним в очереди, на груди что-то было. У девочек на груди обычно пишут самое тайное — имена тех, кого любят. У парней — долги и клятвы. У Лёли, я видела, там было всё исписано в три слоя. У всех было что-то.

У меня — ничего.

Он поднял глаза. Мы смотрели друг на друга, и я считала. Одна секунда. Две.

— Мама рано ушла, — сказала я тихо. — Некому было колоть.

— Я не спрашивал, — сказал он так же тихо.

Он капнул мне на кожу холодную вязкую каплю. Приложил глаз. Прижал ладонью — тёплой, сухой, твёрдой. Подержал. Я чувствовала его ладонь у себя на груди и стук своего сердца прямо под ней. Громкий. Слишком громкий. Он, наверное, тоже чувствовал.

Два года назад он уже держал так ладонь. Ночью, в зимовье. Когда я сказала ему, что боюсь, и он ответил, что сердце у меня стучит, как у зайца, и что...

— Готово, — сказал он и убрал руку. — Следующий.

Я застегнулась и отошла. Ноги были ватные.

Глаз на груди был холодный, гладкий и почти невесомый. Я его почти не чувствовала. Только иногда, когда я двигалась, он чуть тянул кожу, и тогда мне казалось, что на меня кто-то смотрит.

Смотрел. Весь Купол.

* * *

Вечером, перед сном, чёрный прямоугольник на стене над помостом засветился.

Мы все сидели на койках, когда он вдруг вспыхнул, как огромное окно, в котором кто-то зажёг свет, и все разом замолчали. Лёля, которая сидела рядом со мной на моей койке, схватила меня за руку.

В прямоугольнике был человек. Огромный — во всю стену, только лицо и плечи. Немолодой, полный, румяный, с гладко зачёсанными белыми волосами и с такой широкой белозубой улыбкой, будто он очень рад нас видеть. На нём был тёмно-синий костюм, белая рубашка и на шее что-то вроде узкого цветного шарфа, завязанного узлом.

— Добрый вечер, Купол! — сказал он, и голос его загремел из всех стен сразу. — Добрый вечер, Новосибирск, Екатеринбург и Москва! Добрый вечер, мои дорогие! С вами Аркадий Звонарёв, и сегодня — сегодня! — у нас с вами особенный вечер. Сороковой год Великой Оттепели. Первый Перегон за десять лет. И я — да, да, я! — снова с вами, чтобы рассказать вам о наших героях!

Лёля таращилась на экран с открытым ртом.

— Двадцать три смельчака! — гремел Звонарёв. — Двадцать три сердца из Беспамятья, которые завтра на рассвете выйдут в путь, чтобы доказать, что достойны помнить! Давайте же познакомимся с ними!

И прямоугольник погас, а потом вспыхнул снова — и там было лицо. Огромное, во всю стену. Веснушчатое, круглое, с двумя соломенными косичками.

Лёля вскрикнула.

— Ольга Сафонова, шестнадцать лет, посёлок Мотыгино! — сказал голос Звонарёва. — Самая юная участница этого Перегона! Посмотрите, какие у неё руки, друзья мои, — она записывает себе каждую мелочь! Что там у неё, интересно? Наши друзья из Летописи уже прочитали, и я вам расскажу... «Мамка любит Кольку больше меня»! Ох! Бедная девочка! Ставки на неё пока, увы, невысоки — один к сорока. Но кто знает, кто знает!

Лёля закрыла лицо руками.

Они показывали всех по очереди. Каждого. Лицо во всю стену, имя, посёлок, возраст. Что написано у него на руках — прочитанное, высмеянное, рассказанное на весь Купол. И ставки. Гордею Брагину — один к четырём, фаворит. Ульяне Кедровой — один к семи. Савве Ерохину — один к пятидесяти, последнее место.

Тимур Гарипов — один к двенадцати. «Весельчак из степей, друзья мои. Смотрите, как он улыбается!»

А потом на стене возникло моё лицо.

Я никогда не видела себя такой большой. Я вообще редко видела себя — в Подкаменке зеркал почти нет, у нас дома было одно, маленькое, мамино, треснувшее. А тут — во всю стену. Тёмные волосы, заплетённые в косу. Скулы. Обветренные губы. Глаза — серые, светлые, неожиданно светлые на загорелом лице. И взгляд. Холодный, пристальный, исподлобья. Как у волчицы.

Это была я? Это я так смотрю?

— Елизавета Ковалёва, семнадцать лет, посёлок Подкаменка! — объявил Звонарёв. — Охотница! Лучница! И, говорят, остра на язык! Обратите внимание, друзья, — у неё всего три строчки! Три! Удивительная скромность! «Ты Вета». «Береги Сёму». И — внимание — «Дойди»! Её брат, друзья, — Семён, девяти лет, — уже направлен на лечение в Центральный госпиталь Новосибирска. Она идёт к нему! Как трогательно! Ставки на Ковалёву — один к девяти. И, по слухам, — тут Звонарёв понизил голос и заговорщически подмигнул, — по слухам, один из наших пастырей сделал на неё личную ставку. Кто бы это мог быть, друзья? Кто бы это мог быть?

Я не смотрела на экран. Я смотрела на дальний конец зала, на помост, где стояли пастыри.

Шмаков ухмылялся. Марта смотрела в пол.

А Яр смотрел прямо на меня. Через весь зал, через двадцать три койки и двадцать три головы. Смотрел так, будто его самого поймали на чём-то.

Потом отвернулся и ушёл.

— До завтра, Купол! — сказал Звонарёв. — Перегон начинается на рассвете! И помните, друзья мои: Купол помнит всех!

Экран погас.

В темноте Лёля тихонько плакала рядом со мной, уткнувшись лицом в колени. Я не утешала её. Я не знала, что сказать.

«Береги Сёму». Это теперь знает весь Купол. И «один из пастырей сделал на неё личную ставку».

Что знает весь Купол — знает Летопись.

Глава 6. Старт

Нас подняли в темноте, за два часа до рассвета, и дали позавтракать так же сытно, как вчера вечером. Я ела медленно и много. Я заставляла себя есть, даже когда уже не хотелось. Кто знает, когда я в следующий раз буду есть горячее.

Лёля не ела. Она сидела рядом, обхватив кружку с чаем обеими руками, и смотрела в одну точку.

— Ешь, — сказала я.

— Не могу.

— Ешь. Через три часа захочешь, а будет нечего.

Она посмотрела на меня мокрыми глазами и откусила кусок хлеба. Потом ещё. Потом съела всё, что было в миске, и запила чаем, давясь.

— Вета, — сказала она шёпотом. — Можно я с тобой пойду?

Я знала, что она спросит. Я ждала этого со вчерашнего вечера. Я даже приготовила ответ.

— Нет, — сказала я.

Лёля вздрогнула.

— Почему?

— Потому что я пойду быстро. Очень быстро. По тайге, без дороги. Ты не угонишься. И потому что вдвоём нас вдвое заметнее. И еды надо вдвое больше. И если тебя ранят — мне придётся выбирать: бросить тебя или остаться. А я не могу остаться, Лёля. У меня брат.

— У меня тоже есть брат, — сказала Лёля. — Колька. Маленький. Его мамка любит больше меня. Они сказали на весь Купол.

— Я знаю. Прости.

Она долго молчала. Потом кивнула.

— Ладно, — сказала она и отвернулась.

Мне хотелось взять её за руку. Я не взяла.

* * *

Выход был с площади перед вокзалом.

Когда нас вывели, было ещё темно, но небо на востоке уже серело. Стоял мороз — небольшой, но ощутимый: лужи на площади затянуло ледком, изо рта шёл пар. Над нами в темноте тонко жужжали сычи. Я подняла голову и насчитала шесть, потом бросила считать.

На площади нас построили в линию. Двадцать три человека, плечом к плечу. Перед каждым на земле лежал холщовый мешок: паёк на три дня, фляга, карта в непромокаемом конверте. Я развязала мешок и проверила: сухари, белые, плотные, как камень; плитки чего-то коричневого, сладко пахнущего, — «шоколад», сказал кто-то; банки с мясом; соль; спички — целый коробок! Я переложила всё в мамин рюкзак. Флягу пристегнула к поясу. Карту развернула.

Карта была хорошая. Лучше, чем я ожидала. Красная линия железной дороги, синие нитки рек, зелёные пятна лесов, чёрные квадратики городов и станций. Колодцы — жирные красные кружки: Кача, Ачинск, Боготол, Мариинск, Тайга, Юрга. И в самом конце, на краю листа, — большой серый круг, перечёркнутый белым журавлём. Новосибирский Купол.

Я сложила карту и сунула за пазуху.

Лёля стояла через три человека от меня. Гордей Брагин — в другом конце линии. Рядом с ним Ульяна Кедрова, Денис Огнев и Ваня Тетерин, все четверо уже вместе, плечом к плечу. Сговорились, значит, ещё вчера вечером. Гордей поймал мой взгляд и широко улыбнулся. Потом поднял руку и показал мне свой кулак. «Бери».

Тимур стоял на самом краю линии. Он не смотрел ни на кого. Он смотрел на запад, туда, где начиналась железная дорога, и лицо у него было сосредоточенное и совсем не весёлое.