Незабудки. Первый снег. Книга первая

Больно было ужасно. Я не дёргалась. Я смотрела в тёмное окно и считала до ста, потом ещё раз до ста. Устинья колола быстро и точно — сорок лет практики, — то и дело вытирала кровь и сажу тряпочкой и колола дальше. Из-под иглы выходили буквы, одна за другой, острые, птичьи.

Когда она закончила, я посмотрела.

Одно слово. Большими буквами, крупнее маминых.

«ДОЙДИ».

Я долго смотрела на него. Потом подняла глаза на Устинью.

— Это ведь не для того, чтобы вспомнить, — сказала я.

— Нет, — согласилась Устинья. — Это чтобы, когда будет совсем худо, ты посмотрела. И вспомнила, что старая дура Устинья в тебя верила.

Она обмотала мне руку чистой тряпицей, завязала узлом. Потом взяла моё лицо в свои сухие маленькие ладони — точно так, как когда-то брала мама, — и сказала, глядя мне в глаза:

— А теперь слушай. Это не на руку, это в голову. Не верь серым. Ни одному. Даже если покажется, что можно. Особенно если покажется.

Я молчала.

— И ещё, — сказала Устинья. — Если найдёшь там Петьку Зуева — скажи ему, кто он. Пашка всю ночь у меня под окном просидел. Просил передать.

* * *

«Стерх» дал гудок на рассвете.

Меня провожал весь посёлок. Это было странно: в обычные дни меня мало кто замечал. А тут стояли все, вдоль всей тропы от Книжной избы до мостков, и молчали. Кто-то трогал меня за плечо, когда я проходила. Тётка Груня Брусницына сунула мне в карман горсть кедровых орехов. Пахомыч — маленький флакончик тёмного стекла: «Это спирт. Для ран, не для пьянки. Поняла?» Митька Ерёмин стоял у мостков, красный, и смотрел в сторону.

Пашки Зуева нигде не было.

Сборщики стояли у трапа двумя рядами. Шмаков — наверху, у поручня, сунув руки в карманы. Он смотрел на меня сверху вниз своими белыми глазами, как смотрят на скотину, которую ведут на борт.

А у самого трапа, с планшетом в руке, стоял Яр.

Я шла к нему по мосткам и всё время думала: смотри. Смотри так, как смотришь в ночь Пересказа. Как на незнакомого. Ты его не знаешь. Ты его никогда не видела. Он для тебя Сборщик, ещё один серый, ещё одна нашивка. Ты деревенская девка, которая пятнадцать снегов не помнит, что было в прошлом году.

Я остановилась перед ним.

Вблизи он оказался выше, чем я помнила. Или я забыла, какой он высокий. Нет, я не забываю. Просто тогда он всё время лежал, или сидел, или сутулился у печки, а сейчас стоял прямо, по-военному, и я едва доставала ему до подбородка. Лицо у него стало жёстче. Скулы острее. Губы плотно сжаты. Чистая кожа без единой строчки. И в правом виске — металлический кружок «записи», которого два года назад не было. Тогда на этом месте был свежий розовый шрам. Видимо, старую «запись» иней сжёг, и ему поставили новую.

Шрам над бровью — мой — был на месте.

— Имя, — сказал он, не поднимая глаз от планшета.

Голос был тот же самый. Вот этого я не ожидала. Я думала, что готова ко всему, а к голосу оказалась не готова. Низкий, чуть хрипловатый, с привычкой растягивать гласные. Тот же. Это было как удар под дых.

— Ковалёва, — сказала я. — Вета.

— Возраст.

— Семнадцать.

— Посёлок Подкаменка, — сказал он сам себе, тыча пальцем в планшет. — Руки.

Я протянула ему обе руки ладонями вверх, как положено. Он взял моё правое запястье — пальцы у него были холодные, в перчатке без пальцев, — повернул к свету и прочёл:

— «Береги Сёму». Кто такой Сёма?

— Брат. Вы его вчера забрали. В медицинский список.

Он поднял глаза. Первый раз посмотрел мне в лицо.

Глаза у него были тёмные, почти чёрные, как Ангара осенью. Я смотрела в них, а он смотрел в меня — секунду, две. Я считала. На третьей секунде у него едва заметно дрогнули брови, и между ними легла складка, будто он что-то искал и не мог найти. Как человек, который вошёл в комнату и забыл, зачем пришёл.

На четвёртой секунде складка исчезла.

— Значит, будете беречь, — сказал он ровно и отпустил мою руку. Взял левую. Прочёл: «Ты Вета». Потом увидел тряпицу ниже, отогнул её край. Кожа под ней вздулась, покраснела, буквы проступали сквозь сукровицу.

— Свежая.

— Вчера.

— «Дойди», — прочёл он. Помолчал. — Хорошее слово.

Он отпустил мою руку, что-то отметил в планшете и мотнул головой в сторону трапа:

— Проходите. Каюта номер шесть, нижняя палуба. Вас проводят.

Я прошла мимо него и поднялась по трапу. Я не обернулась. Ни разу. Мне хотелось обернуться так, что болели глаза, но я не обернулась. Вот и всё, о чём я могла думать, пока шла по гулкой железной палубе вслед за курносым веснушчатым Сборщиком, тем самым, который вчера упирался мне ладонью в грудь: я не обернулась. Я молодец. Я справилась.

Только у самого люка, ведущего вниз, я позволила себе посмотреть на берег. На Подкаменку. На дым над крышами, на изгородь, на тёмную полосу леса за ней.

У изгороди, на отшибе от всех, стоял Пашка Зуев. Он стоял, обхватив себя руками, и смотрел на «Стерх». Не на меня. На «Стерх». Туда, где был его брат.

Я подняла руку. Пашка не ответил.

* * *

Каюта номер шесть оказалась железным ящиком шага на три в длину и на два в ширину. Металлическая койка, привинченная к стене. Ведро в углу. Над койкой — иллюминатор, круглый, мутный, с толстым стеклом и наваренной снаружи решёткой. Дверь тоже железная, с окошком-заслонкой. Когда она за мной закрылась, в замке дважды повернулся ключ.

Я села на койку и долго сидела не двигаясь. Под ногами гудело и вздрагивало: «Стерх» запускал машины. Потом пол чуть накренился, и в иллюминаторе медленно поплыл берег. Наши мостки. Наши лодки. Высокий обрыв с изгородью. Крыши. Дым.

Потом всё это ушло за край иллюминатора. Осталась только река и тот берег — тёмный, лесистый, бесконечный.

Я отвернулась.

И тогда услышала за стеной кашель.

Сухой, мелкий, рвущийся. Я узнала бы его из тысячи. За железной переборкой, в соседней каюте, в полуметре от меня, кашлял Сёма.

Я прижалась к переборке щекой. Металл был холодный и мелко дрожал от машин. Кашель прекратился. Я слышала — или мне казалось, что слышу, — его дыхание. Неровное. С присвистом.

Я подняла руку и постучала костяшками пальцев. Тук. Тук-тук. Тук. Тук-тук-тук.

Это наша старая игра. Из До — из того времени, которого он не помнит. Когда он был совсем маленький и боялся засыпать один, я ложилась на лавку у другой стены и стучала ему так. А он отвечал. Всегда одинаково: тот же ритм, задом наперёд. Тук-тук-тук. Тук. Тук-тук. Тук. Это значило: «Я здесь». Он придумал это сам, в четыре года. Потом он стучал так каждую ночь, пока ему не исполнилось восемь.

А потом выпал снег, и больше он не стучал. Я пробовала прошлой зимой несколько раз. Он не понимал. Он спрашивал: «Это что, Вета?»

За переборкой было тихо. Только машины гудели.

Я закрыла глаза. Глупо, конечно. Глупо было и пробовать.

Тук-тук-тук. Тук. Тук-тук. Тук.

Я открыла глаза.

Тихо, неуверенно, будто рука сама — не голова, а рука — вспомнила то, что голова давно забыла.

Я сидела, прижавшись лбом к холодному железу, и ревела — беззвучно, по-настоящему, впервые за три года, — пока за стеной снова не закашляли.

* * *

Потом, уже в сумерках, когда «Стерх» шёл вниз по реке и в иллюминаторе плыли тёмные сопки, за моей дверью остановились шаги. Двое.

— ...Шестая — Подкаменка, — сказал голос, который я знала лучше всех голосов на свете. — Ковалёва. Охотница. Лук, обрез, нож. Пашка Зуев, которого они первым называли, — пустышка, а эта — из лучших, что мы видели на Ангаре. Ставлю на неё.

— Ставь, — сказал второй голос, и я узнала Шмакова. Ленивый, негромкий. — Мне-то что.

Пауза.

— Странная она, — сказал Яр.

— Чем?

— Не знаю. — Он помолчал. — Смотрит так, будто мы знакомы.

Шмаков засмеялся — коротко, без веселья.

— Они все так смотрят, А-семнадцатый. На тебя бабы всю жизнь так смотрят. Пошли, ужин стынет.

Шаги удалились.

Я сидела в темноте, обхватив колени, и смотрела на свою левую руку. Под тряпицей пульсировало и жгло свежее слово.

«Дойди».

Глава 4. Вниз по Ангаре

Утром мне принесли кашу.

Её принёс не курносый и не Шмаков. Я услышала, как в замке повернулся ключ, как открылась железная дверь, и подняла голову с койки — и увидела Яра. Он стоял в проёме с миской в одной руке и жестяной кружкой в другой, и вид у него был такой, будто это поручение ему очень не нравится.

— Завтрак, — сказал он и поставил миску на пол у порога. Рядом кружку. — Ведро вынесут в полдень. Прогулка на палубе — час, после обеда. Вопросы?

Я села на койке.

— Где мой брат?

— В седьмой каюте. Рядом.

— Я знаю, что рядом. Я его слышу. Можно мне к нему?

— Нет.

— Почему?

— Потому что медицинский список и участники Перегона содержатся раздельно, — сказал он ровно, как будто читал. — Таков порядок.

— А что будет с ним дальше?

Он помолчал. Потом, вместо того чтобы уйти, прислонился плечом к дверному косяку. Я заметила это: он мог бы уйти. Он остался.

— На Стрелке, в Лесосибирском порту, медицинский список пересаживают на поезд, — сказал он. — Бронепоезд «Енисей». Через двое суток он будет в Новосибирске. Вашего брата прооперируют в Центральном госпитале. Там хорошие хирурги, лучшие в Державе.

— А потом?

— Потом он поправится.

— А потом? — повторила я.

Он посмотрел на меня. Опять эта складка между бровей — едва заметная, на секунду.

— Вы всегда задаёте один вопрос три раза?

— Только когда мне не отвечают.

Уголок его рта дёрнулся. Не улыбка. Тень улыбки. Я её знала. Два года назад, в зимовье, он так улыбался, когда я в первый раз показала ему, как обдирать белку, и он порезал себе палец и сделал вид, что совсем не больно.

— Дальше его определят, — сказал он. — Если родственников в Куполе нет — в детский интернат. Потом — на работу, по способностям.

— Зимником.

— Это называется «трудовой резерв».

— А память ему сотрут?

— Ему девять, — сказал Яр. — После прошлого снега у него, судя по записи медика, почти ничего не осталось. Стирать особенно нечего.

Он сказал это без злости. Даже как будто бы мягко. Как говорят о погоде. И я поняла, что он действительно так думает. Что для него это правда: стирать нечего. Мальчик без памяти — чистый лист. Что с него взять?

Я смотрела на него. Он смотрел на меня.

— Почему вы на меня так смотрите? — спросил он вдруг.

Сердце у меня ухнуло вниз, как ведро в колодец. Но я ведь тренировалась. Перед зеркалом. Годами.

— Как?

— Как будто считаете что-то.

— Я никогда не видела человека без строчек так близко, — сказала я. — В посёлке все исписанные. А у вас ничего. Странно. Как будто вы голый.

Он моргнул. Потом опять дёрнулся уголок рта.

— Нам не нужно писать. Мы помним.

— Всё?

— Всё.

— Откуда тогда шрам? — спросила я и кивнула на его бровь.

Я не собиралась спрашивать. Само вырвалось. Я тут же пожалела, но было поздно.

Он машинально поднял руку и коснулся шрама кончиками пальцев. Я заметила: жест был привычный. Он делал это часто, сам того не замечая.

— Пустые, — сказал он. — Два года назад, на Ангаре, недалеко от ваших мест. Рейд. Отряд попал в засаду. Меня ранили, и я несколько суток пролежал в тайге, пока свои не нашли. Потом всю зиму — в госпитале в Куполе.

Он сказал это легко и спокойно. Как правду. Как то, что он помнит.

Всю зиму — в госпитале.

У меня в ушах зашумело, как бывает, когда нырнёшь в Ангару слишком глубоко. Я видела его лицо, видела, как шевелятся его губы, но не слышала. Перед глазами было другое: зимовье, лучина, его руки на моих руках, когда он показывал, как держать нож, чтобы не соскальзывал. Апрель. Ангара, вздувшаяся, серая. Льдины, которые лезут друг на друга с грохотом и треском, как живые. Мы стоим на высоком берегу, и он держит меня за руку, и говорит...

В госпитале. Всю зиму.

— ...ешьте, пока не остыла, — сказал он и выпрямился. — Через полчаса заберу миску.

Дверь закрылась. Ключ повернулся дважды.

Я сидела, глядя на железную дверь, и вдруг поняла, что сжимаю край койки так, что побелели пальцы. Я разжала руки. Взяла миску. Каша была овсяная, на воде, чуть тёплая, без соли.

Я съела её всю. Мне нужны силы. Устинья сказала: «Дойди». Я дойду.

А ему придётся вспомнить. Не знаю как. Но придётся.

* * *

«Стерх» шёл вниз по Ангаре трое суток.

Он шёл медленно, днём и ночью, обходя мели и острова, и каждые несколько часов причаливал к очередному посёлку. Гудок. Тишина. Шаги Сборщиков по трапу. Через несколько часов снова шаги, тяжелее, — когда несли десятину. Иногда детский плач. И снова гудок, и пол под ногами снова начинал дрожать.

Я научилась различать звуки. Тяжёлые мешки с рыбой. Тюки пушнины — шуршат и почти ничего не весят. Звонкий стук ящиков с золотым песком. Детские шаги — лёгкие, неуверенные, иногда босые по железу. И ещё одни — твёрдые, решительные или, наоборот, нерешительные, шаркающие, — по одному на каждый посёлок. Их уводили в каюты дальше по коридору. Восьмая. Девятая. Десятая.

Перегонщики.

К концу первых суток нас было пятеро. К концу вторых — девять.

Прогулку давали раз в день, после обеда. Нас выводили на кормовую палубу всех вместе, и мы ходили по кругу вдоль борта, огороженного леерами, под присмотром троих Сборщиков с автоматами. Ветер на реке был ледяной, он задувал под куртку и пробирал до костей. Вокруг расстилалась Ангара — широкая, тёмная, вся в мелкой ряби, и над ней, по обоим берегам, бесконечно тянулась тайга, рыжая от лиственниц, чёрная от елей.

Я ходила по кругу и смотрела на других. Как на зверей. Сколько, какие, у кого что.

Первую я заметила сразу, ещё в первый день, потому что её трудно было не заметить. Она шла передо мной по кругу и всё время оглядывалась, и стоило мне поймать её взгляд, как она тут же заговорила:

— Ты откуда? Я из Мотыгино. Ты из Подкаменки? Я видела, как тебя грузили. Тебя весь посёлок провожал, вот это да. А меня никто не провожал, только мамка, и то до мостков, потому что у неё младенец и ей некогда. Меня Лёля зовут. Лёля Сафонова. А тебя?

— Вета.

— Вета! Красиво. Это от чего — Виолетта? Или Иветта?

— Елизавета.

— А, — сказала Лёля разочарованно. — Ну всё равно красиво.

Ей было шестнадцать, но выглядела она на четырнадцать — маленькая, худая, с круглым веснушчатым лицом и двумя косами цвета соломы. Глаза у неё были светлые, распахнутые и всё время блестели, будто она вот-вот заплачет — или засмеётся, тут не угадаешь. А руки... Руки у неё были исписаны до локтей. Я увидела это, когда она поправляла рукав. Мелко, густо, в несколько слоёв, разными почерками и разной сажей. Ей было шестнадцать, а записей было как у сорокалетней.

Она заметила, что я смотрю.

— Это я сама, — сказала она чуть смущённо. — Я всё записываю. Всё-всё. Мамка говорит, что я дура и скоро места не останется. А я боюсь забыть. Знаешь, как страшно — проснуться и не помнить? Ты ведь тоже просыпаешься. Тебе тоже страшно?

— Страшно, — сказала я.

— Вот! — обрадовалась Лёля. — А у тебя всего три строчки. Как ты так живёшь? Я бы не смогла.

— Привыкла.

— А «Дойди» — это тебе кто написал?

— Бабушка, — сказала я. Устинья мне, конечно, не бабушка. Но так проще.

— Хорошая бабушка, — сказала Лёля серьёзно. — Мне бы тоже такое написать. Я как раз думала, что себе написать перед Перегоном. Ты не знаешь, что там пишут?

— Не знаю.

— Я тоже не знаю, — вздохнула Лёля. — Мамка сказала: пиши «Не верь никому». Но это скучно. Все так пишут.

Она болтала весь час прогулки. Я почти не отвечала, но ей, кажется, этого и не требовалось. Ей нужно было, чтобы кто-то шёл рядом и слушал. Я шла рядом. Мне было не жалко.

Мне было жалко её. Вот это было плохо. Это было очень плохо. Потому что я смотрела на её тонкие руки, на её косички, на её мокрые блестящие глаза и прикидывала, как прикидываю всегда: сколько она протянет в тайге? Неделю? Три дня?

Я не хотела этого знать.

* * *

Второго перегонщика, которого я запомнила, подняли на борт на третий день, на Стрелке.

Стрелка — это место, где Ангара впадает в Енисей. Енисей больше Ангары втрое, и вода у них разная: ангарская — тёмная и прозрачная, а енисейская — мутная, желтоватая, и там, где они сливаются, по реке на много километров тянется граница, будто кто-то провёл по воде линию. До Оттепели здесь был город, Лесосибирск, большой, с лесопилками и портом. Теперь от него осталась пристань, обугленные коробки домов вдоль берега и посёлок — тоже Стрелка, — который жил тем, что обслуживал Державу. Здесь был порт, склады, и сюда из Ачинска приходила железная дорога. Здесь «Стерх» сдавал десятину и забирал топливо.

Мы стояли там полдня. Через иллюминатор я видела причал, краны, длинное серое здание пакгауза и рельсы, которые подходили прямо к воде. На рельсах стоял поезд.

Я никогда раньше не видела поезда. Мама рассказывала про них, Устинья рассказывала, но одно дело — рассказы, а другое — когда видишь. Он был огромный. Длинный, тёмно-зелёный, весь в железных листах, склёпанных между собой, с узкими щелями-окнами и угловатыми башенками на крышах вагонов. Впереди — тяжёлая машина, похожая на огромный утюг, с белым журавлём на боку. Над машиной поднимался дым.

На боку первого вагона было выведено краской: «ЕНИСЕЙ».

Я прижалась лицом к стеклу.

Я ждала весь день. Я слышала, как за переборкой кашлял Сёма. Я стучала ему — тук, тук-тук, тук, тук-тук-тук — и он отвечал. Каждый раз. Он, кажется, сам не понимал, почему отвечает, но отвечал. Один раз я услышала сквозь железо, глухо, как из-под воды, его голос: «Кто там?» — и не смогла ответить. Если бы я крикнула «Это Вета!», нас бы услышали в коридоре.

Ближе к вечеру к «Стерху» подвели перегонщика со Стрелки. Я видела его в иллюминатор — он шёл по причалу между двумя Сборщиками и был выше обоих на полголовы. Здоровенный, широкоплечий, в распахнутом бушлате, без шапки, бритый наголо. Шёл он не так, как шли все остальные — сгорбившись, оглядываясь, — а свободно, вразвалку, будто его не на смерть вели, а на гулянку. На причале его провожало человек пятнадцать — все крепкие, все такие же бритые, — и они кричали ему вслед и свистели, а он не оборачивался, только поднял над головой руку со сжатым кулаком.

На его кулаке, на костяшках пальцев, было что-то написано. Я не разобрала что.

Узнала на следующий день, на прогулке. Там было вытатуировано по букве на каждой костяшке: «Б-Е-Р-И».

— Гордей, — представился он, ни к кому в отдельности не обращаясь, когда нас выпустили на корму. — Брагин. Стрелка. Кто тут ещё живой?

Никто ему не ответил. Он оглядел нас всех по очереди — девять человек, — и в его взгляде было то же самое, что во взгляде Шмакова: прикидка. Кто сколько стоит.

На мне его взгляд задержался. Он увидел лук. Обрез на бедре. Нож за голенищем. Как я стою.

Потом он отвернулся и стал смотреть на Лёлю.

— Ты чья такая, мышка? — спросил он лениво.

Лёля попятилась.

— Сафонова. Из Мотыгино.

— Мотыгино, — повторил Гордей, как будто пробуя слово на вкус. — А что у тебя, Сафонова из Мотыгино, в мешке?

— Ничего, — сказала Лёля. — Сухари. Мамка дала.

— Покажи.

Лёля посмотрела на Сборщиков у лееров. Они стояли с автоматами и смотрели на реку. Им было всё равно.

— Покажи, мышка, — сказал Гордей мягко, почти ласково, и шагнул к ней. — Я просто посмотрю. Интересно мне.

Я не собиралась вмешиваться. Честное слово. Я сказала себе ещё вчера: никого не жалеть, ни во что не лезть. Дойди. Береги Сёму. Всё.

Но я уже стояла между ними.

Я не помню, как сделала эти два шага. Просто вдруг оказалось, что Гордей возвышается надо мной, огромный, как медведь, и от него пахнет табаком и рыбьим жиром, а у меня за спиной Лёля тихонько дышит мне в затылок.

— Она сказала — сухари, — сказала я.

Гордей посмотрел на меня сверху вниз. Долго. С интересом.

— А ты кто такая?

— Ковалёва. Подкаменка.

— Подкаменка, — повторил он с тем же выражением. — С луком. Охотница, значит?

— Охотница.

— На кого охотишься?

— На всех, — сказала я. — Кто полезет.

Секунду было тихо. Потом Гордей откинул голову и захохотал — громко, весело, раскатисто, на всю реку.

— Ух ты! — сказал он, отсмеявшись. — Ух ты, Подкаменка. Ладно. Ладно. Мы ещё поговорим. Там, — он махнул рукой куда-то за борт, на берег, на тайгу, — там поговорим. Без этих.

Он кивнул на Сборщиков, развернулся и пошёл по кругу дальше, насвистывая.

Я выдохнула. Руки у меня дрожали. Я сунула их в карманы.

— Спасибо, — прошептала Лёля у меня за спиной.

— Не за что.

— Нет, правда. Спасибо. Можно я с тобой буду ходить? На прогулке? Он ведь не отстанет.

Я хотела сказать «нет». Я должна была сказать «нет».

— Можно, — сказала я.

Краем глаза я заметила, что у лееров, рядом с двумя другими Сборщиками, стоял Яр. Не знаю, когда он подошёл. Он не смотрел на реку, как остальные. Он смотрел на меня, и лицо у него было непроницаемое.

Потом он отвернулся.

* * *

Ночью меня разбудил шум.

Я спала плохо, как все эти три ночи, — урывками, вздрагивая от каждого звука. А тут проснулась сразу и до конца, как от выстрела. Было темно, только в иллюминаторе дрожал жёлтый свет. «Стерх» не шёл — стоял, я это чувствовала по неподвижному полу. Где-то совсем рядом лязгало железо, кто-то кричал команды, шипел пар.

Я вскочила и прильнула к стеклу.

Причал был залит светом прожекторов. Бронепоезд «Енисей» стоял у самой воды, и из его машины валил белый пар, медленно растекаясь над рельсами. Двери одного из вагонов были открыты. От «Стерха» к вагону тянулась цепочка Сборщиков, а между ними шли дети.

Медицинский список. Девять человек, может, десять. Несли на руках младенцев. Вели за руку тех, кто постарше. Кто-то хромал, опираясь на костыль.

Петька Зуев. Я узнала его по костылю. Он ковылял, закусив губу, и Сборщик подталкивал его в спину.

А впереди него — тонкий, светлый, в моём старом свитере, с рукавами до кончиков пальцев...

— Сёма, — сказала я.

Шёпотом. Он не мог меня услышать.

Я ударила ладонями по стеклу.

— Сёма! Сёма!

Толстое стекло, решётка, шум машин, шипение пара. Он не слышал. Он шёл, держась за руку Сборщика, маленький, сутулый, и кашлял — я видела, как вздрагивают его плечи.

Я колотила в иллюминатор кулаками. Потом схватила кружку и стала бить ею. Стекло не поддавалось. Тогда я бросилась к двери и забарабанила в неё:

— Откройте! Откройте! Мне надо... Пожалуйста! Это мой брат! Мне надо попрощаться!

Никто не ответил. В коридоре было тихо.

Я вернулась к иллюминатору. Сёма уже стоял у подножки вагона. Сборщик подхватил его под мышки, чтобы подсадить на высокую ступеньку. И в этот момент Сёма вдруг обернулся. Не на меня. Не на иллюминатор — он не знал, где я. Просто обернулся на «Стерх». На весь этот огромный, серый, железный «Стерх» с белым журавлём на борту. Как будто искал что-то.

А может быть, мне это показалось.

Сборщик поднял его, и он исчез в тёмной двери вагона.

Петька Зуев шёл следом. Сейчас его тоже поднимут, и он исчезнет. И тогда я вспомнила то, что обещала Устинье. Я рывком открыла задвижку на иллюминаторе — у него была форточка, крохотная, в ладонь, которую я нащупала в первую же ночь, — и прижалась к щели губами.

— Петька! — заорала я изо всех сил. — Петька Зуев! Ты Зуев! Пашка за тобой придёт! Слышишь? Пашка придёт! Ты Зуев!

На причале несколько голов повернулись в сторону «Стерха». Петька тоже повернулся. Он стоял, опираясь на костыль, и смотрел, открыв рот, и я не знала, услышал ли он — и понял ли. Потом его подняли в вагон.

Через секунду в мою дверь ударили снаружи так, что задрожали стены.

— Заткнись! — рявкнул кто-то. Не Яр. Кто-то чужой.

Я отпрянула от иллюминатора и закрыла форточку.

Двери вагона задвинулись. Поезд дал гудок — не такой, как у «Стерха», а высокий, пронзительный, как крик. Пар ударил в стороны белыми клубами. И «Енисей» медленно, лязгая, тронулся, набрал ход и ушёл в темноту, туда, где за пакгаузом начинался лес, — на юг. В Купол.

Я долго стояла у иллюминатора, хотя смотреть было уже не на что. Потом пошла к переборке. Положила ладонь на холодное железо.

Постучала.

Тук. Тук-тук. Тук. Тук-тук-тук.

Тишина.

Конечно, тишина. Я знала. Я просто должна была проверить.

* * *

Утром, когда Яр принёс кашу, я не встала с койки.

Он поставил миску у порога, как всегда. Постоял.

— Вы кричали ночью, — сказал он.

Я не ответила.

— Шмаков хотел вас наказать. Лишить прогулки и еды до Красноярска.

— И что?

— Я сказал ему, что перегонщик, которого сутки не кормили, — это плохое шоу. Зрители в Куполе не любят, когда у участников заранее нет сил. Он согласился.