Незабудки. Первый снег. Книга первая

Мира Рейн

Незабудки. Первый снег. Книга первая

МИРА РЕЙН

НЕЗАБУДКИ

Книга первая

ПЕРВЫЙ СНЕГ

16+

Содержание

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЗАРУБКИ 3

Глава 1. Две строчки 3

Глава 2. Серые нашивки 13

Глава 3. Третья строчка 22

Глава 4. Вниз по Ангаре 31

Глава 5. Красноярск 41

Глава 6. Старт 51

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ТАЙГА 60

Глава 7. Чужие следы 60

Глава 8. Пустые 70

Глава 9. Ачинск 82

Глава 10. Костёр 94

Глава 11. Урюп 102

Глава 12. Прогноз 115

Глава 13. Мариинск 126

Глава 14. Первый снег 138

Глава 15. Пересказ 148

Глава 16. Пульс 158

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ВОРОТА 168

Глава 17. Приказ 168

Глава 18. Предательство 177

Глава 19. Охота 189

Глава 20. Юрга 205

Глава 21. Последние сто километров 216

Глава 22. Ворота 227

Глава 23. Летопись 237

Глава 24. Запись № 2069-11-03 248

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЗАРУБКИ

Глава 1. Две строчки

В Подкаменке говорили: если ты проснулся и не знаешь, кто ты, — читай руки. На левой у каждого написано имя, на правой — кому верить.

У меня на руках всего две строчки. Мама наколола их, когда мне было шесть: «Ты Вета» на левом запястье, «Береги Сёму» на правом. Сёма тогда был красный и сморщенный, лежал в корзине у печки и орал так, что с потолка сыпалась труха. Я сидела у мамы на коленях, кусала губы, чтобы не реветь от иглы, и смотрела на него. Помню, как пахла сажа, разведённая на кедровом масле. Помню, как мама дула мне на руку. Помню, что она сказала: «Это на случай, если забудешь».

Мне никогда не нужно было их читать. Я помню всё.

А в прошлом ноябре, когда выпал первый снег, Сёма прочёл свою руку, посмотрел на меня и спросил:

— А ты кто?

* * *

Снег в этом году ждали к концу октября.

Ждали не по погоде: погоде в Подкаменке давно никто не верил. Ждали по Книге. Бабка Устинья вела её с тех пор, как появился иней, и в Книге за каждый год было записано, когда выпал первый снег. Двадцать шестое октября, второе ноября, девятнадцатое октября, снова второе ноября. Сорок строчек столбиком, сорок зим. Устинья водила по ним пальцем, шевелила губами и говорила: «Числа к двадцать восьмому. Плюс-минус неделя». Ни разу она не ошиблась больше чем на неделю.

Сегодня было пятнадцатое. Значит, оставалось от шести дней до двух недель. Канун.

Я лежала в брусничнике над Лосиным ключом и ждала глухаря.

Он ходил внизу, у ручья: большой, чёрный, с красной бровью, важный, как староста на сходе. Клевал мелкие камешки на галечнике. Глухарям камешки нужны в зобу, чтобы перетирать хвою, и осенью они спускаются к воде. Ветер тянул от него ко мне, так что он меня не чуял. Я лежала уже минут двадцать и почти не дышала. Левая нога затекла, и в неё будто натолкали иголок.

У меня оставалось одиннадцать стрел. Патронов для обреза было четыре, и их я берегла на то, что не стрела не возьмёт. На глухаря тратить патрон было глупо, а промахнуться стрелой — тоже глупо: стрелу потом ищи в ручье. Так что я ждала, пока он встанет боком.

Он встал.

Тетива щёлкнула по кожаному наручу. Глухарь подпрыгнул, раскрыл крылья, хлопнул ими раз, другой — и повалился в воду. Я сбежала вниз по склону, оскальзываясь на мокрых корнях, и успела схватить его, пока течение не утащило под коряжник. Тяжёлый, килограмма на четыре. Горячий. Стрела вошла чисто, под крыло.

— Спасибо, — сказала я ему. Так учила мама. Не знаю, кому это нужно, ему или мне.

Я отвязала от пояса шнурок, связала глухарю лапы и закинула его за спину. Потом присела у ручья умыться. Вода была такая холодная, что заломило зубы, и пахла она уже не летом, а камнем и прелым листом. По краям, где ручей замедлялся у камней, держался тонкий прозрачный ледок, утренний. К полудню он растает, а через неделю перестанет таять.

Я посмотрела на небо. Оно было высокое, белёсое, без единого облака, и солнце висело в нём низко и бледно, как на исходе дня, хотя было едва за полдень. Хорошее небо. Пустое. Снег приходит с северо-запада, с серыми тяжёлыми тучами, которые наползают из-за Тунгусского кряжа и садятся на сопки брюхом. Таких туч пока не было.

Пока.

Каждый раз, когда я смотрю на осеннее небо, у меня внутри что-то сжимается, и я ничего не могу с этим сделать. Как будто я зверь, который чует пожар.

* * *

Петли я проверила на обратном пути: две пустые, в третьей заяц, уже побелевший наполовину. Заяц всегда знает раньше всех. Шкурка у него на спине ещё была бурая, а лапы и брюхо уже белые, будто он вляпался в снег, которого пока нет. Я сунула его в мешок к глухарю и пошла вниз, к реке.

Подкаменку видно издалека, если знать, куда смотреть. Сначала дым: над посёлком всегда висит сизое облако, потому что топят все и всегда. Потом крыши — тёмные, тесовые, покрытые зелёным мхом, а у кого побогаче — старым железом, снятым с брошенных складов в Кодинске. Потом изгородь из лиственничного кругляка в два моих роста, с заострёнными верхушками. Потом Ангара.

Ангара в этом месте широкая и тёмная, почти чёрная, и течёт так тихо, что кажется — стоит. Это неправда. Она очень быстрая, и в ней тонут каждый год. До Оттепели, говорит Устинья, выше по течению стояла плотина, огромная, как гора, а за ней было море. Потом пришла Оттепель, земля под плотиной поплыла, и море ушло вниз по реке за одну ночь. Посёлков, которые стояли ниже, не стало. Подкаменку отстроили заново уже потом, на высоком берегу, те, кто уцелел. Устинья была из уцелевших. Ей тогда было тридцать. Сейчас ей семьдесят один.

На воротах сегодня стоял Митька Ерёмин, сын старосты. Он сидел на чурбаке под навесом, зажав между колен ружьё, и строгал что-то ножом.

— Ковалёва, — сказал он и сдвинул шапку на затылок. — Чего несёшь?

— Глухаря.

— Одного?

— И зайца.

— А мне?

— А ты попроси, — сказала я.

Он засмеялся и откинул засов. Митьке восемнадцать, он здоровый и рыжий, и в прошлом году он целую весну ходил за мной следом и звал на вечёрки. Потом выпал снег, и он забыл. В этом году он про меня ничего такого не помнит, и я ему за это благодарна. В Подкаменке так бывает со всеми: каждую зиму начинаешь заново. Кто-то от этого плачет. Кто-то радуется. Митька, например, не знает, что в прошлом мае я разбила ему нос, когда он полез целоваться. В Книге этого нет. Такого в Книгу не записывают.

Я записывать не стала. Я и так помню.

* * *

Посёлок перед снегом похож на растревоженный муравейник. Все куда-то бегут, всё надо успеть. Бабы на мостках у реки полощут бельё, потому что потом вода замёрзнет. Мужики конопатят избы и таскают дрова. Возле коптильни дымно и шумно: там развешивают последнюю рыбу. Но главная работа в Канун не у реки и не у коптильни. Главная работа — в Книжной избе и за каждым столом в каждом доме.

В Канун пишут.

Пишут всё, что надо помнить. Кто тебе должен и сколько. Кому должен ты. Где закопал заначку. Чей ребёнок родился летом, кто умер, кто на ком женился. Как зовут нового пса. Кто в посёлке вор. Кто хороший. Пишут на бересте, потому что бумаги нет, гвоздём или угольком, мелко-мелко. Берестяные листы потом несут Устинье, и она вшивает их в Книгу — огромную, в обложке из лосиной кожи, толстую, как бревно. Книг уже двенадцать. Они стоят в Книжной избе на полке вдоль стены, и это единственное место в Подкаменке, где запрещено топить печь. Там всегда холодно, как в погребе.

А самое важное — то, без чего не проснёшься человеком, — пишут на коже.

Я шла по улице и видела, как дядя Фёдор Брусницын сидит на крыльце с голым плечом, а его жена, тётка Груня, склонилась над ним с иглой. Плечо у него уже было всё в строчках, как страница: синие буквы, мелкие и крупные, ровные и кривые, какие-то совсем выцветшие, какие-то свежие и припухшие. Тётка Груня дописывала новую. Я прочитала, проходя мимо: «Огород за баней наш, Сенька Кутузов врёт».

Я чуть не засмеялась. С Сенькой Кутузовым они спорят про этот огород каждую весну, и каждую весну Сенька говорит, что огород его, и каждую весну у Брусницыных на руке написано, что Сенька врёт. Сенька, кстати, тоже не дурак. У него на руке написано: «Огород за баней Брусницыных мой. Фёдор врёт». Устинья говорит, они воюют за этот огород двадцать два года, хотя ни один из них не помнит, с чего началось. В Книге это тоже есть, но в Книге написано, что огород был ничейный и что лучше бы они его поделили. Никто Книгу в этом месте не читает.

Старые люди в Подкаменке исписаны с ног до головы. У Устиньи нет на теле ни одного чистого места, кроме лица: зарубки на руках, на плечах, на груди, на животе и на бёдрах, сорок лет записей. Лицо писать нельзя, это закон. Лицо — чтобы люди тебя узнавали. Хотя после снега тебя всё равно никто не узнаёт.

У меня две строчки. Люди думают, что так вышло потому, что мама рано ушла и мне некому было колоть. Я не спорю.

Когда я была маленькой и в первый раз спросила маму, почему у меня не так, как у всех, она взяла моё лицо в ладони и сказала очень тихо:

— Потому что ты незабудка. И об этом никто не должен знать. Никто, Вета. Ни Устинья, ни староста, ни твоя лучшая подруга, ни твой будущий муж. Никто. Поняла?

Я кивнула. Мне было пять, и мне казалось, что это красивое слово — как цветок. Незабудки растут у нас по берегам ручьёв в июне, маленькие и голубые, с жёлтой серединкой.

— А если узнают? — спросила я.

Мама долго не отвечала. Потом сказала:

— Тогда за тобой придут.

— Кто?

— Люди в серых куртках.

Больше она ничего не объяснила. Но я запомнила. Я, как вы понимаете, всё запоминаю.

С тех пор каждый год, в ночь Пересказа, я сажусь вместе со всеми, засучиваю рукава и читаю свои руки. Шевелю губами. Морщу лоб. Делаю вид, что вспоминаю. «Ты Вета. Береги Сёму». А потом поднимаю глаза и смотрю на людей вокруг так, будто вижу их впервые.

Я очень хорошо умею так смотреть. Я тренировалась перед зеркалом.

* * *

Наш дом стоит на краю, у самой изгороди, там, где улица упирается в лес. Он маленький, на одну комнату с печью, и крыльцо у него просело на левый угол. Летом я собиралась его поднять и не подняла. Не успела.

Сёма сидел на этом кривом крыльце и рисовал.

Рисует он всё время, сколько себя помнит. То есть сколько я его помню, потому что сам он помнит только последний год. Рисует углём на досках, на бересте, на снегу палкой, пальцем на запотевшем стекле. У него хорошо получается. Лучше, чем у всех в посёлке. Устинья говорит, что, если бы он родился до Оттепели, его бы учили в художественной школе, и что когда-то такие школы были в каждом городе. Я не знаю, правда ли это. Устинья много чего рассказывает про До, но сама уже половину не помнит — по ней видно, как она останавливается посередине фразы и замолкает.

— Привет, — сказала я.

Сёма поднял голову. Ему девять лет. Он тонкий, как стебель, и светлый — весь в маму, у меня-то волосы тёмные. На нём был мой старый свитер, который я ему отдала, и рукава свешивались до кончиков пальцев.

— Привет, Вета, — сказал он вежливо. — Ты кого принесла?

Раньше он звал меня Веткой. Только он один. «Ветка, Ветка, дай конфетку». Конфет у нас отродясь не было, но ему нравилось, как это звучит. Он звал меня Веткой с тех пор, как научился говорить, и ни разу — Ветой. Целых семь лет.

А потом выпал снег.

У детей снег глубже. Так у нас говорят. Взрослые забывают год — от снега до снега. А детей до двенадцати-тринадцати лет иней иногда забирает целиком. Не всех, не всегда. Но часто. Поэтому детям колют зарубки с первого года: имя, мама, папа, дом. Поэтому в Пересказ детей сажают в середину круга, и все по очереди читают им, кто они.

Сёма в прошлом ноябре проснулся пустой, как новая береста. Он не помнил ни меня, ни Устинью, ни посёлка, ни своего имени. Он прочёл свою руку, на которой мама успела написать «Ты Сёма. Вета — твоя сестра», и спросил: «А ты кто?»

И я ответила ему: «Я Вета».

Мне пришлось знакомиться со своим братом заново. Как с чужим. Я рассказала ему про маму. Про то, как он в три года упал в бочку с водой и я его вытаскивала. Про то, как он боялся петуха Брусницыных. Про всё. Он слушал, кивал и верил, потому что на его руке было написано, что я его сестра, а значит, мне можно верить.

Но верить и помнить — разные вещи. За год он ко мне привык. Он меня, по-моему, даже полюбил — как можно полюбить хорошую соседку, которая кормит, лечит и укрывает ночью. Но Веткой он меня больше не зовёт. Я один раз попросила. Он сказал: «Ладно», а потом всё равно забывал. Не так, как забывают от инея. Просто это было не его слово. Его слово осталось там, в той зиме.

— Глухаря и зайца, — сказала я и положила мешок на крыльцо. — Покажи, чего рисуешь.

Он повернул ко мне доску. Там была река. Ангара, наш берег, лодки у мостков, а над рекой — большая птица с длинной шеей и распахнутыми крыльями, как журавль, только какая-то угловатая и неправильная.

— Это кто?

— Не знаю, — сказал Сёма. — Приснилось.

Он закашлялся. Кашель у него был плохой — сухой, мелкий, как будто что-то рвётся внутри. Он согнулся, прижал к губам рукав. Я села рядом и положила ладонь ему на спину и ждала. Под свитером торчали лопатки, и сердце колотилось часто-часто, неровно, как у пойманной птицы. Когда он выпрямился, губы у него были синеватые. Не сильно. Но были.

— Ты пил отвар?

— Пил.

— Весь?

— Почти.

— Сёма.

— Он горький, — сказал Сёма и посмотрел на меня так, что я не смогла на него злиться. Я и раньше не могла. Это у него тоже осталось — то, как он смотрит. Иней этого не забрал.

* * *

Фельдшер Пахомыч сказал мне в сентябре то, что я и так знала. У Сёмы больное сердце. С рождения. Там какая-то дырка между частями сердца, которая должна была зарасти и не заросла. Пока он был маленький, это было не страшно. Теперь он растёт, а дырка — нет, и сердцу тяжело.

— Это лечится, — сказал Пахомыч. — Лечилось. До Оттепели такое зашивали детям каждый день, Вета. Это не сложная операция. Не самая сложная.

— А сейчас?

Он снял очки и долго протирал их краем рубахи. Очки у него старые, перемотанные проволокой, одно стекло треснуто.

— Сейчас — только в Куполе.

— А без операции?

— Без операции, — сказал Пахомыч и надел очки обратно, — я бы сказал, год. Может, два. Если повезёт и зима будет мягкая.

Зимы у нас мягкими не бывают.

Я тогда вышла от него и пошла в лес, далеко, до самой Кривой сопки, и сидела там до темноты. Думала. Купол — это Новосибирск. Это шестьсот с лишним километров отсюда по прямой, а по прямой у нас никто не ходит. В Купол не пускают никого из Беспамятья, кроме тех, кого забирают Сборщики. А тех, кого забирают, в Купол привозят как зимников и при въезде стирают им всё, что осталось. Так говорят. Говорят, зимники работают на фабриках и в теплицах, и им хорошо, потому что у них тепло и еда и они не знают, что когда-то жили по-другому. Говорят, они даже счастливы.

Я не знаю, правда ли это. Никто не знает. Из Купола никто не возвращался.

Я тогда сидела на Кривой сопке и думала, что, может быть, это не так уж плохо. Сёма всё равно меня не помнит. Если его заберут, он забудет ещё раз — и что? Зато ему зашьют сердце. Зато он будет жить.

А потом я представила себе, как он стоит где-то в белом тёплом коридоре, в чистой одежде, взрослый, и к нему подходят и говорят: «У тебя была сестра», а он отвечает: «Какая сестра?» Вежливо. Как говорит мне: «Привет, Вета».

И я заплакала первый раз с того дня, как ушла мама.

* * *

Вечером я пошла к Устинье. С глухарём.

Книжная изба стоит в середине посёлка, рядом с колодцем, и рядом с ней есть ещё одна изба — жилая, маленькая, где Устинья живёт. В Книжной она только работает. Когда я вошла, Устинья сидела за столом при лучине, в двух платках и в овчинной безрукавке, и вшивала в Книгу новые листы. Перед ней лежала стопка бересты, и она брала лист, читала его, водя пальцем, иногда что-то бормотала, потом прокалывала шилом три дырки по краю и протягивала в них суровую нитку.

— Ветка, — сказала она, не поднимая головы. — Глухаря принесла? Слышу, что глухаря.

Она одна называет меня Веткой. Не знаю, откуда она это взяла. Может быть, от мамы. Может, из Книги. А может, сама придумала. Я никогда не спрашивала.

— Глухаря.

— Клади в сенях. Как Сёма?

— Кашляет.

Устинья подняла голову. Лицо у неё маленькое, коричневое и сморщенное, как сушёное яблоко, а глаза светлые и яркие, как у ребёнка. Тело под платками всё исписано, а лицо чистое. Иногда мне кажется, что Устинья — сама как Книга, и всё, что в ней важно, спрятано под одеждой.

— Садись, — сказала она.

Я села на лавку.

— Пахомыч ходил ко мне, — сказала Устинья. — Говорил про Сёму. Я записала.

Она перевернула несколько листов и показала мне. Мелкий, острый почерк, похожий на следы птичьих лапок: «Сёма Ковалёв, 9 лет. Сердце. Нужен Купол. Год-два. Пахомыч, 21 сент.».

— Зачем? — спросила я.

— Затем, что, если я провалюсь этой зимой, кто-то должен знать. Ты-то, конечно, прочитаешь свою руку, увидишь «Береги Сёму» и будешь беречь. А как беречь, и от чего, и сколько у тебя времени — это кто тебе скажет? Рука?

Я промолчала.

Устинья смотрела на меня долго, и мне стало неуютно. У неё такой взгляд, как будто она читает тебя, как бересту.

— Ты в этом году сколько написала? — спросила она.

— Чего?

— В Книгу. Сколько листов принесла? Ни одного. И в прошлом году — ни одного. И в позапрошлом. — Устинья постучала пальцем по столу. — Двенадцать лет я тебя записываю, Ветка, а ты сама ни разу не принесла мне ни листочка. Все приносят, даже Митька Ерёмин, который не умеет писать, — и тот приносит, ему мать пишет. А ты нет.

У меня внутри всё похолодело.

— Мне нечего писать, — сказала я. — Живу и живу.

— Ага, — сказала Устинья. — И руки у тебя чистые.

— Мама не успела.

— Ага, — сказала Устинья снова. Она взяла следующий лист бересты, прочла его и стала прокалывать шилом. — А в позапрошлом году, — сказала она, не глядя на меня, — из третьей Книги за этот год пропала страница. Из ноябрьских. Кто-то вырезал ножом, аккуратно, по самому корешку. Я сначала думала — мыши. Потом посмотрела: нет, не мыши. Ножом.

Я не дышала.

— Я в позапрошлом году, — продолжала Устинья, — сама ничего не помню, сама понимаешь. Год — от снега до снега. Что там было в той странице, я не знаю. Но я пересчитывала листы. Я все листы пересчитываю, каждую зиму, и числа пишу на внутренней стороне обложки. Так вот, в ноябре позапрошлого года листов было на один больше.

Она подняла на меня глаза.

— А кто в Подкаменке, кроме меня, ходит в Книжную избу и сидит тут вечерами?

Я встала.

— Мне пора. Сёма один.

— Сядь, — сказала Устинья.

Я села.

Мы молчали. Лучина потрескивала. В углу скреблась мышь. Устинья положила шило.

— Я старая, — сказала она наконец. — Я провалюсь, может, этой зимой, может, следующей. Кто будет вести Книгу? Кто будет её читать? Не Митька же. Мне всё равно, Ветка, что ты там вырезала. Не моё дело. И кто ты есть, мне тоже всё равно. Но ты бы подумала. Нельзя всю жизнь сидеть с чистыми руками и делать вид. Однажды тебе это аукнется.

— Я не понимаю, о чём ты, — сказала я.

Устинья вздохнула.

— Ну и ладно, — сказала она. — Иди. Глухаря спасибо.

Я ушла. На улице было уже почти темно, и по небу с северо-запада ползла полоса, лиловая с серым. Не туча ещё. Но где-то там, за кряжем, она собиралась.

* * *

Есть ещё одна вещь, которую в Подкаменке помню только я.

Я не люблю о ней думать. Я её запираю. Как Устинья запирает Книжную избу на ночь — на тяжёлый засов, и ещё подпирает дверь поленом. Но в Канун, когда небо становится таким, как сейчас, засов не держит.

Это было два года назад. В ноябре. Я вырезала про это страницу из Книги, потому что в этой странице было написано такое, за что Сборщики, если бы прочли, сожгли бы весь посёлок. А Сборщики читают наши Книги. Каждый раз, когда приходят.

Больше я ничего про это не скажу. Пока.

* * *

Дома Сёма уже спал на печи, свернувшись, как кошка, и я долго стояла и слушала, как он дышит. Неровно. С присвистом. Потом я ощипала глухаря, разделала зайца и поставила вариться бульон на утро. Потом села у окна точить нож и смотрела в темноту, туда, где за изгородью под высоким берегом текла Ангара.

На реке было тихо.

Потом — уже за полночь, когда я легла и почти заснула, — над рекой раздался звук. Низкий, долгий, хриплый, похожий на рёв лося, только в сто раз сильнее. Звук прокатился по воде, ударился о сопки на том берегу и вернулся обратно, и в доме задрожало стекло.

Сёма проснулся и сел на печи.

— Что это? — спросил он испуганно.

Я уже стояла у окна. Внизу, на чёрной воде, двигался огонь. Два огня — белый и красный, — а между ними огромная тёмная тень, длинная, угловатая, с высоким носом, как шея у птицы.

— Это пароход, — сказала я. — Спи.

Но я знала, что это за пароход. Его знают по всей Ангаре. Он приходит каждую осень, перед самым снегом, и уходит с десятиной. Он называется «Стерх». Белый журавль.

Сёма, который ничего не помнил, нарисовал его вчера на доске. Ему приснилось.

Гудок раздался ещё раз. Во всех домах начали зажигаться огни.

Пришли Сборщики.

Глава 2. Серые нашивки

Сборщики не сходят на берег ночью. Это все знают. Ночью «Стерх» стоит посреди реки на якоре, с погашенными огнями, кроме двух — белого и красного, — и с палубы светят прожекторы. Лучи ползают по берегу медленно, как пальцы слепого, и ощупывают изгородь, крыши, мостки, лодки. Ощупывают окна. Кто встанет к окну, того высветит, и свет ударит в глаза так, что потом долго плавают зелёные пятна.

Я к окну больше не подходила. Сидела на полу у печи, прислонившись к ней спиной, и держала Сёму за руку. Он не спал. Я рассказывала ему про «Стерх» — шёпотом, всё, что знала.

Что это старый ледокол, ещё из До. Что раньше он ходил по Енисею, а потом его переделали под Державу: обшили бронёй, поставили на нос пулемёт, а на корму — вертушку, маленький вертолёт, который садится прямо на палубу. Что на нём сорок человек команды и человек двадцать Сборщиков. Что приходит он раз в год, в Канун, а уходит через день или два с десятиной.

— А что такое десятина? — спросил Сёма.

— Налог. Держава берёт с каждого посёлка десятую часть. Пушнину, золото, если намыли. Рыбу.

— А детей?

Я замолчала. Он в прошлом году видел, как забирали детей. Он этого не помнит. Но, наверное, на каком-то другом уровне, глубже памяти, где-то внутри всё-таки помнил, раз нарисовал «Стерх».

— Иногда, — сказала я. — Сирот. Тех, у кого нет записей.

— Как это — нет записей?

— Если у ребёнка нет зарубок и его никто не записал в Книгу, значит, он ничей. Тогда его могут забрать.

Сёма подумал и посмотрел на свою руку. Там было написано: «Ты Сёма. Вета — твоя сестра». И ниже, уже моим почерком, кривовато: «Дом — у изгороди, крыльцо косое».

— У меня есть записи, — сказал он.

— Есть.

— Значит, меня не заберут.

— Не заберут, — сказала я.

Он заснул под утро у меня на коленях. А я сидела, смотрела, как ползают по стене бледные пятна прожекторов, и думала про то, что у него, кроме записей, есть кое-что ещё. У него есть сердце с дыркой.

* * *

Утром ударили в рельс у Книжной избы — три раза, потом ещё три. Это значит: все на сход.

Сход у нас на пустыре между колодцем и Книжной избой. Когда я пришла туда с Сёмой, там уже стоял весь посёлок — двести с лишним человек. Стояли тихо. В Подкаменке и в обычный-то день не болтливы, а сейчас даже собаки не лаяли. Только где-то в задних рядах всхлипывала женщина, и её одёргивали.

«Стерх» подошёл к нашим мосткам на рассвете. Мостки у нас ему, конечно, малы — он просто встал рядом, у глубокого места, и перекинул на берег трап. Вблизи он был ещё страшнее, чем ночью. Серый, весь в ржавых потёках, с бронированными плитами по бортам, на которых остались вмятины и чёрные следы, похожие на ожоги. С высокой надстройкой, на которой торчали антенны, прожекторы и тарелки локаторов. На носу под брезентом угадывалась толстая шея пулемёта. А на борту, по броне, — белая краска: журавль с раскинутыми крыльями. Неправильный, угловатый. Точь-в-точь как на Сёминой доске.

Сборщиков было человек пятнадцать. Они шли от реки двумя рядами, и я невольно смотрела на них так, как смотрю на зверя: сколько, как держатся, у кого оружие и где.