Незабудки. Первый снег. Книга первая

Пастыри стояли перед нами, у ворот. Все трое в длинных серых куртках, с рюкзаками за спиной, с автоматами на ремнях. Марта Лисовская держала в руке какую-то короткую толстую трубку.

Небо на востоке порозовело.

Над площадью, над воротами, над всем мёртвым городом загремел голос — такой же, как вчера, из всех стен сразу, и я вздрогнула, хотя и ждала:

— Доброе утро, Купол! Друзья мои, рассвет! Рассвет сорокового года! Перегон! Начинается!

Марта Лисовская подняла трубку над головой.

— Удачи, — сказала она негромко. Нам. Не в громкоговоритель — нам.

И выстрелила.

Трубка хлопнула, и в серое небо взлетела красная звезда. Она повисла высоко над шпилем вокзала, разбрызгивая искры, и весь мир на мгновение стал красным — площадь, лица, руки, снег, которого не было.

Ворота открылись.

Двадцать три человека рванули вперёд.

* * *

Я не побежала.

Я подождала, пока все пробегут мимо, — пять, может быть, шесть ударов сердца. Пока Гордей со своими не скрылся за воротами, топоча, как стадо. Пока не пробежали все остальные — кто быстро, кто растерянно, кто озираясь. Пока Лёля, бросив на меня последний взгляд, не побежала за всеми.

Потом я поправила лямки рюкзака и вышла за ворота шагом.

Всё было просто. Я прочла карту ещё ночью, при свете лампы, пока все спали, и запомнила её — всю, до последней речки. Первый колодец — на Каче, в сорока километрах. Железная дорога идёт туда прямо, по долине. Все пойдут по рельсам, потому что по рельсам проще: ровно, видно, куда идти. Все захотят первыми добежать до колодца, потому что там еда, а еды меньше, чем людей. А Гордей добежит первым, потому что он сильнее всех. И будет там ждать.

Мне колодец не нужен. У меня еды на неделю: Ерёминские сухари, Брусницынские орехи, вяленая рыба, сало, а теперь ещё и державный паёк. Мне нужно идти быстро и долго. Мне нужно, чтобы меня никто не видел. Мне нужна тайга.

Вдоль железной дороги, к северу от неё, шли сопки. Невысокие, лесистые, тёмные. Я видела их ещё с вокзальной площади. Если идти по сопкам, вдоль железки, но в стороне, — путь будет длиннее, тяжелее, вверх-вниз, вверх-вниз. Но никто не увидит. И никого я не встречу.

Кроме Пустых.

Про Пустых я тоже подумала. Пустые живут в тайге. Но Пустые живут везде.

Я свернула с улицы в первый же проулок, пролезла через пролом в бетонном заборе и пошла на север, к сопкам.

Над головой у меня тонко жужжал сыч. Я подняла голову и посмотрела на него. Он висел метрах в двадцати надо мной, неподвижно, и стеклянный глаз на его брюхе поблёскивал в рассветном свете.

— Смотри, — сказала я ему. — Мне не жалко.

* * *

Город кончился не сразу. Сначала шли дома — высокие, мёртвые, с пустыми окнами. Потом — дома пониже, частные, деревянные, заросшие бурьяном по самые крыши. Потом — огороды, превратившиеся в березняк. Потом какие-то склады, гаражи, ржавые ворота, свалка. Под ногами хрустел шлак и битое стекло. На одной стене гаража я увидела надпись, выведенную углём, огромными буквами: «НЕ ЗАБЫВАЙ МЕНЯ ЛЮДА». И ниже, той же рукой: «Я СЕРГЕЙ».

Потом я поднялась на первый склон, и город остался внизу.

Я обернулась один раз. Отсюда, сверху, он был виден весь — огромный, серый, бесконечный, в утреннем тумане, который поднимался от Енисея. Тонкий шпиль вокзала. Белая часовенка на сопке над городом. Чёрные коробки домов. Вороны.

Там, на рельсах, которые блестели в долине, уходя на запад, двигались крохотные точки. Перегонщики. Отсюда они были как муравьи.

Над ними висели сычи. Много сычей.

Я отвернулась и пошла в лес.

* * *

Это было легко. Сначала.

Сопки здесь были совсем не такие, как у нас на Ангаре. У нас — тёмная тайга: ель, пихта, кедр, буреломы, мох по колено, распадки, в которых и днём сумрак. А здесь — светлые сосняки и березняки, редкие, просторные, с рыжей опавшей хвоей и жёлтыми листьями под ногами. Земля сухая. Идти можно быстро, почти бегом. Я шла быстро. Я держала железную дорогу справа от себя, внизу, и иногда видела её сквозь деревья — рыжую от ржавчины, со сгнившими шпалами, — и шла вдоль неё, по склонам, через вершины, вниз в распадки и снова наверх.

Солнце поднялось. Стало теплее. Я сняла шапку и сунула её в карман. Иней на траве растаял.

Я шла и считала шаги. Тысяча шагов — примерно семьсот метров, если по ровному. По склонам — меньше. За час — четыре-пять километров. До Качи — сорок. Если не останавливаться — к вечеру дойду. Но к колодцу я не пойду. Обойду. Переночую где-нибудь за станцией.

Я шла, и в голове было пусто и легко. Так бывает на охоте, когда долго идёшь по следу. Мысли уходят. Остаются только ноги, глаза, уши и нос. Где сломана ветка. Где примята трава. Откуда тянет ветер. Чем пахнет.

Пахло соснами. Дымом — далёким, едва уловимым, наверное, из лагеря пастырей. И ещё чем-то. Чем-то кислым, звериным, неприятным. Как пахнет логово. Как пахнет человек, который давно не мылся.

Я остановилась.

Запах шёл с севера. Слабый. Старый — не сегодняшний. Может, вчерашний. Может, позавчерашний.

Я присела и посмотрела на землю. Хвоя, листья, мох. Ничего. Я прошла десять шагов на север, на запах, и снова присела. На краю старой лесовозной дороги, в засохшей грязи, отпечатался след. Босой. Человеческий. Широкий, плоский, с растопыренными пальцами.

Пустые. Здесь проходили Пустые.

Я долго смотрела на след. Потом встала и пошла дальше, на запад. Быстрее, чем раньше.

* * *

К полудню я вышла на высокую сопку над рекой Качей и остановилась передохнуть.

Отсюда было хорошо видно. Внизу, в долине, петляла Кача — маленькая речка, узкая, быстрая, с ивняком по берегам. Через неё был перекинут железнодорожный мост — длинный, на каменных опорах, с ржавыми решётчатыми фермами. За мостом — станция. Несколько кирпичных зданий, водокачка с проломленной крышей, длинный пакгауз. На пакгаузе краской — красный круг. Колодец.

Я легла на живот на краю обрыва, за кустом можжевельника, и стала смотреть.

Я хорошо вижу. Лучше всех в Подкаменке. Мама говорила, что у меня глаза, как у ястреба. До станции было, наверное, с километр, но я различала людей. Фигурки. Вот четверо у пакгауза — один большой, огромный. Гордей. С ним — его трое. Вот ещё фигурки на мосту — пятеро, шестеро. Идут. Подходят к пакгаузу.

Я видела, как Гордей вышел им навстречу. Как он что-то сказал — я не слышала, конечно. Как один из шестерых шагнул вперёд и что-то сказал в ответ. Как Гордей ударил его.

Просто ударил. Без размаха, коротко, кулаком в лицо. Тот упал.

Остальные пятеро постояли. Потом попятились. Потом повернулись и пошли назад, через мост. Тот, кого ударили, поднялся и, шатаясь, пошёл за ними. Гордей стоял у пакгауза и смотрел им вслед, уперев руки в бока.

Сычи висели над станцией, как мухи над мясом.

Я лежала и думала: пятеро. Пятеро против четверых. Они могли бы. Если бы вместе. Если бы не испугались. Но они испугались. И ушли голодными. Теперь они будут идти по рельсам без еды и думать о следующем колодце, в Ачинске, до которого ещё сто сорок километров. А Гордей будет там раньше них.

Это и было то, о чём говорила Марта. Никаких правил.

Ещё двое подошли через полчаса. Парень и девушка. Они не стали подходить к пакгаузу. Они увидели Гордея издалека и свернули в сторону, в ивняк по берегу. Умные.

Ещё через полчаса подошёл один.

Я узнала его сразу. По походке — тяжёлой, неуклюжей, по тому, как он наклонял вперёд свою большую лобастую голову. Савва Ерохин. С Подкаменной Тунгуски. Тихий. Рябой. Один к пятидесяти.

Он шёл по шпалам прямо к пакгаузу. Не сворачивая. Не останавливаясь. Как будто не видел, что там стоит Гордей. Как будто ему было всё равно.

Я приподнялась на локтях.

Гордей вышел ему навстречу. Сказал что-то. Савва остановился. Ответил.

Гордей протянул руку — к его мешку.

Савва отступил на шаг.

Гордей снова протянул руку. И тогда Савва — тихий Савва, рябой Савва, Савва, который за три дня на «Стерхе» не сказал никому ни слова, — выхватил что-то из-за пояса и ударил. Быстро, снизу вверх. Блеснуло на солнце.

Только не Гордея. Гордей уже отскочил — для такого большого он был удивительно быстрым. Нож попал в того, кто стоял у Гордея за спиной. Денис Огнев. Я видела, как он схватился за руку и согнулся.

Дальше всё было очень быстро.

Гордей схватил Савву за шею. Одной рукой. Поднял — Савва был не маленький, но Гордей поднял его, как куль с мукой, — и ударил о рельс. Головой. Раз.

Савва упал на шпалы.

Гордей поднял его снова. И ударил ещё раз.

И ещё.

Я перестала дышать. Я лежала на краю обрыва и смотрела, и не могла отвести глаза, и не могла пошевелиться, и что-то во мне — не голова, а живот, руки, горло — кричало: «Сделай что-нибудь!» А голова, холодная, мамина, говорила: «Километр. Ты ничего не сделаешь. Из лука — не достанешь. Из обреза — тем более. Пока ты добежишь, всё кончится».

Всё кончилось раньше.

Гордей бросил Савву на шпалы. Нагнулся, снял с него мешок. Вытащил из-под его ремня нож. Осмотрел. Сунул себе за пояс. Потом выпрямился, посмотрел вверх, на сычей, висевших над станцией, и — я видела это — поднял руку и помахал им. Как машут друзьям.

Сычи не шелохнулись.

Никто не пришёл. Ни пастыри, ни Сборщики, ни Купол. Никто.

Кроме снега, вас ничего не остановит.

Савва Ерохин лежал на шпалах лицом вниз и не шевелился. Над ним спустился один сыч — низко, метра на три, — повисел немного, жужжа. Потом поднялся и улетел.

Первый.

Двадцать два.

* * *

Я обошла станцию по большой дуге, через сопки, и спустилась к Каче в трёх километрах выше по течению. Перешла её вброд — вода была ледяная, мне по колено, и ноги сразу онемели. На том берегу растёрлась и переобулась в сухие портянки. Потом снова полезла вверх, в сосняк, и шла, не останавливаясь, до самых сумерек.

Я не думала о Савве. Я не позволяла себе думать о Савве. Я думала о шагах. Тысяча. Ещё тысяча. Ещё. Я думала о ногах — как ставить, куда ставить. Я думала о запахах, о следах, о ветре. Только об этом.

Но под всем этим, глубоко внизу, как подо льдом течёт Ангара, текло другое. Холодное и тёмное. Я не давала ему подниматься наверх. Но оно было.

Он помахал им. Он помахал им рукой.

Когда стемнело, я нашла место для ночлега — ложбинку под корнями огромной вывороченной сосны, сухую, закрытую с трёх сторон. Нарубила лапника. Развела маленький костёр — крохотный, на ладонь, в ямке, чтобы не было видно издалека. Достала сухари и кусок сала. Поела. Попила воды из фляги.

Я сидела, протянув руки к огню, и слушала лес.

Лес был тихий. Ветер в верхушках сосен. Далёкий крик ночной птицы. Тонкое жужжание сыча — где-то наверху, в темноте. Я уже почти привыкла к нему.

И шаги.

Я замерла. Шаги были далеко — внизу, на склоне, метрах в ста. Неуверенные. Спотыкающиеся. Хрустели ветки. Кто-то шёл в темноте вверх по склону, прямо ко мне, и не умел ходить тихо. Совсем не умел.

Пустые ходят тихо. Пустые ходят как звери.

Я бесшумно отодвинулась от костра в темноту, сняла с плеча лук и наложила стрелу.

Шаги приближались. Тяжёлое дыхание. Всхлип.

— Вета? — сказал тоненький голос в темноте. — Вета, это ты? Пожалуйста, пусть это будешь ты...

Я опустила лук.

Она выползла на свет костра на четвереньках, исцарапанная, грязная, в изодранной куртке, с веточками в соломенных волосах. Лицо распухло от слёз. На щеке — длинная кровавая царапина. Она увидела огонь, увидела меня — и разрыдалась так, что не смогла говорить.

— Лёля, — сказала я. — Лёля, ты с ума сошла.